Лилия с погоста

Капюшон упал куда-то вниз, и дождь стекал по лицу, по шее, по мокрой, отяжелевшей одежде, но Гоголю было всё равно. Холод исходил от плеч мертвеца, оказавшихся просто ледяными. Видимых повреждений на теле не было, разве что на лице… По нему — от виска, через челюсть и дальше, теряясь в воротнике рубахи, — тянулась причудливая черная вязь. Казалось, ее рисунок донельзя хаотичен, как скошенное сено, смётанное в стог, но если приглядеться, то из беспорядочных линий выплывали фигуры, образы, как в дешёвом ярмарочном балагане с неумехой-гадалкой. Но такую утонченную «игрушку» сумел бы создать только мастер своего дела. И он имел знания, способные запросто убить человека; изворотливость, чтобы это скрыть и скрыться самому; хитрость, позволившую ему обмануть самого старосту… Чувство безысходности и паники на лице трупа невозможно было передать словами. — Кто же это сделал? — неверными губами прошептал Николай. — Это не мог быть человек… Это чудовище. Чудовище, чудовище! Он отполз по грязи от трупа, истерично шепча это слово, оказавшееся довольно необычным на вкус. «Чудовище, чудовище, чудовище… Его убил не человек, его убило чудовище…» Якоря било крупной дрожью. Результаты подобных ритуалов он видел в далёком, ещё не сожённом детстве. Вот только тогда эти рисунки были на коже отъявленных разбойников, чьи трупы вскоре повесили на верстовых столбах. В народе такие метки прозвали «гравюрами смерти», милосердно и лирично описывая весь тот кошмар, который они с собой приносили. В теле с «гравюрой» больше не было души, ее забирала черная змея, поначалу неспешно расползающаяся по телу, но совсем скоро предоставляющая смерти прекрасный, просторный мольберт. Костлявая дама невидимой рукой касалась метки, завороженно рисуя на ней цветы и заставляя жертву вопить и корчиться от боли, пронизывающей все её кости, все связки, от первой и до самой последней лопнувшей жилки. К тому моменту, как Смерть заканчивала с творчеством, некоторые счастливчики были уже давно мертвы, но многие, слишком многие доживали до последней минуты пытки, жадно делая глотки из кубка с жизненной силой, не замечая, что вместо горла жидкость стекает к корням распускающихся черных цветов. Этот способ убийства пару десятков лет назад, — ещё когда Коле не было и десяти, — запретил главный некромант. Он самолично повелел сжечь все книги, в которых хоть словом упоминался этот ритуал. По всему царству ходили стражники и некроманты, обыскивали дома, у кого находили запретные книги — сжигали вместе с избами и людьми. Города, деревни и поселки пропитались гарью и запахом чада от кожаных фолиантов. Тогда-то в их деревню и пришел старый некромант из рода Достоевских… Внезапно его что-то отвлекло, заставило интуитивно перевести взгляд на край прогалины, на стоящего в нескольких саженях человека. Федор стоял, прислонившись к дереву. Дождь обильно поливал и без того мокрые волосы. На его обычно бледных скулах горел лихорадочный румянец, глаза были мутные, странного лилового оттенка. Плащ еле держался на плечах, норовя вообще с них свалиться. Он двинулся было к Николаю, но пошатнулся и схватился за растущую рядом березу. — Ты уже видел?.. — голос больше походил на предсмертный хрип. Достоевский, справившись с дурнотой, быстро шагнул к Коле, рывком поднял его на ноги: — Ты видел?! Глаза его пылали сумасшедшим огнем, в котором заживо горели все ранее зажатые, подавленные эмоции, теперь рвущиеся наружу. Но самым страшным, пожалуй, было не это. В углах глаз собирались и быстро-быстро катились по щекам мелкие слезы. — Они пришли, — довольно прошептал некромант, после чего отстранился и внезапно улыбнулся, как самый настоящий безумец. — Они уже пришли. — К-кто? — безуспешно пытаясь унять дрожь, спросил Гоголь. Сначала «гравюра», теперь помешанный маг окончательно выбили его из колеи. — Федь, ты бредишь, пойдем домой. Тот расхохотался, не пытаясь сдерживать ни слез, ни страха. Он подставил лицо под непрекращающийся ливень и смеялся, захлебываясь в холодной воде. Эта картина безумия, истинного сумасшествия окончательно убедила Колю в том, что Федор попросту бредит. Мысли о безумии он старательно отгонял. Подошёл к некроманту, одной рукой накинул ему капюшон, другой поддерживая за плечи. — Пойдем домой, чертик мой, — вздохнул он и мягко улыбнулся, но едва ли Достоевский — в его-то состоянии — это заметил. Маг прижался к нему боком, позволяя вести себя, куда душе Гоголя угодно. Но пройдя несколько шагов, Достоевский вдруг остановился и высвободился из захвата, встал напротив, чуть склонив голову к плечу. — Ты милый, — после томительной минуты ожидания вынес вердикт он. — И красивый. Очень. — Пошли уже, — поморщился Николай, стараясь убедить себя, что это всего лишь болезненный бред. — Сколько ж можно под дождем мокнуть. — Нет, — резко ответил Федор. — Почему? — вспомнив совет матери, что с больными надо обращаться как с детьми, Гоголь задал исключительно правильный вопрос. Достоевский не ответил, только сильней ссутулился под промокшим насквозь плащом, однако даже капюшон не смог скрыть его смущения. Якорь тяжело вздохнул и обнял Федора. Тот прижался к нему, вцепился руками в мокрую одежду. Дождь и не думал прекращаться, напротив, — даже усилился, но им было всё равно. Они стояли под дождем, держась один за другого, как за последнюю опору. Никто из них не сказал ни слова, ни ползвука. Они просто попались друг другу в нужное время в нужном месте. Два человека — две испорченные, истоптанные жизни. Уже десять лет как мертвый человек, и маг, в сердце которого медленно, но неотвратимо проростало безумие. Дождь соединил их израненные, кровоточащие сердца крепче стальной проволоки. Боль терновой лозой обвивала их, ползла по телам, как змея тихо ползет по стволу дерева к гнезду с птенцами. Потоки воды словно заключили их в кокон, недоступный никому другому. — Ты тоже очень милый, — на грани слышимости прошептал Коля, крепче прижимая к себе Федора. — Чёртик мой любимый. — Фитюлька, — Гоголь по голосу почувствовал, как некромант усмехнулся. Не как обычно, силясь утопить в яде по меньшей мере всех, а очень нежно, даже ласково. Но время бежало, как и вода вокруг них, как и мурашки по замёрзшей коже. Пора было идти, наконец, домой. Достоевский почти висел на Коле, окончательно провалившись в жар, а якорь проклинал всё на свете, что вообще отпустил его из дома. Но, с другой стороны, тогда бы не случилось этих спонтанных объятий… Уже не скрываясь, Гоголь улыбался, идя по дороге к деревне. Ему казалось, что весь мир радуется вместе с ним. У их дома, несмотря на непогоду, собралась довольно большая толпа деревенских, непойми чего ожидающая. Федор встрепенулся, пошел сам, немного чеканя шаг. Люди раздались в стороны, перешептываясь между собой и косясь на некроманта. Тот делал вид, что не замечает, открыл калитку, зашёл во двор. Последовать за ним толпа благоразумно отказалась, — да ей и не предлагали, — но расходиться и не подумала. Федор быстро прошел к крыльцу и замер (Гоголь чуть не налетел на него). — Я же говорил, — мертвым, сухим голосом сказал некромант. — Они пришли. На ступенях лежала, поблескивая отточенными гранями, серебряная стрела.