Лилия с погоста

Федор смотрел на него, не мигая. Тяжёлый взгляд прекрасно ощущался даже через зажмуренные веки Коли. Казалось, ещё чуть-чуть, и Гоголь начнет дымиться. Ему очень хотелось открыть глаза и посмотреть: стал ли зрачок Достоевского вертикальным, светится ли фосфором радужка? Но как же он ошибался! Причина такого поведения некроманта заключалась вовсе не в этом… Просто ему жизненно необходимо было сосредоточиться хотя бы на одном из двух Николаев. Голову ломило хуже, чем с похмелья, горло саднило, а по коже то и дело пробегала неприятная, болезненная дрожь. Исходя из вышеописанных причин, «чёртик» был самой меньшей проблемой. — Спасибо, что не упырь, — сказал Федор и раскашлялся. Слабый иммунитет спасовал перед холодным, несмотря на лето, дождём и наградил своего хозяина простудой, причем, похоже, с высокой температурой и надолго. — Брысь отсюда, — держась за виски, только и попросил он. — Немедленно. Гоголя с печки как ветром сдуло. И поздно, ой как поздно, Достоевский вспомнил, что одежда Коли вчера тоже промокла. А сейчас, соответственно, болталась на верёвке, совершенно отказываясь выполнять свои «прикрывательные» функции. Нет, разумеется, он не смотрел. Если только чуть-чуть: вдруг раны не до конца затянулись. Вот и хорошо, что бинты уже снял, зажило всё, значит… Пытаясь избежать стыда, он накрылся одеялом с головой и притворился, что спит. И, конечно, уже не увидел, как якорь прячет алые кончики ушей под волосами и бежит заваривать чай. Всё ещё немного неестественно румяный Коля (но теперь это можно списать на жар от растопленной заново печи) протянул ему горячую кружку. Ответа от затихарившегося под одеялом мага не последовало. Гоголь хотел похлопать его по плечу, но вспомнил, как во время болезни ломит тело, и передумал. Робко отогнул краешек шерстяной ткани и положил прохладную ладонь тому на лоб. «Странно», — немного заторможенно подумал Федор. Ему почему-то казалось, что руки у Николая всегда теплые, почти горячие, но по его телу разливалась упоительная лёгкость, совершенно не похожая на обычные прикосновения ладоней чужих людей, чаще всего потные и неприятные. Касания Гоголя были похожи на задевшее его лоб крыло белоснежной птицы… Или цвета подводных глубин, темного ультрамарина?.. Как тогда эта птица оказалась под водой? А, наверно, это не птица. Точно, это рыбка, та самая, из сказок. Одну такую сказку тогда ещё маленькому Феде рассказывал дедушка. В ней говорилось о юноше, который хотел предложить своей прекрасной возлюбленной, живущей в дальней деревне, руку и сердце, и уже поехал осуществлять эту мечту, но совсем забыл про кольцо. Опечаленный, он присел на берегу чистой быстрой речушки. Вдруг из неё выплыла маленькая, серебристая рыбка с мудрыми человеческими глазами. Она дала ему кольцо из затонувших сокровищ, но впредь юноша и его семья никогда не должны были есть рыбу. Красавица согласилась стать женой молодцу, и вскоре у них должна была родиться доченька, но тут женщине страсть как захотелось рыбы. Не сказав мужу, она послала рыбаков поймать хоть одну. Они поймали. Ту, что была с мудрыми человеческими глазами. И когда настало время красавице разродиться, приняла она из рук повитухи мертвую рыбёшку, а колечко на ее пальце обернулось сухой рыбьей чешуей и ссыпалось на пол. После такого грустного конца Федя всегда плакал, а дедушка гладил его по плечам и приговаривал, мол, ничего, все там будем. «Кто раньше, кто позже — всех Стрелки заберут. Вот и увидишься со своей рыбкой ненаглядной… Ну не плачь, не плачь. Мне старушка моя голову оторвёт, если увидит». Потом всегда приходила бабушка, ругала мужа на чём свет стоит, прогоняла кухонным полотенцем в комнату, чмокала морщинистыми губами мальчика в лоб и накрывала одеялом. А потом долго сидела рядом, иногда вязала что-то, иногда шила, изредка проводя ссохшейся рукой по щеке ребенка… Почти как сейчас. Ощущения точно те же: пылающий разум успокаивается, мысли принимают более спокойный, упорядоченный вид. Не мерещатся больше ни птицы, ни рыбы, ни полузабытые сказки. — Чего тебе, Фитюлька? — спросил он, не торопясь открывать глаза и возмущённо смахивать руку. Ещё немножечко, пожалуйста, ещё немножечко… — Я тебе чай принес, — смущённо сказал тот, не спеша убирать руку да и отходить дальше. Не без ехидства добавил, наклоняясь к самому уху Достоевского: - Чёртик мой. Это было произнесено тихо-тихо, в самую темную макушку, донельзя интимно… Краска медленно переползла с лица на шею некроманта. Он поднялся, одной рукой упираясь в довольно жёсткий матрас, а второй хватаясь за голову, разболевшуюся от такого стремительного подъема. — Спасибо, — ни в склад ни в лад буркнул он, принимая горячую чашку. Обжигающий губы, язык, а также все остальные контактирующие с ним части чай помог ему почувствовать себя человеком. Благоухая мятой, которую щедро добавил Гоголь, он слез вниз и начал одеваться. — Ты куда? — удивлённо спросил Николай. — В лес, — мрачно ответили ему, надевая левый сапог. — Зачем? — На работу, — поправляя правый. То, что было в руках у Коли, спешно легло на стол, дабы не полететь в чью-то дурную башку. — В таком состоянии?! У тебя сильный жар! Его благополучно проигнорировали, а заступить ему дорогу якорь не посмел. Только тоскливо посмотрел на свои сапоги, но Достоевский предугадал его мысли: — Не таскайся за мной. Там дождь, а твоя помощь мне не понадобится. Он накинул капюшон и вышел в серое марево, которое по ошибке назвали днём. За последующие несколько часов Гоголь весь извёлся. Посуда сверкала; пол пародировал царские зеркала; найденные на чердаке, — где тоже не было ни пылинки, — клубок и спицы увлекли ненадолго. Отбросив недовязанную варежку, он уверенно вскочил и начал одеваться. Не погонит же его Федор обратно, когда увидит. «Это если увидит, — копошилась в мозгу неприятная мыслишка. — Может, его уже и нет…» Подобные размышления Николай старательно загонял в самый дальний угол самой поганой метлой. Не-ет уж, он-то точно знает, что с чёртиком его всё в порядке, если не брать во внимание отсутствие инстинкта самосохранения. «А вдруг он сошёл с ума!» — истерили тараканы. Метла ещё раз пошла в дело. Со вздохом Коля поправил плащ и вышел в плотную стену дождя, который и не думал прекращаться. Лес — это, вообще, очень красивое место. Вот только не тогда, когда идёшь по нему в ранних из-за погоды сумерках, особенно кого-то разыскивая, обводя взглядом каждую берёзку, каждый кустик, каждый трупик… Так. В ландшафт это определенно не вписывалось. Потрясенный Николай подошёл ближе, проверил у тела пульс. Нет, точно. Труп. Якорь перевернул его на спину и наконец смог рассмотреть лицо. Дождь смывал грязь с бледного и холодного точно мрамор лица старосты деревни.