Эта трудная дорога к любви

В настоящее время: Кроули с Азирафелем снимают свою единственную совместную сцену в «На острие бритвы», и между ними проскакивают искры. Кроули усугубляет ситуацию, раскрывая таинственный проект, над которым вскоре будет работать. В прошлом: спустя два года после случайной встречи в гримерке Кроули с Азирафелем встречаются снова. *** В настоящее время: июль 2024 года Глазго — апрель 1924 года       — Они молоды и не знают, что делают, — говорит Деклан, глядя на желтую ленту своей шляпы, ставшую расплавленно-золотистой от теплого слабого света паба. Это очень специфический оттенок желтого, который напоминает ему о чем-то другом, о чем он всеми силами старается не думать.       Легче сказать, чем сделать.       Несмотря на то что он привык держать свои эмоции под контролем, он невольно продолжает бросать взгляды на Логана. Тот, в свою очередь, похоже, не испытывает подобных проблем — по крайней мере, судя по тому, как он открыто смотрит на него, словно пытаясь прожечь дыры в его черепе, пока дым его сигареты медленно клубится вокруг.       — Они научатся, — добавляет Деклан, просто чтобы заполнить тишину.       Их люди (как мужчины, так и женщины) рассредоточены по комнате, следят за выходами и друг за другом. Голос Деклана слишком низок, чтобы его можно было услышать, но все же… он не хочет рисковать.       Логан цокает языком.       — Ты преподашь им урок, да? — Он сидит, скрестив ноги, одна рука искусно закинута на спинку стула, другая вытянута на столе. Он играет со своим серебряным портсигаром — красивой старинной вещицей с выгравированной на ней змеей. Деклан был рядом, когда он нашел ее, много лет назад. Дым вьется вокруг Логана, как гнездо беспокойных змей, обвившихся вокруг своего хозяина. — Это же в твоем стиле.       От внимания Деклана не ускользает, как Логан небрежно поднимает руку и проводит большим пальцем по округлому шраму на лице. Его желудок болезненно сжимается в ответ, грудь вздымается от взрывоопасной смеси стыда, ярости и чего-то опасно близкого к собственническому инстинкту.       Естественно, его лицо ничего этого не выдает. Только глаза горят ярче, чем когда-либо, и Логан упивается их выражением, как человек, заблудившийся в пустыне.       Деклан знает, что не должен ничего говорить, но теперь, когда они снова делят пространство, не может найти в себе сил держать язык за зубами. Не зря же он все эти годы отказывался встречаться с Логаном лицом к лицу и никогда не менял своего решения, несмотря на хрупкую дружбу, которая завязалась между ними, когда они были еще детьми, когда жизнь еще не разбросала их по разные стороны баррикад.       Никогда. До сих пор.       Трудно поверить, что это не станет его погибелью.       — Все было не так, — говорит он, не в силах сдержаться.       — Нет? — Правый глаз Логана подергивается, давая понять, насколько он зол на самом деле. Кто знает, как долго он ждал, чтобы спросить его об этом. — Но ведь дисциплина — это твой конек, верно?       Когда Деклан ничего не отвечает, слишком напряженный, чтобы говорить, Логан продолжает:       — Ты всегда был таким, О’Брайен, и смотрел на всех вокруг свысока. Спесивый и заносчивый, вот кто ты есть.       — Если ты действительно так думаешь, то это больше говорит о тебе, чем обо мне.       — Видишь? — Логан улыбается, но улыбка не достигает его глаз. — Мы все здесь отбросы, только не притворяемся, что это не так. А вот ты…       — Ты не отброс.       Логан вздрагивает и сжимает губы в тонкую белую линию.       — И все же, как только я переступил проведенную тобой черту, ты, не теряя времени, отправил своих подчиненных сделать грязную работу, — шепчет он. — Как чертов трус.       Деклан ощетинивается и расправляет плечи.       — Все было не так, — твердо заявляет он, открыто глядя на Логана.       Слова, которые они не произносят, кипят между ними. Это как соль на старой ране, которая так и не затянулась. А почему? Деклан ведь так и не овладел искусством не ковыряться в ней. Это самая правдивая, самая честная его часть, так что уж простите, но он не хочет ее потерять.       Он ненавидит ее. Он любит ее.       — Да? Тогда не пришлешь ли мне человека, который подарил мне это? — Он снова прикасается к шраму. — Чтобы я мог как следует отблагодарить его? — добавляет он, опуская окурок прямо на обшарпанную поверхность стола. Затем он наклоняется вперед, пока ободок шляпы, которую он так и не удосужился снять, не оказывается в нескольких сантиметрах от лица Деклана, который перестает дышать.       — Я не могу этого сделать.       Логан обнажает зубы.       — Всегда верен до конца, — ядовито выплевывает он. — По крайней мере, своему кодексу.       Сам того не желая, Деклан протягивает руку и проводит кончиками пальцев по округлому шраму на щеке Логана, который вздрагивает в ответ и напрягается, но не отстраняется.       — Я не могу этого сделать, — объясняет Деклан, — потому что он мертв.       Логан усмехается.              — Погиб при исполнении служебных обязанностей, да?       — Наказан за неповиновение, — поправляет Деклан, проводя большим пальцем по щетинистой щеке Логана, прямо под татуировкой в виде змеи. Ощущения другие, чем раньше, и все же те же. Всегда те же самые. Как он и помнит.       Логан судорожно втягивает воздух.       — Ты убил его? — шепчет он, и Деклан клянется, что едва слышит его из-за стука крови в ушах.       Этого достаточно, чтобы убедить его опустить руку и оставить между ними столь необходимое расстояние.       — Не то чтобы я не ценил людей, которые проявляют инициативу, — говорит он куда более ровным тоном. — Но есть границы, которые никогда не следует переступать.       — Например?       Деклан облизывает губы и отводит глаза, сжимая руки в кулаки, когда на заднем плане открывается дверь.       — Некоторые вещи могут быть разрушены только мной.       — Снято! — кричит Анафема. — Охренеть! Это было потрясающе!       Все на съемочной площадке начинают хлопать, возвращая Азирафеля в чувство. Он ощущает себя ошеломленным, одновременно довольный и смущенный, но ему остается лишь застенчиво улыбаться, позволяя себе хотя бы отчасти избавиться от напряжения, охватившего Деклана.       Он украдкой бросает взгляд на Кроули, который вскочил со стула, как только смог, и теперь скачет вокруг, прося воды у одного из помощников.       Темно-серые брюки на нем гораздо свободнее, чем те, что он обычно носит, но в сочетании с жилетом и белой рубашкой они так подчеркивают его талию, что у Азирафеля слюнки текут. Несмотря на изысканность, наряд явно потертый — Логан все-таки не из состоятельных людей, — что делает Кроули более мягким и уязвимым, чем обычно.        Азирафелю стоит отвернуться. Кто-то может заметить, а он сейчас не в настроении отвечать на вопросы.       И все же, вместо того чтобы поступить разумно и проигнорировать непривычный узел в животе, он ловит себя на том, что ждет, когда Кроули встретится с ним взглядом. Чтобы хоть как-то признать то, что только что произошло, ту почти чудесную энергию, которая без усилий течет между ними каждый раз, когда они играют вместе.       Только Кроули этого не делает.       Возможно, так даже лучше. Азирафель мучительно осознает, что его сердце все еще бьется в ускоренном темпе, адреналин струится по венам. Ему определенно не помешала бы минута передышки, чтобы восстановить самообладание и совладать с этим незнакомым покалыванием на коже. Он уверен, что никогда не чувствовал себя так… так близко к Кроули, что глупо — они же играют, ради бога.       — Может, еще раз? — спрашивает он вслух, чтобы не начать накручивать себя. — Я знаю, что не надо было трогать его лицо, но…       — Ты шутишь? — спешит успокоить его Анафема, не в силах сдержать энтузиазм. После целого месяца съемок Азирафель может с уверенностью сказать, что она ему нравится, хотя ему иногда хотелось бы, чтобы она была чуть более британкой и чуть менее американкой (он знает, что это невежливо с его стороны, но… ну что ж. Она бывает чересчур демонстративной).       Словно рассчитывая услышать другое мнение, Азирафель переводит взгляд на Мюриэль и Ньюта, которые жмутся друг к другу в глубине декораций, где шотландский паб воссоздан в мельчайших деталях. Мюриэль ловит его взгляд, лучезарно улыбается и показывает большой палец вверх, прежде чем возвращается к внесению пометок в сценарий. Они часто этим занимаются, хотя Азирафелю пока не давали измененную версию.       — Это был идеальный выбор, — продолжает Анафема, возясь с оборудованием. — Хорошая идея, мощная интуиция и все такое.       Азирафель не назвал бы это интуицией как таковой. По правде говоря, он не смог бы сдержаться, даже если бы захотел. Он едва справлялся во время читки, репетиций и расстановки актеров на площадке, но сегодня… все было по-другому. Он не знает, что на него нашло. Он еще толком не обсуждал своего персонажа с Кроули, но теперь уверен, что они оба уловили один и тот же подтекст между Декланом и Логаном. Если учесть волнение от осознания того, что они на одной волне, плюс впечатляющую постановку и тот факт, что Кроули… ну, он действительно что-то с чем-то, то…       «Чтоб меня».       Азирафель видел достаточно его работ, чтобы понять, насколько хорош он может быть, когда ему дают подходящий материал (и коллег, которые не провоцируют его хаотичную жилку), но он никогда раньше не видел, чтобы он демонстрировал такую интенсивность. То, как Логан излучает тихое, но обжигающее отчаяние. Его гневная уязвимость. Сутулость его спины, впечатление, что ему совершенно безразлично, что происходит вокруг, что с ним случится. Будто он заточил эту глубокую, бездонную безнадежность в ледяную слепую ярость. Это просто…       — О боже, — выдыхает Азирафель, в замешательстве от собственных мыслей, обмахиваясь шляпой Деклана.       — Я, честно говоря, думал, что они собираются потрахаться прямо на столе, — говорит Брайан из темного угла, где он и другие дети наблюдали за разворачивающейся сценой. В следующей сцене они присоединятся к Деклану и Логану за столом для напряженных переговоров.       Азирафель бросает на Брайана уничижительный взгляд, поднимаясь.       — Мне не нравится подобное нахальство, дорогой мальчик, — предупреждает он, в то время как одна из помощниц миссис Сэндвич бросается к нему, чтобы отпарить складки на его безупречном светло-коричневом костюме.       Они с Кроули, трахающиеся на столе из всех возможных мест на глазах у всех этих людей… просто возмутительно. Азирафель не настолько отчаялся. «Пока что».       — А ведь он прав, мистер Фелл, — приходит на помощь другу Адам. Для столь молодого человека он обладает пугающей серьезностью.       Азирафель фыркает.       — Ну, я не ожидаю, что вы, дети, поймете…       — Почему он говорит как бумер? — бестактно спрашивает Пеппер и поворачивается к нему. — Разве вам не сорок пять или типа того?       — Он старая душа, — говорит знакомый голос рядом с Азирафелем, который тут же расслабляется и напрягается одновременно. — Всегда таким был. И на самом деле ему сорок три.       Уэнслидейл отрывает глаза от сценария, который лихорадочно перечитывал, чтобы спросить:       — Как давно вы знакомы? Мы знаем об Оскаре, но…       — Кажется, что целую вечность, — прерывает его Кроули, как раз когда Азирафель отвечает: — Много лет.       Пеппер улыбается.       — Значит, вы как Логан с Декланом. У вас есть история. — Она делает ударение на этом слове, словно оно содержит невыразимые грехи.       — Уж точно не та история, о которой вы подумали, юная леди, — укоряет ее Азирафель и категорически не краснеет.       Кроули бросает на него довольный взгляд и нацепляет свою фирменную кривую ухмылку.       — Говори за себя, ангел. — Он игриво поводит бровями, как бы сводя к минимуму то, на что только что намекал.       Адам хмурится, несколько заинтригованный уклончивостью Кроули.       — Значит, мы должны верить слухам?       — Смотря каким.       — Вы действительно отравили Эштона Катчера на «Эмми» в 2011 году? — спрашивает Уэнслидейл.       — Даже если и так, думаю, время показало, что у меня были на то веские причины.       Пеппер осматривает его с ног до головы.       — Вы не кажетесь таким уж плохим, как о вас говорят.       — О, потому что я гораздо хуже, — говорит Кроули, в то же время как Азирафель фыркает: — Потому что он не такой.       Кроули вскидывает брови, но Азирафель невозмутимо продолжает:       — Когда узнаешь его получше, понимаешь, что на самом деле он очень добрый. — Он старательно игнорирует звуки неисправного чайника, которые вызывает это замечание.       — Эй, не порть мою репутацию подобным образом.       Азирафель поворачивается к нему с притворным негодованием.       — Я бы не осмелился. — Он и сам прекрасно с этим справляется.       — Уж постарайся. — И с этими словами Кроули направляется к Анафеме, которая вместе со своими помощниками смотрит что-то на мониторе.       Дети разражаются хором охов и ахов, и Азирафель награждает их грозным взглядом.       — Ведите себя хорошо. — Он останавливается на секунду и добавляет: — И не верьте всему, что читаете в интернете.       — Есть, сэр, — поддразнивает его Адам, заставляя остальных рассмеяться.       Азирафель закатывает глаза и оставляет детей с их клоунадой, сетуя на молодежь и ее плохие манеры, а сам присоединяется к Кроули и Анафеме, которые просматривают только что отснятый материал.       — Мы повторим еще раз, чтобы исправить освещение, — говорит Анафема, — а потом снимем с другого ракурса.       — Все в порядке? — спрашивает Азирафель, глядя на свое изображение на экране.       Обычно он без проблем смотрит на себя со стороны, но в этот раз… скажем так, если бы он щеголял голым, то смущался бы меньше. Болезненно очевидно, что он снедаем любовной тоской.       «Деклан снедаем», — напоминает он себе.       Кроули поднимает на него глаза, и хотя в них нет ничего от отчаянной безнадежности Логана, они все равно горят и более открыты, чем обычно.       — Посмотри на свет. — Он жестом показывает на экран, и Азирафель неохотно подчиняется. — Это твои волосы.       — Что с ними?       — Похожи на нимб.       — Правда?       — Чертовски похожи.       Анафема улыбается.       — Мы собираемся исправить освещение, чтобы нарочно создать подобное впечатление, — объявляет она и убегает, чтобы посоветоваться с техниками, которые смогут это осуществить.       Азирафель провожает ее взглядом, затем косится на Кроули, который смотрит на него с мягкой улыбкой, о которой, вероятно, и не подозревает.       — Бывших ангелов не бывает. *** В прошлом — апрель 2007 года       Его внимание привлекают волосы, то, как они отражают мягкий свет над барной стойкой.       Они похожи на чертов нимб, и от этого по его телу пробегает дрожь узнавания. Кроули моргает и выпрямляется, опираясь на мягкую спинку скамьи, на которой сидит вместе с Люком и остальными.       Они в шикарном клубе в Сохо — местечке, где собираются богачи и скучающие знаменитости, желающие быть на виду. Причудливый и броский, с прейскурантом, который заставил бы большинство людей вытаращить глаза, аппетитными десертами, созданными модными кондитерами, и не менее изысканным выбором дизайнерских наркотиков, передаваемых друг друга в стильно декорированных туалетах.       Люк перетягивает одеяло на себя — ничего удивительного, — но если обычно Кроули изо всех сил старается не отставать от него и быть достойным его общества, то сегодня ему все труднее сохранять внимание. Он устал, пьян, и человек рядом с ним — коротышка, которого Люк называет Фурфуром, — продолжает заигрывать с ним, касаясь его ноги своей под столом, сколько бы раз Кроули ни отодвигался. Кроули бы, наверное, указал ему на это, если бы тот не был еще более пьян, чем он сам.       И все же знакомая фигура за барной стойкой встряхнула его сонные мозги. Да, это он.       Как бы безумно это ни звучало (а он уже достаточно пьян, чтобы признать, что звучит достаточно безумно), Кроули узнал бы этот вздернутый нос где угодно.       Ангел сидит рядом с высоким, строго одетым мужчиной с тщательно уложенными каштановыми волосами, который, кажется, больше заинтересован в разговоре с барменом, чем со своим собеседником. Кроули возненавидел его с первого взгляда.       Люк разражается хохотом над шуткой Дагон. Когда ему скучно, он обращается к сидящим за столом, прося их развлечь его. В последнее время он часто это делает, а поскольку все за их столом работают в основном благодаря Люку, щедро подпитывающему их амбиции благодаря своим бесконечным связям, они стремятся угодить ему.       Смех Люка фальшивый и громкий, и другие посетители уже бросают на их стол колкие взгляды, но Дагон раздувается от гордости, довольная тем, что угодила боссу. Остальные — Хастур и Лигур, Велз и Шакс (все они получили прозвища от самого босса) — смеются вместе с ним, потому что всегда так делают. Когда Люк в подобном настроении, а это случается все чаще, лучше подыграть, чем столкнуться с его ледяным гневом.       Только Кроули и Фурфур, сидящие в конце стола, не присоединяются к смеху. Один из них слишком занят, пялясь на яркую фигуру, сияющую у барной стойки, а другой пьяно пялится на Кроули (он подозревает, что Люк хотел усадить его рядом с Фурфуром именно потому, что считает идею Фурфура, подкатывающего к нему, весьма уморительной).       — Только не говори, что подумываешь соблазнить младшего брата босса, — говорит Фурфур голосом одновременно невнятным и насмешливым.       Лицо Кроули искажается от отвращения.       — У Люка нет братьев. Он единственный ребенок. (Удивительно, да?)       Фурфур хихикает и наклоняется к нему.       — Я имел в виду настоящего босса. Того, который продюсировал твой шпионский фильм?       Учитывая, что технически они собрались, чтобы отпраздновать выход первого трейлера этого фильма, Фурфур по крайней мере мог бы вспомнить его название («Нечестивцам нет покоя», между прочим, потому что у блокбастеров теперь аллергия на оригинальность).       — Понятия не имею, о чем ты, — бормочет Кроули, раздраженный его близостью.       — Светловолосый парень в баре? Это Эзра Фелл.       Фурфур указывает на ангела, и Кроули почти поддается порыву шлепнуть его по руке. Он не знает, как это объяснить, но ему очень хочется, чтобы Фурфур и ангел не были существами одного мира. Ему невыносима мысль о том, что их что-то связывает, даже если это что-то — воображаемая линия, соединяющая указательный палец Фурфура со спиной ангела.       Он пытается отогнать эту нелепую мысль и вместо этого облизывает потрескавшиеся губы.       — Большого босса зовут Истгейт.       — Да. Эзра Фелл — его сценический псевдоним. Ты что, тупой?       В этот момент высокий мужчина, сидящий рядом с ангелом, — Эзрой? — сползает с барного стула и исчезает в направлении туалетов.       Кроули не задумывается о том, что он делает и зачем, а просто вынимает солнечные очки из расстегнутого воротника черной рубашки и встает, позволяя Фурфуру с жалким стуком плюхнуться на скамейку, когда протискивается мимо него.       По пути к бару он собирает часть волос в пучок, придает выражению лица должную расслабленность и напоминает себе, что нужно еще больше покачивать бедрами, в основном потому, что ноги у него как желе — лучше уж пусть это выглядит так, будто он делает это нарочно, а?       Он без колебаний подходит к ангелу — Эзре, еще раз напоминает он себе, — и в последний момент разворачивается, чтобы прислониться спиной к барной стойке и опереться на нее локтями, словно он владеет этим заведением и вообще самая крутая штука после изобретения кофе со льдом.       — Ты не говорил, что в родстве с продюсерами, — первое, что он произносит своим бархатистым голосом.       Эзра чуть не подпрыгивает на месте, а затем присматривается к нему и открывает рот в идеальном «о». Это все, что требуется Кроули, чтобы вспомнить, что он уже целовал этот самый рот и с тех пор очень старался забыть об этом. Как выяснилось, у него возникла небольшая навязчивая идея, а с сожалениями у него складываются не лучшие отношения. Так что, да, это может оказаться не самой лучшей идеей, причем по многим причинам.       К счастью (к сожалению?), Кроули слишком пьян, чтобы понять выражение лица ангела и вести себя соответствующе.       Удивление? Радость? Раздражение? Все вышеперечисленное?       Он понятия не имеет. Его умственной способности едва хватает на то, чтобы держать в узде мышцы собственного лица, не говоря уже о том, чтобы расшифровывать чужие выражения. Он хочет выглядеть сексуально и стильно, а не как один из тех мультяшных персонажей, у которых челюсть только что упала на пол.       Эзра моргает, и выражение его лица меняется, в конце концов останавливаясь на... возможно, смутно недовольном?       — Не припоминаю, чтобы ты рассказывал мне о своей семье, — отвечает он, сжимая в руках почти пустой бокал.       На нем серо-коричневый костюм-тройка, который, вероятно, видал и лучшие времена, в сочетании с голубой рубашкой и клетчатым галстуком-бабочкой. Не хватает только карманных часов — нет, погодите, они у него тоже есть.       Кроули скользит взглядом по телу Эзры (что, вероятно, должно предупредить того о том, что он беззастенчиво его разглядывает), задерживаясь на мягких бедрах, расположившихся на стуле, на небольшом изгибе живота, и затем поднимается вверх к его восхитительно округлому лицу.       Он прибавил в весе с того дня в гримерке, и это ему идет — осознание этого жжет кожу Кроули с той же неумолимой эффективностью, с какой алкоголь бурлит в его венах. «Он больше похож на себя, — думает он. — Как контур рисунка, который наконец-то закрасили».       Молчание затягивается, пока они обмениваются долгими взглядами, затем Эзра фыркает, и Кроули выныривает из теплого тумана, удерживавшего его в плену.       — Ты закончил? — с раздражением бросает ангел.              Кроули не позволяет своему лицу выдать смущение от того, что его поймали за разглядыванием. Хорошо, что солнечные очки обычно не взрываются, потому что если бы законы физики были иными, то именно это они бы сейчас и сделали.       — Ты случайно не пытаешься спасти Святой Грааль от нацистов?       Закатывание глаз Эзры, вероятно, прикончило бы менее пьяного человека.       — Очень смешно, — невозмутимо отвечает он. — Я правильно понимаю, что ты собираешься танцевать с Бэби?       — Мне только что сказали, что на самом деле тебя зовут Эзра, так что… нет. — Кроме того, черная рубашка Патрика Суэйзи была с короткими рукавами — в отличие от его.       Рот ангела подергивается, затем он произносит что-то похожее на:       — Эзра Фелл.       Кроули не догоняет, но соврет, если скажет, что не заинтригован.       — Погоди, ты хочешь, чтобы к тебе обращались по полному имени? Эзра Фелл? Мне называть тебя милордом или типа того?       — Нет, это мое настоящее имя, — говорит он, явно теряя терпение. — Азирафель. Не Эзра Фелл. Это разные вещи, ясно?       — Как божий день. — Ну, Фурфур же говорил, что это сценический псевдоним.       — Правда? Поэтому ты в солнцезащитных очках?       — Именно.       Азирафеля этот обмен колкостями явно не впечатляет.       — А как мне называть тебя?       Кроули наклоняется вперед и ухмыляется.       — Красавчиком?       Азирафель — да, ему это имя подходит гораздо больше, чем Эзра, — краснеет и возмущенно фыркает одновременно.       — А может, зазнайкой?       — Нет, мне больше нравится красавчик.       — Ты волен называть себя так, как тебе заблагорассудится. — Он делает паузу, на секунду поджимает губы, словно споря с самим собой о чем-то, а затем: — Я слышал, как твои друзья называли тебя Эй Джей.       Кроули уже готов спросить, когда именно, но ему это не нужно. Тот момент на парковке два года назад всплывает в памяти, и он с ошеломляющей ясностью понимает, что не хочет думать о том, что помнит или не помнит о той ночи. Во всяком случае, не сейчас, он слишком пьян, чтобы проявить хоть какую-то слабость.       — Кроули, — быстро говорит он. — Что пьешь, ангел?       Азирафель смотрит на него во все глаза, затем оглядывается по сторонам, краснея, словно проверяя, не услышал ли его кто-нибудь.       — Я здесь кое с кем. Вряд ли это уместно…       — Я знаю. Ричард. Видел его.       — Его зовут не Ричард.       — Уверен? По мне так похож на Дика, — говорит он, ухмыляясь от уха до уха.       Азирафель отшатывается, но ничего не отвечает, и это все, что Кроули нужно знать об этом парне.       — И ты понял это, едва взглянув на него?       — Конечно. Я отлично разбираюсь в людях.       — Неужели?       — Ты не возражаешь.       — Скажем так, он категорически настаивал на том, чтобы пойти сюда, и после того, как он в третий раз попросил меня показать его сценарий брату, я понял, почему. — В его голосе слышны горечь, смущение и нотки презрения.       — Да, я был прав в его оценке. — Кроули очень хотелось бы вдолбить этому высокому идиоту хоть немного здравого смысла в башку и потом отправить его куда-нибудь очень-очень далеко. Может быть, вообще в другую галактику. Да, было бы неплохо.       — Что ж…       — Ну же, — настаивает он. — Что ты пьешь?       Надменное самообладание Азирафеля на секунду дает трещину, когда он колеблется.       — Думаю, если он застанет меня с полным бокалом, то составит неверное впечатление.       — А именно…       — Что я хочу провести с ним больше времени.       Кроули ухмыляется, зарабатывая укоряющий взгляд, который, по правде говоря, впечатляет. Этот парень — его ровесник, черт возьми, так почему он чувствует себя так, словно его отчитывает чей-то прапрадедушка?       — Скучный?       — Можно и так сказать.       — Тогда десерт. Можешь взять его с собой, съешь дома, — говорит он, кивая на меню под предплечьем Азирафеля. — Все равно не похоже, что ты собираешься провести ночь, целуясь без языка и держа Дика за руку поверх одеяла.       — Ты так поступаешь на своих свиданиях?       — Только с теми, кто мне действительно нравится.       Азирафель, кажется, борется с улыбкой, но при этом подозрительно прищуривается.       — Почему ты хочешь угостить меня десертом?       — А почему бы и нет?       Ответ, похоже, ставит его в тупик.       — Каковы бы ни были твои намерения, боюсь, мне не следует этого делать.       — Почему нет?       — Если ты действительно хочешь знать, я слежу за своей фигурой.       Кроули отодвигается.       — В смысле? Я тоже за ней слежу. Она классная. — Значит, теперь он просто говорит первое, что приходит ему в голову, да? Класс. Приятно знать.       Но оно того стоит, потому что Азирафель заливается краской.       — Ну, несмотря на то что ты или я думаем, кинозрители, похоже, не разделяют наши взгляды.       Кроули фыркает.       — На хрен кинозрителей. У ангелов нет пресса.       — Тем не менее, я не планирую зарабатывать на жизнь играя исключительно ангелов.       «Разве ты не неприлично богат?» — хочет спросить Кроули, но, должно быть, он не настолько пьян, как ему кажется, потому что не поддается порыву просто это сболтнуть.       — Значит, ты хочешь получать главные роли?       — Боже, нет. Меня вполне устраивает играть второстепенные.       Говорят, что нет маленьких ролей, только маленькие актеры, но Кроули никогда не верил в это до сих пор. У него такое чувство, что он мог бы посмотреть тысячу фильмов, лишь бы увидеть, как Азирафель в течение пяти минут делает свое дело… чем бы оно ни было.       — Тогда тебе не нужен пресс. — Он постукивает пальцем по кожаному переплету меню десертов. — Давай, выбери один. Или два, как тебе больше нравится.       — Разве у тебя нет дел поважнее? — спрашивает Азирафель, глядя в сторону Люка. — Друзья, которые тебя ждут?       — Неа.       — Скучные?       Кроули пожимает плечами.       — Мы должны праздновать, а они только травят дурацкие шутки.       — Ах да. Я видел трейлер.       — Видел? — Волнение пронзает его, словно падающая звезда. Как чертовски неловко, да?       — Да. Очень… эм… взрывной.       — Они оставили поцелуй.       — Его я тоже видел. — Должно быть, он что-то прочел на лице Кроули, потому что добавляет: — Выглядело очень хорошо.       Учитывая, что Азирафель — единственная причина, по которой Кроули пошел на это и действительно поцеловал Лилит вместо того, чтобы трусливо прятаться в углу, ему, вероятно, следует адресовать комплимент самому себе.       Черт возьми, он до сих пор не может поверить, что этот суетливый человек потребовал поцеловать себя, чтобы помочь ему избавиться от страха.       — Должен ли я сказать спасибо? — спросил Кроули с придыханием, которое ему совсем не нравится.       Азирафель делает вид, что не замечает (а может, и вовсе не притворяется), и принимается изучать меню десертов.       — Лучше не надо.       — Ты будешь смотреть фильм, когда он выйдет?       — Может быть.       — Расскажешь, как тебе?       — А ты полон вопросов, да? — Несмотря на раздражение, в его голосе звучит плохо скрываемый намек на веселье.       — Не только вопросов. — Он также полон самодовольства. Самомнения. И, на данный момент, очень дорогого алкоголя, который мешает соображать.       Кроули роется в крошечных карманах своих брюк, пока не находит то, что ищет, — матово-черную карту с именем и личным номером, написанными серебристо-золотым шрифтом.       Азирафель уже собирается что-то сказать, вероятно, что-то вроде протеста, когда Кроули замечает высокого мужчину, возвращающегося из туалета. Чертов Дик.       Не теряя времени, он привлекает внимание бармена и кивает головой на Азирафеля.       — Он собирается заказать десерт, проследи, чтобы он расплатился моей картой, — говорит он и протягивает ее ангелу, как будто в этом нет ничего особенного.       — В самом деле, — начинает Азирафель. — Нет никакой необходимости…       — Заткнись, — беззлобно прерывает его Кроули. — Оставь карту на кассе, когда закончишь. И позвони мне, если захочешь.       Он видит, как глаза Азирафеля распахиваются от удивления — и да, так и есть, они похожи на чертовы звезды-близнецы — и позволяет самодовольной улыбке расцвести на своих губах.       «Все еще в игре».       Потом он уходит, не оглядываясь, потому что не уверен, что ему не захочется бежать обратно, если он увидит Дика, разговаривающего с ангелом.       Поэтому он присоединяется к остальным за их столом и пьет еще, пока мир не расплывается еще больше и не становится легче смеяться над словами Люка.       Перед тем как они уходят, готовые к встрече с папарацци, поджидающими их на улице, Кроули не забывает заглянуть в бар, чтобы забрать свою кредитную карту, и, конечно же, при ней оказывается чек, подтверждающий, что она была использована для оплаты клубничного тирамису.       И если он собирается фантазировать о том, как Азирафель его ест, и думать о нем всю оставшуюся ночь, что ж, это останется между ним и Тем, кто тратит свое время, глядя на него сверху вниз. *** В настоящее время — июль 2024 года       — Ты в порядке? — спрашивает Кроули с соседнего барного стула.       После долгого съемочного дня они позволили затащить себя в паб неподалеку от отеля, где они остановились, чтобы провести вечер с остальными актерами и съемочной группой. Это одно из тех современных заведений в индустриальном стиле, с нештукатуренной кирпичной кладкой, высокими потолками, несочетаемой мебелью из восстановленного дерева и баром, который выглядит как декорация к фильму о космосе. Сам Азирафель не выбрал бы это заведение, но, по крайней мере, это не одна из туристических ловушек в центре города, и музыка здесь не слишком громкая.       При обычных обстоятельствах Азирафель вежливо отказался бы и скрылся в тишине своего номера в надежде, что долгое отмокание в ванне и хорошая книга помогут ему расслабиться и избавиться от последних следов чужих чувств в организме.       Но, видите ли, он все еще немного не в себе и не может перестать думать о том, что они с Кроули больше не появятся вместе на съемочной площадке — по крайней мере, в этом сезоне. Азирафель ждал сегодняшнего дня больше года, и вот, в мгновение ока… ну, он уже закончился, а он все еще не привел свой план в действие. Хотя назвать это планом, пожалуй, слишком громко. Это скорее… эм, общее намерение.       Если он хочет что-то сделать, то нужно действовать сейчас или никогда.       «Сейчас или никогда», — повторяет про себя Азирафель, поворачиваясь к Кроули с дрожащей улыбкой.       — Конечно. Почему ты спрашиваешь?       — Ты подозрительно притих. И ты не читаешь.       — От тебя ничего не скроешь.       Кроули фыркает.       — Ты знаешь, о чем я. Если ты не читаешь, то всегда о чем-то болтаешь. Чертовски раздражает, должен сказать. — Несмотря на слова, его брови озабоченно нахмурены, и хотя он так и не снял темных очков, Азирафель не возражает — он годами составлял каталог выражений Кроули, и этого вполне достаточно, чтобы сделать обоснованное предположение о том, как выглядят его глаза в данный момент.       Он отпивает глоток шерри, все еще ощущая сухость во рту.       — Просто устал, дорогой.       — Скажи только слово, и мы уйдем.       — Все в порядке.       Если честно, он не уверен, что хочет, чтобы этот вечер когда-нибудь заканчивался. Завтра он вернется в Лондон на две недели, прежде чем снова понадобится на съемочной площадке, тогда как Кроули останется еще на три дня, чтобы завершить оставшиеся сцены. Поскольку он будет занят в загадочном новом проекте в Лондоне, продюсеры были достаточно любезны, чтобы уместить все его сцены в первый месяц съемок или около того.       Кроули хлопает по барной стойке ладонями.       — Так, все. Я побалую тебя десертом.       Азирафель хихикает.       — Мой дорогой, кухня закрыта. — Персонал с трудом согласился приготовить им на ужин рыбу с картошкой, остатки которой до сих пор теснятся на барной стойке.       — Заткнись. Я воспользуюсь своим плутовским обаянием. Спою «Цветок Шотландии». Раздам автографы. — Он сползает с барного стула и исчезает, прежде чем Азирафель успевает что-то сказать, оставив свой нетронутый «Талискер». Это, в сочетании с по-прежнему надетыми очками, наводит Азирафеля на мысль, что он здесь не единственный, кого что-то беспокоит.       Его дальнейшие размышления прерывает Анафема, быстро занявшая место Кроули, все с тем же понимающим взглядом, который словно говорит о том, что она видит то, чего не видят другие.       — Ангел, да?       Азирафель пытается сбить ее со следа, закатывая глаза.       — Это долгая история.       — О, это очевидно. — Она делает вид, что не замечает его предостерегающего взгляда, сосредоточившись на своем блестящем коктейле. — Вы когда-нибудь…       — Что?       Она невинно улыбается.       — Думаю, ты знаешь.       Азирафель хотел бы сказать, что не краснеет, но… что ж… это было бы наглой ложью, а он старается ограничиться одной ложью за день (тот факт, что он уже сбился со счета на сегодня неважен).       Ему следовало бы изобразить наивность, сделать вид, что он не понимает, на что намекает Анафема. Вместо этого его предательский язык сбалтывает:       — Не вполне.       Его пробирает дрожь, как только он осознает, что только что произошло. Отвечать на ее вопросы, а не уклоняться от ответа, не входило в его планы.       Ему хочется схватить вырвавшиеся у него слова и запихнуть их обратно, где им самое место.       С внезапной неудобной ясностью он осознает, что никогда ни с кем об этом не говорил, и если бы не этот день, если бы он не чувствовал себя открытым и уязвимым из-за этой глупой сцены, то и сейчас бы промолчал. В этом-то и заключается сложность актерской игры, не так ли? Она заставляет искать правду в притворстве; это значит быть уязвимым под маской, что невозможно сделать, не выставив наружу хотя бы частичку себя.       «Все в полном порядке, — говорит он себе. — Она задала тебе вопрос, и ты ответил».       Жаль, что этот материализовавшийся ответ теперь смотрит на него, высказанный вслух вместе со всеми его последствиями — хлопающее ресницами существо, сидящее рядом с ним, одновременно знакомое и чуждое, чье присутствие одновременно пугает и воодушевляет.       Кажется, Анафема видит его насквозь, потому что ее последующие слова звучат гораздо мягче.       — Почему нет?       — По многим причинам.       — Например?..       Азирафель вертит бокал в руках, не глядя на нее.       — В основном, время было не подходящее, полагаю.       Намеки были, так сказать, но они ни к чему не привели, отчасти потому, что раньше они виделись от силы пару раз в год, а также потому, что, будучи одинокими волками, они всегда нуждались в друге больше, чем в ком-либо другом.       Но все начало меняться после церемонии вручения «Оскара» два года назад. Кроули вернулся в Великобританию, его легкий шотландский акцент наконец-то начал вытеснять последние следы ужасного американского акцента, и они стали видеться чаще, и Азирафель готов поклясться, что…       — Вы не просто друзья, — говорит Анафема, играя соломинкой коктейля. — Это очевидно.       Азирафель морщит нос.       — Я всегда ненавидел это выражение, — задумчиво говорит он. Анафема выгибает бровь, и он быстро уточняет: — Просто друзья, я имею в виду.       — Почему?       — Потому что оно звучит уничижительно. Мы прежде всего друзья, — твердо говорит он. Кроули — самый важный человек в его жизни, а не просто кто бы то ни было.       Азирафель не собирается вдаваться в подробности, но слова вырываются наружу сами собой.       — Я бы с радостью оставался его другом до конца жизни, без малейшего намека на романтические отношения. Не думаю, что смог бы пережить обратное.       Будь он проклят, если разрушит их дружбу, он знает это наверняка. Он уже однажды это допустил и может с уверенностью сказать, что это были худшие пять лет его жизни — а он шестнадцать лет прожил с Гэбриэлом, так что это определенно о чем-то да говорит. Кроме того, по опыту Азирафеля, романтика — штука непостоянная и недолговечная. Временная. И если бы у него с Кроули ничего не получилось, ему бы и в голову не пришло вычеркнуть его из своей жизни как всех своих прошлых партнеров.       Нет, об этом не может быть и речи. Он скорее отрубит себе голову. Дружба Кроули — это не какая-то подачка, полученная в обмен на что-то другое, нечто лучшее, чего у него никогда не будет. Нет. Азирафель нуждается в ней больше, чем хочет, чтобы она переросла во что-то другое.       Это стало бы вишенкой на торте, он готов это признать, но не будет ради этого рисковать целым трехуровневым тортом.       С другой стороны, осмеливается предположить тоненький внутренний голосок, кто-то мог бы сказать, что Кроули уже отверг его однажды, в тот первый раз после гримерки, и они до сих пор вместе.       И Азирафель очень любит вишню, так что, возможно, стоит рискнуть…       — Одно не исключает другого, — мягко замечает Анафема.       — Я знаю, дорогая. Я не совсем бестолковый.       Она смеется.       — Ну, если уж на то пошло, по-моему, он от тебя без ума.       Азирафель старается не обращать внимания на жар, ползущий по шее, и удовольствие, бурлящее в груди при этой мысли. Остается только надеяться, что галстук-бабочка не воспламенится.       — В самом деле.       — Ага. И я думаю, что ты должен что-то с этим сделать.       — Так получилось, что я, скажем так, работаю над этим. — Именно в этом и заключается вышеупомянутое «общее намерение». Первая фаза — работать вместе. Вторая фаза — что-то сделать. Третья фаза — жить долго и счастливо.       В ее глазах появился озорной блеск.       — Вот как?       — Д-да, — признается он.       В этом-то все и дело, не так ли? Создать для них возможность работать вместе, бок о бок. Конечно, Азирафель мог бы найти проект, в котором у них было бы больше одной совместной сцены, но дело в принципе. По крайней мере, это поможет им освоиться в совместной работе перед вторым сезоном, если таковой вообще будет. А если нет, то им еще предстоит множество мероприятий для прессы, интервью и как минимум одна премьера, а значит, много возможностей провести время вместе, не придумывая нелепых отговорок. Много возможностей для Азирафеля проявить смелость и что-то сделать.       И он собирается это сделать, просто ему нужно… время.       — Гаджет, — доносится до них голос Кроули откуда-то сзади. — Ты мое место заняла.       Анафема оживляется.       — Не волнуйся, змей, я уже ухожу. — И, подмигнув напоследок Азирафелю, она исчезает в шквале юбок и длинных кудрявых волос, присоединяясь к Ньюту и детям у бильярдных столов.       Кроули снова занимает место рядом с Азирафелем и подвигает к нему тарелку с блинчиками.       — Вот, — говорит он. — У них не было нормальных десертов, но нашлись ингредиенты, чтобы приготовить это. Только не надо мне рассказывать о том, что массовое производство шоколадной намазки приведет к гибели цивилизации. Я знаю, что они тебе нравятся, так что… — Он пожимает плечами, словно это ничего не значит, и наконец делает глоток своего «Талискера».       Бедное сердце Азирафеля, все еще не оправившееся от сегодняшних кульбитов, начинает безнадежно колотиться о грудную клетку, да так, что он даже не обижается на возмутительное замечание.       — О, Кроули, тебе не стоило. — Как бы глупо это ни звучало, ему хочется расплакаться.       Кроули замечает это и в ужасе смотрит на него.       — Эй, не вздумай. Ешь свои блинчики и перестань вести себя странно, я должен тебе кое-что сказать.       Неужели он?.. Нет. Это невозможно. Кроули никогда бы не признался ему в любви в таком месте — да и вообще где бы то ни было, несмотря на самые яркие грезы Азирафеля.       Он прочищает горло, смущенный своими глупыми мыслями, и решает вместо этого заняться блинчиками.       — Тогда я слушаю.       Кроули сдувается, затем начинает ерзать на стуле, изо всех сил изображая генератор случайных согласных — роль, которую он мог бы сыграть и во сне.       — Ты посылаешь сообщение в космос? — спрашивает Азирафель с легкой улыбкой (это научит Кроули не критиковать его совершенно разумную позицию по отношению к сладким намазкам массового производства).       Кроули наклоняется вперед, упираясь локтями в барную стойку.       — Иногда я забываю, какой сволочью ты можешь быть.       — Ну-ну. Ты переживешь, — мудро замечает Азирафель, прежде чем вернуться к блинчикам. Они довольно вкусные и сразу поднимают ему настроение. — Так о чем ты хотел со мной поговорить?       — О своем следующем проекте.       Азирафель навостряет уши.       — О, и что с ним? — Таинственный проект наконец-то будет раскрыт.       — Только пообещай, что не станешь слишком остро реагировать.       — Дорогой, с чего бы мне остро реагировать?       Кроули пожимает плечами, и кончики его ушей краснеют — зрелище еще более восхитительное, чем блинчики.       — Потому что я тебя знаю.       — Ты уже упоминал об этом загадочном проекте, и поправь меня, если я ошибаюсь, я ни разу не повел себя неадекватно.       — Конечно нет, ты же не знаешь, в чем он заключается.       — Он конфиденциальный?       Кроули кривится.       — Вроде того? Ну, нет, не совсем.       — Если ты подписал контракт на один из тех долгожданных блокбастеров, которые ты так любишь, будь уверен, я никому не скажу. — Он любит Кроули, но, безусловно, забудет само название, как только выйдет из паба. — Могила, как говорится.       — Это не блокбастер.       — Тогда что?       — Что-то… черт. Просто… гр-р, очень неловкое.       Это заявление направляет мысли Азирафеля в совершенно неожиданном направлении (если честно, не настолько неожиданном, как ему хотелось бы). Он сглатывает, тщательно подбирая следующие слова.       — Это… вроде… ну, знаешь, фильма с сексом? — Он отчетливо помнит, как Кроули грозился отрастить усы и попытать счастья в этой области.       Он понимает, что попал пальцем в небо, когда Кроули выпрямляется и снимает солнцезащитные очки, чтобы как следует передать свое замешательство.       — Фильма с сексом? — Улыбка сама собой появляется на его губах, несмотря на явную попытку сдержать ее. — Азирафель, ты думаешь, я снимаюсь в порно?       Объективно, сейчас не лучший момент думать о Кроули и слове «порно» в одном предложении.       — Я-я… нет? — Не слишком ли поздно набить рот блинчиками? — Не обязательно порно, есть ниша высокохудожественных эротических фильмов, которые…       Кроули хихикает, даже не пытаясь скрыть свою радость от этой идеи. И хотя Азирафель смущен, нет ничего приятнее, чем рассмешить Кроули. Ему просто придется скрывать свое самодовольство, что у него неплохо получается… или, по крайней мере, достаточно прилично.       — Черт возьми. — Кроули делает глубокий вдох и заправляет солнцезащитные очки за воротник рубашки. — Нет, — продолжает он тоном, которым обычно говорят учителя, собирающие все свое терпение, прежде чем в пятый раз пуститься в одно и то же объяснение, — это не эротический фильм. Это даже не фильм.       — Телешоу? — В чем проблема? Они сейчас снимают одно из таких.       — Неа.       Если так пойдет и дальше, он доест свои блинчики, прежде чем они дойдут до сути.       — Радиопостановка?       — Серьезно?       — Ну, я тебя отлично получается озвучка.       Кроули кривится в притворном негодовании, явно смущенный неожиданным комплиментом. Для человека, который так гордится своей работой, он совсем не умеет принимать искреннюю похвалу.       — Это не озвучка.       — Музыкальный клип.       — Неа.       — Тогда реклама.       Кроули фыркает.       — Почему телевизионная реклама должна быть совершенно секретной?       — Не знаю. Может, это крем для ног, и тебе из-за этого неловко. — Хотя это не объясняет, почему Кроули согласился на такое предложение. Его кто-то шантажирует?       Кроули фыркает, и сложно сказать, забавляет его это предположение или раздражает. Вероятно, и то, и другое. Обычно так и происходит, когда дело касается Азирафеля.       — Я играю. Но без камер.       Азирафель морщит нос.       — Пожалуйста, только не говори, что ты все-таки согласился на эту глупую затею с «липовым бойфрендом напрокат».       Кроули, похоже, не может выбрать между возмущенным фырканьем и раздраженным стоном. Будучи многозадачным человеком, он в итоге делает и то, и другое одновременно.       — Я уже не настолько отчаявшийся! Как ты вообще об этом помнишь?       Азирафель открывает рот, чтобы ответить, но передумывает.       — Ну… просто так. — Если не считать двух адских недель, которые он провел, мучаясь мыслью о Кроули, притворяющемся чьим-то бойфрендом; и еще двух, которые он коротал, пытаясь убедить себя, что в случае необходимости мог бы сам нанять его в знак их дружбы. Оставил бы положительный отзыв и все такое — ему говорили, что они очень способствуют бизнесу.       Нервная энергия Кроули заставляет его сосредоточиться. К этому моменту, видя, как сильно он ерзает на стуле, Азирафель начинает подумывать, а не вращающийся ли он.       — Я буду играть, — повторяет Кроули, выдавая все свое раздражение. — Не перед камерой, а там, где ты уже бывал много раз. На самом деле, там, куда я пару раз приходил посмотреть на твою игру.       Наступает осознание.       Мир замирает.       И Азирафель моргает.       Один раз.       Затем дважды.       — Кроули, — начинает он обманчиво спокойным голосом, — ты хочешь сказать… что собираешься играть… в пьесе… на сцене?       Кроули, который необъяснимо съеживался при каждой драматической паузе Азирафеля, тихонько бормочет:       — Агааа?       «Ладно». Азирафелю нужно просто сохранять спокойствие, и у него наверняка не возникнет проблем с обработкой этой информации. Ведь не то чтобы он годами пытался исправить тот вред, который нанесли Кроули его родители, чванливые обладатели премии Оливье, и убедить его в неоспоримой магии театра. Все безуспешно… до сих пор, видимо.       Один взгляд на Кроули, и его страдальческое выражение лица напоминает Азирафелю, что ему ни при каких обстоятельствах не следует показывать свое воодушевление и терять серьезность. И самообладание. И вышеупомянутую адекватность.       Поэтому он решительно прочищает горло и, изображая невозмутимость, откладывает вилку и нож, чтобы избежать неприятных инцидентов.       — Это действительно… хорошие новости, — дипломатично завершает он. — Можно спросить, о какой пьесе идет речь?       Кроули хватает стакан со стойки, осушает «Талискер» одним глотком и закрывает глаза, явно готовясь к удару.       — Гамлет.       Азирафель изо всех сил старается не упасть со стула. Его бедный мозг пытается обработать новость, не делая поспешных выводов — выводов, которые обернулись бы катастрофой для его достоинства. Кроули никак не может говорить то, что, по мнению Азирафеля, он подразумевает! Это невозможно, немыслимо, просто не может быть.       Голова кружится, но Азирафель, великолепно изображая человека, который только совсем чуть-чуть потерял голову после получения переворачивающей всю его жизнь с ног на голову информации, заставляет себя спросить:       — И скажи, пожалуйста, кого именно ты будешь… играть? — В конце его голос заметно повышается.       Кроули морщится, что является ужасным предзнаменованием для рассудка Азирафеля.       — Помнишь, я просил тебя не реагировать слишком остро…       Азирафель перебивает его со сталью в голосе:       — Кроули. Кого ты играешь?       — Фффф… я, может быть… нууу, технически… гр-р. — Он всплескивает руками. — Знаешь что, давай сделаем вид, что я ничего не говорил.       — Кроули, — зовет Азирафель не терпящим возражений тоном.       Кроули тяжело вздыхает.       — Я играю Гамлета.       «Вот оно».       Если бы раздавали награды за самообладание, Азирафель бы выиграл ее прямо сейчас. Однозначно. Миновал бы процесс номинации и просто получил бы награду сразу, может, ее даже швырнули бы ему в голову, чтобы она как следует отдохнула от всей этой эмоциональной встряски.       — Это пародия? — очень медленно спрашивает он, чувствуя, что его рассудок висит на волоске.       — С чего бы это?       — Потому что ты ненавидишь Шекспира вообще и «Гамлета» в частности. Ты сам это говорил. Неоднократно! Так что извини, если мне интересно, не одна ли это из тех альтернативных постановок, которые полностью искажают первоисточник, и…       — Да ладно тебе, ангел, я бы никогда так с тобой не поступил.       Азирафель наклоняет голову.       — Разве?       Кроули фыркает, скрестив руки на груди в оборонительной позе.       — Ну ладно! Наверное, поступил бы! Ты бы сошел с ума, а я бы смеялся до упаду, возможно, лопнув от смеха. Лучше способ умереть, как по мне.       Взгляд Азирафеля совершенно убийственный.       — Итак…       — Итак, я играю Гамлета в серьезной постановке. В театре «Олд Вик».       И тут Азирафеля накрывает сильнейшая волна возбуждения, которую он когда-либо испытывал в своей жизни. Голова кружится, кровь приливает к нижней части тела, конечности покалывает, и ему приходится прижать ладонь к губам, чтобы не сболтнуть что-нибудь неподобающее.       «Боже правый».       Он залпом допивает шерри и убирает ноги под барную стойку, которая, к счастью, достаточно глубокая, чтобы скрыть его промежность. Затем он привлекает внимание бармена и заказывает еще один напиток. Можно заказать два сразу?       Нет, слишком подозрительно.       — Великолепно, — говорит он и удивительным образом не давится этим словом.       «О, это плохо. Очень, очень плохо». Он никогда не теряет контроль над реакциями своего тела, иначе бы его здесь не было.       — Правда? — хрипит Кроули, и нотка нерешительности в его голосе спасает Азирафеля от стремительного падения в адскую пучину (какая жалость — сейчас замерзшее озеро было бы как нельзя кстати).       Кроули нервничает, понимает Азирафель. Более того, он, что нетипично для него, не скрывает своего волнения. Да он даже не надел солнцезащитные очки и не пытается их надеть. Именно эта маленькая деталь отрезвляет Азирафеля настолько, что он говорит более спокойно:       — Да, я серьезно. Это великолепная идея. Я очень горжусь тобой.       У Кроули отвисает челюсть.       — Возьми свои слова обратно!       «Ага, он пришел в себя».       — Нет, не стану. Уверен, ты отлично справишься.       Кроули недовольно фыркает, но его возмущение тем, что он стал источником чужой гордости, длится недолго, быстро сменяясь неуверенностью.       — Если только я не облажаюсь по-крупному, подорвав все свои шансы на нечто подобное в будущем.              Азирафель невольно улыбается, чувствуя, как возбуждение перерастает в нежность, которая, вероятно, еще опаснее.       — Но тебе нравится подрывать. Ты построил на этом всю карьеру, если не ошибаюсь.       Кроули сыграл столько злодеев, которые взрывают все вокруг, а потом уходят, не оглядываясь, что ему таких ролей хватит на пару жизней (Азирафель его нисколько не винит — он действительно выглядит очень круто в подобном амплуа, и покачивание его изящных бедер уж точно никогда не надоест).       Кроули хмурится.       — Очень смешно.       — Немного смешно. — Он такой милый, когда вот так ворчит. Азирафель до нелепого влюблен, и вот это уже совсем не смешно.       — Ага, конечно.       — Не терпится увидеть тебя в роли.       — Гр-р, заткнись, — ноет Кроули. — Только не на премьере. Не приходи на нее.       — Как скажешь, дорогой. — Наверное, стоит на этом и закончить, чтобы не смутить бедняжку настолько, что он в итоге передумает.       Но сначала… им нужно хорошее вино. Для такого случая нужны лучшие бутылки.       — Тогда отпразднуем?