Эта трудная дорога к любви

В прошлом: ангел и шпион встречаются в пустой гримерке. Оказана помощь, произошел обмен добродушным колкостями, жизни героев изменены навсегда. В настоящее время: Кроули с Азирафелем появляются на читке своей новой исторической драмы «На острие бритвы». *** В прошлом — март 2005 года       Азирафель устраивается поудобнее на мягком диване в углу пустой гримерной — неожиданном убежище, на которое он наткнулся во время своих скитаний по студиям, — когда дверь с грохотом распахивается, заставив его вздрогнуть.              Книга, которую он только что открыл («Отпрыск Дьявола», одно из его любимых произведений Джорджетт Хейер), выскальзывает из его рук и с тихим стуком падает на пол, к вящему огорчению Азирафеля. В самом деле, что ему нужно сделать, чтобы хоть на минуту обрести покой в этом холодном и жутком месте?       Он бросается поднимать книгу, не успев рассмотреть нарушителя того, что должно было стать заслуженным отдыхом от съемок ужасного рождественского фильма, на который Гэбриэл так настойчиво его подбивал, поэтому наклоняется, уже проверяя книгу на предмет повреждений, когда до него доносится чувственный бархатистый голос с легким шотландским акцентом, говорящий:       — Да ты просто великолепен.       Несмотря на раздражение (и унцию здравого смысла, которой он еще обладает), Азирафель краснеет и наконец поднимает глаза, а затем краснеет еще сильнее, когда его взгляд падает на стройную фигуру, стоящую перед зеркалом боком.       Незнакомец элегантно сочетает в себе черный и красные цвета, одетый в строгий полуночно-синий костюм с белой рубашкой с подходящим темно-синим галстуком-бабочкой, с огненно-рыжими волосами, собранными в аккуратный низкий пучок.       От этого зрелища Азирафель чувствует стеснение в груди (что, впрочем, весьма прискорбно, ведь его сердце уже успело пуститься вскачь).       Внезапно в своем неправдоподобном белом одеянии ангела он ощущает себя ужасно нелепым. Бога ради, на нем носки с сандалиями (ноги замерзли, ясно?). Он ломает голову, пытаясь придумать наряд хуже, чтобы предстать перед симпатичным незнакомцем, но уже знает, что это бесполезная затея.       Мужчина обладает угловатой фигурой, острыми скулами, орлиным носом, тонкими губами, а его глаза… собственно, Азирафель их не видит, поскольку незнакомец стоит, отвернувшись от него, и пристально смотрит на собственное отражение.       — Да, ты, — говорит мужчина, подходя к зеркалу так близко, что его дыхание затуманивает его. — Ты шикарный ублюдок. Любому бы повезло с тобой, слышишь? Я бы отодрал тебя до потери сознания, если бы мог. Прямо сейчас, черт возьми. Ясно тебе?       Азирафель краснеет уже в третий раз, что, в общем-то, уже чересчур, особенно когда две его оставшиеся клетки мозга решают сделать то, что им положено, и услужливо указывают ему на то, что, во-первых, мужчина вовсе не смотрит на него, а во-вторых, он разговаривает не с ним. Скорее всего, он даже не заметил Азирафеля.       На самом деле, присмотревшись к незнакомцу, Азирафель отчетливо понимает, что тот разговаривает… ну, с самим собой.       Азирафель, к этому моменту уже переставший дышать, чувствует, как его щеки пылают по совершенно другой причине: его глупое удовольствие от комплимента быстро перерастает в смущение. Он прижимает книгу к груди, как спасательный круг, и вжимается в диван, словно пытаясь убедить подушки проглотить его целиком и избавить от унижения быть замеченным.       К сожалению, этого движения достаточно, чтобы нарушить тишину в комнате и предупредить мужчину о его присутствии. И да, судя по тому, как он вскидывает голову и вздрагивает, как только они встречаются взглядами, он вообще не заметил Азирафеля, что, в общем-то, вполне в порядке вещей. Жизнь Азирафеля всегда была бесконечной борьбой между желанием быть замеченным и надеждой благословенно оставаться невидимкой. Он уже привык к этому.       — Вы кто такой? — восклицает мужчина, и, должно быть, в этом мире все же есть справедливость, потому что его лицо тоже приобретает весьма привлекательный розовый оттенок.       Его глаза — самые золотисто-карие из всех, что Азирафель когда-либо видел, прекрасно оттеняются полуночно-синим цветом его костюма.       Азирафель заворожен этим зрелищем, по-другому и не скажешь, но не настолько, чтобы не отметить резкий тон незнакомца и искру раздражения, вспыхнувшую в его груди в ответ. Он пришел сюда первым.       Поэтому он прочищает горло и расправляет плечи.       — Забавно, но я задавался тем же вопросом, — чопорно отвечает он, вскидывая обе брови в молчаливом упреке (кстати, у него это очень хорошо получается. Шестьдесят процентов ролей он получает именно благодаря этому выражению лица — режиссеры его обожают).       Мужчина оглядывает его взглядом с ног до головы — в первый раз быстро, во второй — неторопливо, что дает Азирафелю шанс ответить в том же духе (и молить Бога, чтобы хитон, в который он облачен, был достаточно длинным, чтобы скрыть чудовищные сандалии с носками).       Через несколько секунд он с покорностью отмечает, что вид спереди еще более сногсшибательный, чем сбоку. Мужчина, безусловно, принарядился — не то чтобы Азирафель знал, как он обычно выглядит, конечно. Вполне может быть, что это его обычный вид, что просто ужасно для концентрации всех тех, кто его окружает.       Видимо, удовлетворившись осмотром Азирафеля (заметил ли он носки?), незнакомец кривит уголок губ в легкомысленной улыбке и снова расслабляется.       — Забыли, кто вы такой, да?       — Я не это имел в виду, и думаю, вы прекрасно это знаете.       — Думаете? — Он убирает руки в карманы, постепенно избавляясь от неловкости.       — Я не мог не заметить, что вы разговаривали сами с собой. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но разве это не считается дурным знаком?       Мужчина чуть шире распахивает глаза, смотря на него со смешанным выражением удивления и восторга. Невероятность его позы растет вместе с уверенностью, которую он, кажется, обретает с каждой секундой.       — Что ж, — отвечает он, лениво махнув рукой в сторону Азирафеля, — вы выглядите как ангел, но явно слишком большая сволочь, чтобы и вправду им быть. Симпатичное платьице, вам идет.       — Это не платье, — уточняет Азирафель, задетый за живое. — Это хитон.       — Без разницы. — Он цокает языком и небрежно опирается на туалетный столик, стараясь не помять костюм. — Значит, вы упали с неба?       Что за абсурдный вопрос!       — Зависит от обстоятельств, я полагаю.       — Каких?       — Вы падали на голову, когда были ребенком?       — О, определенно, — как ни в чем не бывало отвечает незнакомец. — Много раз, как мне кажется.       — А, это многое объясняет.       — Что именно?       — Все эти разговоры с самим собой.       Напускной фасад наглости тут же дает трещину, уступая место смущению. В его глазах мелькает беспокойство, и он произносит путаную цепочку согласных, которые ничего толком не значат.       — Я просто…       — Флиртовали сами с собой?              — Заткнитесь, — бросает он и продолжает, запинаясь: — Я… эм… подбадривал себя. Я должен сниматься в сцене через… — Он сверяется со своими модными наручными часами, и на его лице появляется болезненная гримаса. — Пятнадцать минут. Черт, черт, черт…       В мгновение ока все, что осталось от его напускной беззаботности, исчезает. Спина мужчины теряет свою почти противоестественную гибкость, он напрягается, а руки сами собой тянутся к волосам, но не успевают коснуться их, словно он вовремя одумывается.       Азирафель встает, кладет книгу на диван и делает шаг вперед, прежде чем успевает задать себе вопрос, что, черт возьми, он делает, или просчитать риск демонстрации носков в сандалиях.       — С вами все в порядке? — спрашивает он, забыв о смущении и раздражении перед лицом очевидного расстройства мужчины.       Не в силах избавиться от нервозности, теребя одежду или волосы, мужчина ограничивается тем, что зажимает переносицу пальцами и закрывает глаза, словно пытаясь удержать окружающий мир на расстоянии.       — Неа, это просто… ффффф… глупо.       Азирафель изучает тонкие черты его угловатого лица. Он и впрямь выглядит очень привлекательно, даже в таком нервозном состоянии, как сейчас, что попросту несправедливо.       — Страх сцены?       Мужчина приоткрывает один глаз и выглядит почти удивленным.       — Эм… типа того?       — А. — Азирафель знает в этом толк. — Это ваша первая…       — Нет, черт возьми, — тут же прерывает его незнакомец. — Это не первая моя актерская работа, нет. Но это мой большой прорыв, или, по крайней мере, он должен был быть таковым после всей этой истории с «Вампирской школой», и я играю этого лощеного шпиона, и я… я должен… ну, ладно, я просто, черт возьми, возьму и скажу это. Мне надо поцеловать девушку, а я ни разу…       Азирафель хмурится.       — Вы никогда ни с кем не целовались? — Какая жалость. Такой мужчина, как он, заслуживает того, чтобы его целовали от всей души. Если только это ему по вкусу, конечно.       — Я никогда ни с кем не целовался на экране, — поправляет незнакомец, заметно раздосадованный предположением Азирафеля. — По крайней мере, не так. Это просто… чертовски странно, не так ли? Я встретил ее два дня назад, и что теперь? Я просто засуну язык ей в рот? — спрашивает он, чуть повышая голос. — И еще, вы когда-нибудь думали о языках при поцелуях? Действительно думали? Они чертовски странные. Они скользкие, у них ужасная текстура, и зачем кому-то нужен этот чертов язык в…       Азирафель тянется вперед, но, к счастью, успевает одернуть себя, прежде чем его рука соприкасается с рукой мужчины. Сейчас определенно не время для глупых порывов.       — Простите, но вам, вероятно, следует успокоиться.       — Я совершенно спокоен! — кричит незнакомец, отпрянув, и начинает бешено метаться по комнате.       — Конечно. Я отнюдь не хотел предполагать иное, — говорит Азирафель с надменным выражением лица, которое явно подразумевает обратное.       — Может, я попрошу режиссера снять сцену в другой день или вообще обойтись без поцелуя, — продолжает мужчина таким тоном, будто пытается убедить себя, что небо — лаймово-зеленого цвета. — Пока что они относились к этому с пониманием. Наверное, потому что мой приятель устроил меня на эту работу, а он здесь крутая шишка, имеет связи с продюсерами и все такое. Сын известного политика, между прочим. Играет злодея. Он играет, я имею в виду, не его отец. Или нет? Ну, я вам о нем рассказывал?       Азирафель моргает, не в силах переварить подобный поток слов.       — Я даже вас не знаю.       — Точно. Забыл об этом.       — А продюсеры?..       — Upstairs Productions?       — А. — Азирафель чувствует холодок по спине, как всегда при упоминании продюсерской компании его семьи. Ему следовало бы знать, что большинство проектов, снятых здесь, в той или иной степени связаны с Гэбриэлом. — Конечно.       — Я просто скажу им, что это совершенно ужасная идея, из-за, ну, знаете, этих скользких языков. Они как большие толстые инопланетные черви, не так ли? И вообще, в фильме еще слишком рано для поцелуя! Он даже не вписывается в общую картину развития персонажей. — Он замолкает, но не перестает ходить по комнате. — Не то чтобы для такого фильма это важно, но все же.       Теперь, когда он знает, что его брат продюсирует фильм, в котором этот человек должен сниматься, Азирафель уже не так невозмутим, как две минуты назад, словно нервозность незнакомца заразна.       — Ну, я подозреваю, что это будет считаться, эм, неуместным? — Он видел, как Гэбриэл хоронил актеров, режиссеров и сценаристов за гораздо, гораздо меньшее.       Мужчина прекращает свои растерянные расхаживания и поворачивается к нему.       — Тогда я сделаю вежливое предложение. — Он оживляется, отчего его глаза становятся еще более золотистыми, чем прежде. — Начнем с ящика для предложений! Да, да, именно так я и поступлю. Гениальная идея, странно, почему она не пришла мне в голову раньше.       «Потому что это просто ужасная идея», — думает Азирафель с улыбкой, которая больше похожа на гримасу.       — Не думаю, что это хорошая мысль. Мы, актеры, не должны…       — Но если бы я был режиссером, — перебивает его мужчина, — или продюсером, или кем-то еще, я бы хотел, чтобы кто-нибудь задавал вопросы и давал советы. Я знаю персонажа досконально, знаю, что им движет, и дело тут не в чертовых языках! — Судя по тому, как он размахивает руками, Азирафель не удивился бы, увидев, как он взмывает в воздух и улетает. Что все же лучше исход, чем совершить профессиональное самоубийство, задав вопросы режиссеру, которого, вероятно, лично проверил и отобрал Гэбриэл.       Азирафель теребит складки хитона, пытаясь сдержать внезапное желание спасти этого человека от ужасной ошибки.       — В самом деле?       — Что в самом деле?       — Хотели бы этого?       — Да!       Азирафель расстроенно вздыхает.       — Послушайте моего совета, мне бы не хотелось, чтобы вы попали в беду.       — Ну, спасибо за искренний совет, ангел, но я бы не волновался.       «Ангел»? На секунду Азирафель забывает, о чем они вообще говорили. Мир меркнет, перед глазами мелькает слово «АНГЕЛ», а в ушах звенят ангельские хоры.       — Какие неприятности у меня могут возникнуть из-за пары предложений? — невозмутимо продолжает мужчина. На его губах играет улыбка, теперь уже мягче и ярче, чем та соблазнительная ухмылка, которой он одаривал его раньше. — Люк постоянно так делает, и ему, по сути, позволяют всем тут заправлять.       Что ж, этот Люк, вероятно, тоже не в фаворе у Гэбриэла. Или вскоре не будет.       — Я все же думаю, что вам не стоит…       — Я расскажу режиссеру о поцелуе, и он…       — Послушайте меня…       — Поверьте, я знаю, что делаю!       Азирафель встает перед ним, внезапно полный решимости.       — Поцелуйте меня.       Слова разрубают воздух между ними, словно топор, и Азирафель внезапно почти уверен, что рядом с ними кто-то третий, ведь они же не могли вырваться из его уст, верно?       Мужчина словно сдувается, и черты его лица искажаются в каком-то сложном выражении, прежде чем изображают полнейшее изумление.       — Чего?       — Поцелуйте меня, — настаивает Азирафель. «Боже мой, я снова это сказал!»       — Нгк. Зачем?       — Чтобы расслабиться, очевидно. — Он искренне потрясен твердостью своего тона. Глядя на него, невозможно поверить, что его внутренний голос просто вопит.       Глаза незнакомца округляются, как блюдца.       — Очевидно, — шипит он в ответ, почти ошеломленный. — Я не могу…       — Мы же актеры, не так ли? — резко отвечает Азирафель. Это просто хороший поступок, помощь коллеге в беде. Он позволит мужчине поцеловать себя, что поможет ему пойти и поцеловать партнершу по съемкам, тем самым избежав любых неприятностей с режиссером. — Это притворство. А теперь поцелуйте меня.       — Не знаю…       — Извините, вы актер или нет?       — Да, — огрызается тот.       — Тогда поцелуйте меня.       — Но…       — Поцелуйте меня!       Мужчина вскидывает руки.       — Чтоб вас, и почему вы такой властный?       Он хватает Азирафеля за край хитона, притягивает к себе и без малейшей изящности прижимается к его губам своими.       Секунду ничего не происходит. Ну, ничего, если не считать короткого замыкания в мозгу Азирафеля и того, что воздух в комнате за мгновение стал на несколько градусов горячее. Теперь он чувствует и его запах: что-то древесное и дымное с примесью средства для волос.       Мужчина на несколько секунд напрягается, но потом расслабляется, его хватка на хитоне Азирафеля понемногу ослабевает, а мягкие губы становятся податливыми, ища большего контакта.       Азирафель хотел бы убедить всех и вся, а особенно себя, что это разумно и вполне в рамках любого профессионального контакта. Он целует красивого незнакомца в пустой гримерке, и делает это, по сути, из вежливости между коллегами. Тот факт, что Азирафель никогда не целовался с кем-либо на сцене или перед камерами, не имеет значения (он не из тех актеров, у персонажей которого есть любовные интересы).       Но не беспокойтесь — в свои 25 лет он уже настоящий профессионал.       А значит, неловкий звук — нет, категорически не стон, это точно, — который поднимается из глубины его горла, когда мужчина раздвигает губы Азирафеля своим языком, — всего лишь ужасная ошибка, не более чем неверное восприятие ситуации его телом. Совершенно неправильное.       И что, если Азирафель теряет всякое подобие рационального мышления? И что, если он касается губ незнакомца, словно пьет самое лучшее вино? И что, если мужчина шагает в его объятия (когда это Азирафель успел обхватить его руками?) и нависает над ним, словно ему не терпится сделать именно это? И что, если их языки скользят друг по другу в самом медленном и восхитительном танце? И что, если на вкус он как горький кофе и мята?       Это совсем ничего не значит.       По мнению Азирафеля, все тип-топ. Его все настолько устраивает, что он мог бы продолжать в том же духе несколько дней. Чтобы как следует насладиться этим. Это любезное одолжение. На самом деле он надеется, что незнакомец найдет в себе силы прервать поцелуй, потому что, если бы это зависело от него, они бы продолжали это делать вечно, да самой своей смерти. И это того стоило бы, потому что рот у этого человека…       Высокий звон разрывает тишину и заставляет их прервать поцелуй. Они отшатываются, быстро отступая за невидимую границу личного пространства, смотря друг на друга широко распахнутыми глазами, с пылающими щеками, разинутыми ртами и замершим в груди дыханием.       Мужчина ошеломленно проверяет часы, словно видит их впервые — эта дурацкая штуковина продолжает пищать как не в себе, — и выглядит как человек, которому не мешало бы напомнить его имя.       — Мне… мне нужно идти, я опаздываю.       — Конечно, — спешит ответить Азирафель и посылает безмолвную молитву Любому, кто его слушает, отчаянно надеясь, что выглядит олицетворением профессионализма.       Мужчина жестом указывает на дверь и дважды моргает перед тем, как последовать своему предложению. Губы у него все еще красные и припухшие.       — С-спасибо за…       — О, не стоит. — Боже, почему его голос звучит таким высоким и запыхавшимся? Почему его легкие горят? Он… он умирает? Будет ли смерть достаточно разумным оправданием, чтобы не сниматься в этом ужасном рождественском фильме? Наверное, нет, если речь идет о Гэбриэле. Он попросит какого-нибудь бедного гримера нарисовать глаза на веках Азирафеля и будет возить его мертвое тело по съемочной площадке, чтобы убедиться, что он не сможет выкрутиться только потому, что отдал Богу душу. Потом он будет жаловаться на это на следующем семейном ужине, и Майкл, Сэнди, Уриэль и все остальные согласятся с ним, потому что они всегда так делают.       И тут, к своему ужасу, Азирафель открывает рот и продолжает говорить, хотя незнакомец больше не смотрит на него, похоже, пытаясь вспомнить, как работают дверные ручки.       — Может быть, вы свободны позже ве…       — Да, конечно, — обрывает его мужчина, когда ему наконец удается открыть дверь в гримерку. — Увидимся, ангел.       — Берегите себя, — слышит Азирафель свой голос, затихающий на полуслове, как только он понимает, что остался один.       Он оглядывается по сторонам, ловит собственное отражение в зеркале и ужасается тому, какие красные у него щеки, какие большие и блестящие глаза.       — Ну и дела. Настоящее время — июнь 2024 года       — Не хотел бы тебя беспокоить, дорогая, но, видишь ли, я уверен, что можно сделать что-то получше, — говорит Азирафель женщине, стоящей за буфетным столом.       Тепло, которое Кроули ассоциирует с Азирафелем, окутывает его — приятное, знакомое и мягкое, как любимое одеяло. Напряжение, которое он всегда ощущает в плечах, немного ослабевает, как только он замечает чашку чая в этих идеально ухоженных руках, которые преследуют его во снах.       Он не может удержаться от недовольного взгляда на эту самую чашку. Должно быть, это какой-то новый рекорд, думает Кроули, ведь он только что увидел этого человека, а уже завидует неодушевленному предмету за его близость к нему. Не то чтобы это было редкостью, просто обычно требуется чуть больше времени для проявления его совершенно жалкой натуры.       Сколько времени прошло? Двадцать секунд? «Просто зашибись».       Азирафель снимался в телевизионном шоу во Франции, а Кроули — в фильме в Праге, и за последние три месяца они почти не виделись. Может, Кроули просто нужно время, чтобы снова привыкнуть к Азирафельскому… всему. «Ага, точно».       — Уже выставляешь себя чайным снобом, ангел? — говорит Кроули, прибегая к своему ленивому, тщательно выверенному тягучему говору.       Плечи Азирафеля быстро напрягаются и расслабляются, сопровождая это восхищенным вздохом, к которому Кроули уже давно привык.       Когда ангел поворачивается, мозг Кроули услужливо замедляет ход событий, чтобы он мог как следует подготовиться к тому, что сейчас произойдет, — и, конечно же, насладиться видом.       Кроули задерживает дыхание, выгибает бедро и засовывает одну руку в маленький передний карман джинсов (ему нужно поддерживать репутацию), предвкушая лучезарную улыбку, которая, как он знает, сейчас озарит его, словно солнце.       Это бесполезное занятие — так всегда бывает, когда речь идет о его глупом сердце и его столь же глупой реакции на Азирафеля, — потому что у него не перестает перехватывать дыхание при виде ангела. Его улыбка — самая милая и яркая из всех, что Кроули когда-либо видел, а лицо — собрание знакомых мягких изгибов, которые создают ощущение дома, как ничто другое во всем этом проклятом мире. В его глазах, дьявол побери, мерцают звезды, так как же Кроули справиться с этим? Разве у него есть хоть малейший гребаный шанс? В этот момент думать иначе — не оптимизм, а откровенное безумие.       Слава Кому-то, что он не снял солнцезащитные очки.       — Кроули, — выдыхает Азирафель в своей особой манере, словно никак не может поверить, что перед ним настоящий Кроули. В свои сорок четыре года Кроули не может припомнить, чтобы кто-то был так же рад его видеть, как Азирафель. Это особенно ценно, тем более что так было не всегда. Всего несколько лет назад даже увидеть Азирафеля во плоти было бы невозможно. — Ты здесь.       — Да. — Он изображает беззаботность, вероятно, совершенно в этом не преуспевая, но все равно продолжает делать вид. Как говорится, играй роль, пока роль не станет тобой. Или, что более реалистично, пока не умрешь и не превратишься в пыль, по крайней мере, в случае Кроули.       К счастью для него, какой бы фальшивой она не была, его невозмутимая манера поведения — уже практически вторая натура. Это не более чем ширма, но опыт научил его, что большинство людей не утруждают себя за нее заглянуть. Им слишком нравится ненавидеть его, чтобы захотеть узнать получше. Иначе не нужно было бы прищуриваться, чтобы понять: то, что выглядит как напускное безразличие, на самом деле — неловкость, смущение и беспокойство, задрапированные очень стильным черным плащом.       Женщина за столом прочищает горло, смотря на них со смесью веселья и раздражения.       Азирафель отрывает взгляд от Кроули, которому нравится думать, что сделать это ему было сложнее, чем, вероятно, есть на самом деле (в конце концов, у него черные зеркала очков вместо глаз в отличие от звезд), и кивает в сторону женщины.       — Это Нина Ходжес, она кормит нас во время съемок. — И ей: — Нина, дорогая, это тот самый Энтони Дж. Кроули.       Кроули недовольно морщится и закатывает глаза.       — Кроули достаточно, — говорит он, протягивая ей руку для рукопожатия.       — Приятно познакомиться, Кроули. Что будете пить? — Она бросает взгляд на Азирафеля. — Должна ли я также спросить, какой чай вы любите? — В ее голосе звучит дразнящие нотки, и Азирафель, похоже, их улавливает, потому что надувается.       Кроули не обращает на него внимания. Сейчас еще слишком рано, чтобы дуться.       — Черный кофе подойдет.       Она протягивает ему чашку и снова смотрит на Азирафеля.       — Я посмотрю, что можно сделать с твоим чаем, хорошо? — соглашается она, получая в ответ солнечную, довольную улыбку. — Только не подпускайте Адама и его банду к еде, пока остальные не подойдут. Не удивлюсь, если они начнут пожирать стол, стоит мне отвернуться.       — Мы будем держать оборону, — обещает Азирафель, глядя ей вслед с мягким, полным надежды выражением лица, которое не ослабевает, даже когда она исчезает из виду.       — Как давно ты уже здесь? — не может удержаться от вопроса Кроули. — И ты уже донимаешь работников буфета.       Азирафель фыркает и делает глоток своего чая, но тут же спохватывается, вспомнив, что он на самом деле не соответствует его стандартам и пить его нельзя.       — Я вовсе не донимаю ее. Ты не хуже меня знаешь, что первое, что нужно сделать, приступая к новой работе, — это наладить связи с работниками буфета. Я не могу неделями сниматься без возможности выпить чашку чая. Приличного чая.       От Кроули трудно ожидать, что ему удастся сдержать улыбку, что сама собой расплывается по его губам.       — Не могу поверить, что меня неоднократно называли дивой, когда ты был рядом.       Азирафель хмурится.       — Я вовсе не дива.       — Но ты определенно чайный сноб.       — Я любитель чая.       — Конечно. — Ага, и Кроули теперь снова ревнует к чаю в целом.       — Усилия, необходимые для создания посредственной чайной смеси, равны усилиям, необходимым для создания хорошей, не так ли?       Кроули усмехается. С ангельской логикой не поспоришь.       — Все та же старая сволочь. — Он медлит, а затем озадаченно морщит нос. — Ты ведь не собираешься использовать метод Станиславского для этой роли?       Азирафель выглядит оскорбленным.       — В самом деле, мой дорогой, метод Станиславского — это для отчаявшихся и ищущих внимания. А я ни то, ни другое. В отличие от кое-кого из присутствующих, я не собираюсь изображать из себя лиходея только потому, что играю его.       Кроули игнорирует намек. Он знает, что Азирафель имеет свое мнение о его публичном образе.       — Так вот как ты о нем отзываешься? Лиходей?       — Ну, он немного криминальный авторитет, как еще мне его называть?       — Преступником?       — Но действие происходит в двадцатые годы прошлого века. Лиходей — вполне подходящий эпитет. А как ты называешь своего криминального лорда?       — Я глава Саутсайдских Змей, так что… змей ему вполне подходит.       Кроули понятия не имеет, как молодому начинающему шоураннеру Мюриэль Писарь пришла в голову идея взять их на роли главарей двух враждующих банд в Глазго 1920-х годов, но он так благодарен, что, наверное, может поцеловать их в губы. Логан Томсон в его исполнении и Деклан «Добрый самаритянин» О’Брайен, главарь «Джентльменов Горбалс» в исполнении Азирафеля, второстепенные персонажи — по сути, почетные приглашенные звезды, — и у них всего одна совместная сцена, но она весьма сочная.       В «На острие бритвы» есть много интересного, начиная с того, что это первый громкий проект, который ему предложили (да, вы правильно прочитали, предложили) с тех пор, как все пошло наперекосяк. Кроме того, сериал даст ему возможность сниматься в Шотландии, что Кроули хотелось бы делать почаще, и займет его на месяц или около того, прежде чем ему придется сосредоточиться на своем сценическом дебюте в Лондоне (о котором Азирафель ничего не знает).       Самое главное — он будет работать с Азирафелем, чего Кроули втайне хотел уже давно. Он не помнит, чтобы когда-нибудь ждал чего-то с таким нетерпением, как съемок этой единственной сцены с ним. Он вспоминает тот день, когда узнал, что они с Азирафелем подписаны на один проект, с такой нежностью, с какой нормальные люди, наверное, вспоминают день, когда им делают предложение, или когда они узнают, что беременны после нескольких лет бесплодных попыток, или что-то в этом роде.       И, кто знает, может быть, проект окажется успешным, и они получат второй сезон и больше шансов сняться вместе (он еще не готов открыто признаться себе в этом, но не зря же он не стал подписываться на длительные проекты после той театральной роли в Лондоне. Он просто останется свободным, посмотрит за развитием событий и притворится, что это не его оптимизм выставляет его блаженным дураком).       — Я назову себя Змеем, — наконец говорит он. Возможно, он фантазировал об этой роли гораздо дольше, чем большинство актеров сочли бы разумным.       Азирафель кивает.       — Весьма умно.       — И вот что: я попросил сделать мне татуировку на лице, и они согласились.       — Татуировку на лице? Правда?       — Мы же не можем все быть такими чопорными и правильными, как твой Добрый самаритянин, правда?       — У моего героя есть стандарты.       — Конечно, есть. — Как у любого уважающего себя главаря банды. Кроули наклоняется вперед, ухмыляясь от уха до уха как змей, готовый проглотить свою жертву целиком. Азирафель, в свою очередь, не сдает позиций, выглядя как самая пушистая, самая хлопотливая, самая невыносимая добыча на планете. Просто идеальная приманка. — И Змей уничтожит их все.       Азирафель надменно вскидывает бровь.       — Многовато самомнения для человека с татуировкой на лице.       — А еще у меня будет так называемая «улыбка Глазго». Мне надо…       — Я провел исследование, Кроули, и знаю, что такое «улыбка Глазго». Неужели ты хвастаешься шрамом на лице? — Он моргает. — А татуировка скроет шрам?       — Конечно, нет. Они оба получат свой шанс блеснуть. По отдельности.       В то время как Азирафель играет очень джентльменского лидера банды, обманчиво вежливого и мягкого, тем самым отвлекающего своих противников от реальных опасностей, скрывающихся за его непритязательной внешностью, персонаж Кроули — пройдоха с более грубыми манерами, привыкший марать руки и имеющий шрамы в доказательство этого.       Главные герои, группа молодых двадцатилетних парней во главе с Адамом Янгом, будут пытаться выжить в городских трущобах, наступая на пятки обеим бандам и сталкиваясь с последствиями.       — Неужели он так и останется таким же самодовольным? — спрашивает Азирафель.       — Ой-ой, я слышу в твоем голосе зависть?       — Я совершенно не понимаю, о чем ты.       — Боже, — говорит женский голос позади них, — оставьте что-нибудь для читки.       Они оба поворачиваются к женщине лицом. Ей около тридцати лет, у нее длинные волнистые черные волосы, очки в роговой оправе и удивительная коллекция платьев в викторианском стиле — Анафема Гаджет будет их режиссером на протяжении всего сериала.       — Привет, — говорит она с улыбкой. — Мы снова встретились.       — О, конечно, Анафема, дорогая! — Азирафель выходит вперед, чтобы поприветствовать ее как следует, и берет ее руку в обе свои, оставляя Кроули гадать, к чему лучше ревновать — к людям или к вещам. Кто знает, когда он перейдет к ревности к идеям. — Так приятно видеть тебя снова. — Он поворачивается к нему. — Разве не приятно снова увидеть ее, Кроули?       — На самом деле мы никогда не встречались лично. — Он общался через Zoom с кучей людей, включая Мюриэль, но это все, если не считать просмотров и проб костюмов. Он пожимает ей руку и старается не обращать внимания на лучезарную улыбку Азирафеля, как будто пожимать людям руки — это выдающийся подвиг. Кроули надеется, что его щеки не такие теплые, как ощущаются, и за неимением лучшего заглатывает половину кофе.       Анафема переводит взгляд между ними со знающим выражением на лице, которое Кроули ни капли не нравится.       — Хм. Понятно.       — Прости? — спрашивает Азирафель, озадаченный не меньше Кроули.       — Ничего, не обращай внимания. Вам надо познакомиться с остальными, прежде чем мы начнем, — говорит она, жестом указывая на толпу детей в другом конце помещения. Похоже, они заняты перестановкой карточек с именами, разбросанных на длинном столе, занимающем половину комнаты в лондонском здании Эдем ТВ — стримингового сервиса, который будет выпускать шоу. — Не возьмешь это на себя, Азирафель?       Следующие двадцать минут Кроули таскается по комнате за Азирафелем, который знакомит его с остальными членами актерского состава и съемочной группы так, будто знает всех уже сто лет, хотя на самом деле познакомился с ними всего час назад.       Это приятно, неохотно признает Кроули. От того, что Азирафель без слов намекает на то, что они в каком-то смысле вместе, у него голова идет кругом. Как будто он — половина… чего-то, что гордо демонстрирует окружающим другая половина.       Некоторые из них странно посматривают на него, вероятно, пытаясь понять, так ли он ужасен, как предполагает его репутация. Миссис Сэндвич, художник по костюмам, с которой Кроули уже однажды встречался, спрашивает его, правда ли, что он однажды похитил ребенка, с которым ему пришлось играть одну сцену, а потом запер его в туалете. Кроули ценит ее нахальство и уклоняется от ответа, как обычно.       В целом все они кажутся вполне приятными людьми, за исключением художника-постановщика — усатого мужчины, который не перестает пялиться на Азирафеля, но все же находит время, чтобы в шутку попросить Кроули не поджигать здание.       Любимица Кроули — звукорежиссер, женщина по имени Мэгги, которая сразу же краснеет при виде него и с придыханием рассказывает, как ей нравится серия фильмов о вампирах, в которых Кроули снимался, когда был предметом обожания подростков.       Когда они направляются к столу, чтобы приступить к читке, Азирафель сообщает ему, что Мэгги и Нина, сотрудница буфета, на самом деле встречаются. Он говорит это так, словно речь идет о секрете, который может свергнуть правительства всего мира, и Кроули приходится подавить желание поцеловать его лицо с восторженным выражением на нем.       (С другой стороны, он мысленно отмечает, что нужно подойти к Нине, как только они закончат. Возможно, ему удастся подкупить ее подписанной коллекцией Blu-ray «Вампирской школы» для ее подружки в обмен на то, чтобы любимая чайная смесь Азирафеля всегда была в наличии — он даже сможет подсунуть ей название без ведома Азирафеля).       Читка оказывается не такой скучной, как опасался Кроули, в основном потому, что его усаживают рядом с Азирафелем. Безжалостные лидеры банд держатся вместе, видимо.       Дети — вполне приличные актеры, и между ними уже есть отличная химия, и весь актерский состав в целом не менее впечатляющий.       Когда он не читает свои реплики, игнорируя направленный на него взгляд Азирафеля и пробуя то, над чем работал весь последний месяц, Кроули разваливается в кресле, опершись одним локтем на спинку и положив другую руку на стол, и украдкой посматривает на Азирафеля.       Он мог бы смотреть на него вечно — на то, как тот беззвучно произносит чужие реплики, сосредоточенно уставившись в сценарий. Как оживляется и складывает руки перед собой, когда приходит его очередь. Как меняется его голос, когда он говорит за Деклана — становится глубже, холоднее и как-то обманчиво мягче, с легким ирландским акцентом.       А потом их единственная совместная сцена в шестой серии, где они собираются в пабе, чтобы договориться с детьми о перемирии. Кроули, сам того не желая, снимает солнцезащитные очки, и молчаливо, но по обоюдному согласию, они поворачиваются друг к другу.       Внезапно воздух вокруг них наполняется ожиданием.       Из-за их сознательного решения не обсуждать эту сцену или общую историю своих персонажей до сегодняшнего дня, это ощущается как прыжок в неизвестность, причем захватывающий.       В глазах Азирафеля мелькает озорной огонек, и Кроули невольно подражает ему, наклонившись вперед и слегка опустив голову, словно вот-вот проглотит его целиком (справедливости ради, он часто так делает, и Азирафель, похоже, не возражает. Он слишком невинен, чтобы увидеть в этом что-то предосудительное).       Оказывается, Кроули даже не нужно думать над своими репликами. Они текут с его губ, словно вода, и во всем этом есть некий зажигательный подтекст, нечто, что меняет саму текстуру воздуха вокруг них, делая его одновременно легче и плотнее.       В какой-то момент, когда их персонажи говорят о шраме Кроули и о том, как он его якобы получил, Азирафель поднимает руку и почти касается его лица, убирая ее лишь в последний момент. Кроули не зацикливается на этом, а просто подыгрывает ему.       Если бы он был склонен давать волю своему нелепому воображению (а он, к сожалению, склонен), он бы сказал, что это похоже на чертову магию или, по крайней мере, на самое близкое к ней, что он когда-либо испытывал в своей жизни.       Они словно накладывают заклинание. Или творят чудо. Над другими. Друг над другом. Над собой.       Технически дети должны были бы вступить в диалог сразу после их перепалки, но в комнате повисает тишина, и они оба замечают ее гораздо позже, чем Кроули хотелось бы признавать.       Когда они вздрагивают и оборачиваются к остальным, все смотрят на них широко раскрытыми глазами. Анафема улыбается во весь рот с видом человека, который все предвидел, в то время как помощник режиссера по сценарию, очень нервный парень по имени Ньютон, который, как ни странно, является ее мужем, лихорадочно делает записи и шепчет что-то Мюриэль. Те, в свою очередь, просто сияют.       — Ну, это было нечто, — говорит Пеппер.       Уэнслидейл пялится на них во все глаза и, поскольку этого, очевидно, недостаточно, снимает очки и протирает их микрофибровой тряпкой, которую выуживает из кармана кардигана.       — Вам обязательно было это делать?       — Что делать? — бормочет Азирафель, щеки которого заливает румянец.       Адам фыркает.       — Проводить нам всем мастер-класс по актерскому мастерству?       — Скорее, по химии, — выпаливает один из новых рекрутов Кроули, которого играет Уорлок Даулинг.       — Если бы это была химия, я бы сдал экзамены на пятерку с первого раза, — бормочет Брайан.       Кроули приходит в себя и поправляет солнцезащитные очки на носу.       — Первый урок бесплатный, детишки. Следующий платный. Не говорите, что я вас не предупреждал.       К счастью, этого достаточно, чтобы разрядить обстановку. По комнате разносятся смешки, рассеивая все еще висевшее в воздухе электричество.       Читка продолжается.       Кроули с Азирафелем переглядываются. Улыбка ангела кажется немного ошеломленной. Что бы только что ни произошло, он этого не ожидал. Кроули знает, потому что тоже этого не ожидал.       «Наверное, хорошо, что у нас всего одна общая сцена», — думает Кроули. Ведь, хотя он, вероятно, и пережил бы больше съемок, однако уверен, что его достоинство и дружба с Азирафелем — нет.       А он не может этим рисковать — не сейчас и больше никогда. В прошлом — март 2005 года       В половине девятого он слышит хриплый смех, доносящийся со стороны ворот. Вечер уже тихий и темный, резкие белые светильники, очерчивающие периметр студий, отражаются в нескольких машинах, все еще ожидающих своих владельцев на парковке.       Примерно через две секунды надежда Азирафеля сменяется тревожным беспокойством, и он начинает жалеть о своем решении ждать незнакомца только потому, что, возможно, случайно согласился… на что, собственно? На свидание?       Азирафелю снова и снова приходится прокручивать в голове последний фрагмент их разговора, и он уже не так в этом уверен.       Вероятно, нет, верно?       Если честно, он все еще не до конца уверен, что ему все это не померещилось.       Но поворачивать назад уже поздно. Мужчина идет к нему в обтягивающих черных джинсах и черной кожаной куртке поверх темно-серой футболки, на носу у него, несмотря на поздний час, солнцезащитные очки. Он проводит пальцами по своим волосам длиной до плеч, прежде чем завязать их в беспорядочный узел.       Сердце Азирафеля трепещет в груди при виде этого зрелища. Даже без своего элегантного костюма незнакомец так же красив, как запомнил Азирафель, и в любой другой ситуации он был бы рад снова его увидеть.       Только мужчина не смотрит на него, и он не один, а с группой друзей, а может, и коллег. Четверо мужчин и три женщины, все невероятно красивы той слегка нереалистичной красотой, которая так характерна для фильмов, особенно тех, что снимает его семейная продюсерская компания (недаром Азирафель неравнодушен к театру). Мужчина выделяется именно тем, что выглядит — ну, обычно. Привлекательно, да, но и обыденно. Располагающе.       В любом случае, они явно шутят и поддразнивают друг друга, вероятно, направляясь к своим машинам, чтобы снова встретиться у кого-то дома или, может быть, в одном из тех баров, где молодежь пьет, танцует и коротает ночи напролет.       Азирафель был бы рад причислить себя к таким людям, но знает, что не может. Возраст, пожалуй, единственное, что его с ними роднит. Хуже того, он внезапно болезненно осознает, как жалко выглядит на их фоне. Люди постоянно принимают его за невзрачного бухгалтера, сценариста или помощником режиссера по сценарию, слишком далеко забредшего со съемочной площадки «Мисс Марпл».       Он отчаянно старается не показывать своей неловкости, одной рукой придерживая кожаную сумку, а другой якобы поправляя шарф. Группа подходит все ближе и ближе, не обращая на него внимания, и Азирафель делает то же, что и всегда: надеется, что кто-нибудь его заметит, и одновременно молится, чтобы его не заметили.       Они уже всего в нескольких шагах, и… он напрягается, затаив дыхание.       Компания плавно проходит мимо, даже не взглянув на него.       «Слава богу, — думает он, и следом: — Проклятье».       Замерев совершенно неподвижно, Азирафель наблюдает, как группа разделяется на три машины, и вот уже моторы ревут в ночи, и музыка тут же взмывает в небеса. С комом в горле он позволяет взгляду проследовать за красивым незнакомцем, за гипнотическим покачиванием его бедер к блестящей черной машине спортивной модели, которую даже не пытается угадать. Он открывает дверь и подталкивает женщину и мужчину, чтобы те залезали в салон. В этот момент порыв ветра ерошит его волосы, и, пытаясь их поправить, он поворачивается к Азирафелю.       Его изящные брови, выгнутые дугой над ободком солнцезащитных очков, — единственный признак того, что он заметил его, спрятавшегося у ворот. Он поднимает солнцезащитные очки на голову и неуверенно поднимает руку в знак приветствия, искривив губы в мягкой улыбке. Он выглядит удивленным и, возможно, немного застенчивым.       Азирафель, который, несомненно, проецирует свои чувства на него, замирает от такого внимания. Он не знает, как ему удается ответить на жест, пока мужчина удерживает его взгляд, как ему кажется, слишком долго.       Что он собирается делать? Останется ли? Попросит ли Азирафеля поехать с ними? Попросит ли… нет, определенно не попросит.       — Давай, Эй Джей! — кричит девушка в машине, прерывая момент. — Давай убираться отсюда!       Незнакомец — Эй Джей? — вздрагивает и быстро снова надевает солнцезащитные очки. Он бросает последний взгляд в сторону Азирафеля, колеблется еще секунду, затем садится в машину и уезжает как человек, который не совсем разделяет концепцию нарушения правил вождения.       — Что ж, — бормочет Азирафель, глядя на пустую парковку и абсолютно точно не чувствуя тяжести разочарования в животе, — могло быть и хуже. «Я мог бы оказаться в той машине», — думает он, пытаясь убедить себя, что ему бы это совершенно не понравилось. Возможно, так бы оно и было, если честно, но, с другой стороны, может быть, ему бы это все же понравилось, хотя и по другим причинам.       Он делает глубокий, успокаивающий вдох, надеясь, что скоро перестанет краснеть, в идеале до того, как…       — Эй, Эзра, дружище!       «Слишком поздно».       Азирафель поворачивается к брату. Когда Гэбриэл руководит своими проектами, он всегда приходит первым и уходит последним. Лоснящийся и привлекательный, он также неуклонно называет Азирафеля его сценическим именем и говорит с американским акцентом, как будто они не выросли в одном доме.       — Привет, Гэбриэл, — вежливо отвечает Азирафель.       — Тебя подвезти?       — Да, пожалуйста.       Гэбриэл улыбается своей добродушной улыбкой и тянется вперед, чтобы пихнуть Азирафеля в живот.       — Что бы ты без меня делал, а, братишка? — Азирафель не успевает уклониться, да он никогда и не пытается.       — И в самом деле. — Для начала, он бы не так часто сжимал челюсти и у него бы реже болела голова. В его фильмографии также было бы меньше нелепых проектов, на которые он соглашается только для того, чтобы умилостивить брата.       — Ты в порядке? Ты запыхался и, похоже, вспотел. — Его брови морщатся в замешательстве. — Боже правый, Эзра, сейчас только март! Ты не думал о личном тренере, о котором я тебе говорил? — продолжает Гэбриэл без перерыва на дыхание, пока они идут к его серебристому внедорожнику.       Азирафель закатывает глаза и перестает слушать, как всегда делает, когда хочет пережить компанию брата (а это значит, всегда).       — А, еще нет.       — Я серьезно, Эзра, ты же знаешь, какая конкуренция в этой индустрии, нельзя так себя распускать, — возражает Гэбриэл, отпирая машину и открывая дверь со стороны водителя. — Если и дальше будешь толстеть, тебе не предложат ни одной роли.       Азирафель опускается на сиденье рядом с ним, устремив взгляд куда-то вперед.       — Обещаешь?       — Прости?       — Я имею в виду. — Азирафель берет себя в руки и прочищает горло. Что на него сегодня нашло? Меньше всего ему хочется спорить с Гэбриэлом всю оставшуюся дорогу домой. Мало что может быть менее продуктивным, чем это. — Ты уверен?       — Абсолютно уверен. Я ведь занимаюсь этим уже довольно давно, не так ли?       — Да, так. — И он никому не дает об этом забыть.       — Я дам тебе ее номер. Она тебе понравится, поверь мне.       — Уверен, что понравится.       — Она эксперт по индивидуальным тренировкам, я когда-нибудь рассказывал тебе о…       Гэбриэл продолжает бубнить ему на ухо, пока дорога разворачивается перед ними, как тонкая черная лента, но Азирафель думает только об огненно-рыжих волосах, глазах цвета меда и мягких тонких губах, скривленных в ухмылке.       Ему неловко от того, как они расстались, но все же это лучшее занятие для его мыслей, чем то, что говорит Гэбриэл. Да, он позволит себе пофантазировать о незнакомце, но только сегодня. В качестве своеобразного удовольствия.       А потом он забудет о нем. Навсегда.