Там, где плачет павлин

Стража осторожно перенесла тело Малкочоглу на диван, стараясь не причинить лишней боли. Тяжёлое дыхание военачальника рвалось из груди хрипами, щеки побледнели, а губы всё ещё были бледно-синими от яда. Салиха сама подала знак, чтобы его голову уложили чуть выше — на мягкую подушку, и накрыла его плечи тёплым пледом из тонкой шерсти, словно боялась, что холод выкрадет остатки жизни из его ослабленного тела. — Осторожно, не трясите его, — тихо, но властно распорядилась она, поправляя край пледа так, чтобы он полностью укрыл его грудь. Эсма, стоявшая рядом, держала в руках кувшин с водой, готовая подать по первому слову госпожи. Нигяр калфа же то и дело бросала тревожные взгляды на Салиху, не решаясь нарушить тишину. В комнате витал запах угля и лекарственных трав, а сквозь открытые двери слышались отдалённые шаги — дворец продолжал жить своей жизнью, не зная, что внутри этих покоев только что спасли человека от смерти. Салиха села рядом, не сводя глаз с его лица, и в её взгляде была та редкая мягкость, которую она позволяла себе увидеть лишь в самые хрупкие мгновения. — Пусть отдыхает, — тихо произнесла она, но в её голосе звучала сталь. — И никому ни слова о том, что здесь произошло, пока я сама не прикажу. Двери распахнулись, и в покои, быстрым и решительным шагом, вошёл Султан Сулейман. Его взгляд был мрачен, брови сведены, и в тишине комнаты отчётливо слышался стук его тяжёлых сапог по мраморному полу. Салиха, сидевшая у изголовья дивана, медленно поднялась, но не отступила, словно прикрывая своим присутствием лежащего Малкочоглу. — Что здесь произошло? — голос Повелителя был низким, сдержанным, но в нём сквозила ярость, готовая сорваться в любую секунду. — Яд, Повелитель, — спокойно, но твёрдо ответила Салиха, глядя ему прямо в глаза. — Кто-то пытался убить вашего верного воина. Сулейман подошёл к дивану и на мгновение задержал взгляд на побледневшем лице Малкочоглу. Его пальцы сжались за спиной, словно он удерживал себя от того, чтобы немедленно отдать приказ о казни всех подозреваемых. — Он жив? — спросил он тише, но так, что в комнате будто похолодало. — Благодаря Аллаху — жив, — ответила Салиха. — Я успела. Сулейман перевёл взгляд на сестру. — Ты спасла его… — в этих словах не было вопроса, только твёрдое утверждение. — Аллах воздаст тебе за это, Салиха. Он обернулся к стражам у дверей. — Запереть все ворота дворца. Никто не войдёт и не выйдет, пока мы не найдём виновного. И приведите ко мне Шекер-агу немедленно. Его голос был полон решимости, и даже каменные стены, казалось, откликнулись на этот приказ эхом. Сулейман вновь повернулся к дивану, чуть склонившись над Малкочоглу, и тихо, почти шёпотом, но так, что слышала только Салиха, произнёс: — Тот, кто осмелился поднять руку на моего воина, осмелится покуситься и на меня. Сулейман тяжело выдохнул, словно сдерживая внутри себя бурю, и медленно обвёл взглядом присутствующих. Его глаза — тёмные, полные гнева задержались на Салихе, и он произнёс хрипловато, но отчётливо. — Скорее всего, яд был подмешан в шербет… — он перевёл взгляд на кубок, всё ещё стоявший на низком столике, и подошёл к нему. — Здесь остались следы. Он коснулся края чаши кончиками пальцев, словно пытаясь ощутить невидимую угрозу, что таилась в её содержимом. Лёгкий аромат сока, смешанный с приторной сладостью, ударил в нос, но за ним скрывалась горькая, едва уловимая нота — та, что приносит смерть. — Когда я вошла, он лежал на полу, и вдруг его дыхание сбилось. Он схватился за горло… глаза… — она запнулась, вспоминая, как тот, ещё мгновение назад спокойно сидевший за столом, вдруг начал хрипеть, задыхаться, а затем рухнул на пол. — Он стал биться, пытаясь вдохнуть… Повелитель резко поднял голову, его лицо побледнело от сдерживаемого гнева. — Значит, яд был сильным… — произнёс он, почти шепотом, но в этом шёпоте чувствовалась сталь. — И кто-то во дворце решился на такое. Он обернулся к стражам. — Никто слышите меня? Никто не покинет Топкапы, пока я не узнаю имя предателя. Сулейман снова посмотрел на Малкочоглу, его взгляд стал мягче, но в голосе звучала присяга. — Он выживет. Он должен. И, словно клятву самому себе, добавил. — А тот, кто подлил яд в его кубок, испьёт из него сам перед моей рукой. Двери покоев распахнулись так стремительно, что стражники едва успели отступить в стороны. Вбежал Ибрагим — его шаги отдавались тяжёлым эхом по мраморному полу, а в глазах уже читалось предчувствие грозы, что вот-вот обрушится на дворец. Сулейман резко поднялся с места, и гнев, копившийся в его душе, словно обрушился на приближённого в одно мгновение. — Это как произошло, Ибрагим?! — голос Повелителя прорезал тишину, как клинок, разящий в самое сердце. — Как могли пронести яд во дворец, в мои стены, где я сам и моя семья должны быть в безопасности?! Ибрагим склонил голову, но взгляд его оставался твёрдым. Он знал: оправдания сейчас бессмысленны. В глазах Повелителя пылал праведный гнев — гнев человека, чьё доверие посмели осквернить. — Повелитель, — заговорил он, и в его голосе звучала клятва, — я скоро выясню, кто осмелился на этот шаг. Будьте уверены, виновные будут найдены и наказаны так, что их имена станут проклятием для их родов. Сулейман шагнул ближе, его тень легла на Ибрагима. — Найди их, Ибрагим… — слова были произнесены тихо, но в этой тишине звенела угроза. — Найди и приведи ко мне, чтобы я сам увидел, как они платят за предательство. Ибрагим, склонился в почтительном поклоне. — Клянусь Аллахом и жизнью моей, Повелитель, я не успокоюсь, пока это дело не будет доведено до конца. И уже в следующую секунду он развернулся, отдавая быстрые, отрывистые распоряжения стражам, словно бросая сеть, в которую должны были угодить все причастные к этой дерзкой попытке убийства.

***

В покоях Валиде царила мягкая, умиротворяющая тишина, нарушаемая лишь лёгким потрескиванием углей в очаге и нежным звоном бусин чёток, перебираемых в руках Айше Хафсы Султан. Аромат жасминового масла, исходивший от свеч, медленно заполнял пространство, словно окутывая его мягким покрывалом. Валиде восседала на широком диване, обитым золототканым шёлком, величественная и спокойная, в длинном платье из тяжёлого тёмно-изумрудного атласа. Её осанка, ровная и безупречная, выдавала в ней женщину, привыкшую повелевать, а спокойный, внимательный взгляд — мать, которая видит всё, что происходит с её детьми. По правую руку от неё сидела Хатидже — с лёгкой улыбкой на губах, играя тонкой вышитой косынкой, что держала в руках. Её глаза время от времени искали взгляд Салихи, будто пытаясь прочесть, о чём та думает. Салиха же, устроившись ближе к окну, позволяла солнечному свету, пробивавшемуся сквозь резные ставни, ласкать свои золотистые локоны. На ней было нежно-розовое платье, в тонкое серебряное шитьё, и лёгкая накидка, едва прикрывающая плечи. Её взгляд был чуть отстранённым, как будто в глубине мыслей она всё ещё слышала отголоски утренних тревог, не давая им окончательно раствориться в тепле материнских покоев. — Дочери мои, — нарушила тишину Валиде, её голос звучал мягко, но властно, — Аллах ниспослал нам немало испытаний в эти дни. Но, ин ша Аллах, мы пройдём их, сохранив честь и единство нашей семьи. Хатидже кивнула, бросив на Салиху нежный, но внимательный взгляд. — Мы рядом, сестра. Теперь ты в Топкапы, и здесь подле нас ничто не сможет причинить тебе вреда. Салиха слегка улыбнулась, но её руки невольно сцепились на коленях, будто она пыталась сдержать что-то, что всё ещё жгло сердце. Валиде, уловив этот жест, протянула руку и мягко коснулась пальцев дочери. — Я знаю, Салиха, твои раны глубоки. Но здесь, под этой крышей, ты вновь станешь той, кем была до всех бурь. В комнате вновь воцарилась тишина, наполненная теплом и тенью давних воспоминаний, когда они втроём проводили вечера в разговорах и смехе — до того, как судьба разлучила их. Валиде медленно опустила чётки на подлокотник дивана, и в её тёмных глазах мелькнула тень беспокойства. Она сидела величественно, словно сама тишина покоев принадлежала ей, но в её голосе, прозвучавшем мягко и в то же время твёрдо, слышалось то напряжение, которое невозможно скрыть от дочерей. — В последнее время, — начала она, обводя взглядом Салиху и Хатидже, — меня тревожит одна наложница. Александра. Салиха подняла глаза, чуть нахмурив брови, а Хатидже, до этого лениво играющая с шёлковой кисточкой на подушке, выпрямилась, будто слова матери вытянули из неё всё беззаботное настроение. — Александра? — переспросила Хатидже, — из тех, что недавно прибыли? — Именно, — кивнула Валиде, и в её голосе зазвучала холодная строгость. — С того самого дня, как Сулейман впервые увидел её, он словно перестал слышать и видеть всё остальное. Эта девушка действует на него так, как я не видела уже много лет. Салиха молча наблюдала за матерью, но внутри неё шевельнулось чувство, которое трудно было назвать. Любопытство переплеталось с тревогой. — Ты опасаешься за брата? — тихо спросила она, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало лишнего. Валиде отвела взгляд в сторону окна, где лёгкий ветер играл тонкими занавесями. — Я опасаюсь за государство, Салиха. Когда правитель теряет рассудок от страсти, враги пользуются этим быстрее, чем мы успеваем понять. Хатидже тихо вздохнула, но её глаза блеснули. — Может, это всего лишь увлечение, матушка? Проходящее? Валиде медленно покачала головой. — Проходящее увлечение не зажигает такой огонь в глазах мужчины. Он готов даровать ей больше внимания, чем кому-либо другому. И это опасно. Слова повисли в воздухе, словно туман над водой, и в тишине было слышно, как сердце каждой из них стучит быстрее. — Не забывайте, дочери мои… — Валиде поднялась с места и взглянула на них с материнской строгостью, в которой слышалась не только забота, но и предупреждение. — Женщина, способная овладеть сердцем султана, может однажды положить в рукав и ключ от трона. Хатидже и Салиха переглянулись. Но никто не посмел ответить.

***

Ибрагим ворвался в гаремные коридоры с такой скоростью, будто сам пожар вспыхнул в его груди. Мягкий свет огней бросал дрожащие тени на его лицо, и в этих тенях угадывался не страх — ярость. Безмолвная, глубокая, как море в шторм. Шелест его кафтанов казался грозой. Он остановился перед покоями, где собрались охранники, слуги и обеспокоенные аги, и, не смотря ни на кого, загремел: — Кто допустил это?! Кто?! Вы что, забыли, где находитесь?! Он метнул взгляд на начальника стражи. — Скажи мне, каким ветром яд пронесли в покои бейлербея Семендире? Пока ты чесал затылок, Малкочоглу боролся за жизнь на глазах у сестры повелителя! Стража молчала. Никто не решался заговорить. Ни слова, ни вздоха. Лишь шорох страха под кожей. Ибрагим сжал кулак, глаза вспыхнули. — Это не просто небрежность. Это — предательство. А предателей во дворце султана ждёт только одно. Он повернулся к аге, примкнувшему у стены: — Где поднос? Где посуда? Всё в лазарете? Немедленно отправьте туда лучших лекарей. И приведите мне всех, кто сегодня приближался к столу Малкочоглу. Всех, до последней служанки! Он сделал шаг вперёд и вдруг резко замер. В его взгляде появилось нечто иное — не просто гнев, а жгучее унижение. Он говорил тише, но страшнее. — Если кто-то решился пролить яд в этих стенах — он не просто посягнул на жизнь бейлербея. Он плюнул в лицо самому султану. Шаги Ибрагима гулко отдавались под каменными сводами служебных коридоров. Он шел стремительно, словно остриё кинжала, разрезающее ткань дворцового спокойствия. У всех, кто встречался на его пути, внезапно пересыхало во рту — его лицо было мрачнее ночи, когда в ней прячется предательство. Он распахнул дверь кухни — густой аромат пряностей смешался с тревогой. Огромные котлы, расставленные вдоль стен, кипели, но не издавали ни звука. Повара застыли, будто сама смерть заглянула к ним в казан. — Где Шекер ага? — голос Ибрагима резал воздух, как плеть. — Я здесь, господин, — отозвался грузный мужчина, поспешно поклонившись. Его руки дрожали, но он пытался сохранять достоинство. Ибрагим шагнул к нему вплотную. — Кто отнёс поднос с ужином Малкочоглу? Шекер ага сглотнул. — Господин, всё как всегда. Блюда были поданы вовремя. Я сам проследил за этим. А отнесла одна из служанок, Хаджер. Она давно в гареме, — он запнулся. — Хаджер? — переспросил Ибрагим, взглядом сверля кухонного агу. — Где она сейчас? — Должна быть в гареме. Я могу… — Нет. Я сам. — Ибрагим резко развернулся. — Если она не скажет мне правду, её язык будет бесполезен. Он остановился у выхода и бросил через плечо: — Пока я не вернусь — ни одна ложка отсюда не выйдет. Ни одна! И с этими словами он покинул кухню, унося за собой напряжение, как буря уносит покой. Гарем затих при его появлении. Наложницы одна за другой вставали, склоняя головы — как цветы, прячущиеся под напором бури. — Где Хаджер? — отрывисто бросил он, глядя в лицо первой, кто оказалась ближе. — Господин… — испуганно проговорила девушка, — мы думали, она в кухне. Она не возвращалась с ужина. Он прошёлся взглядом по остальным. — Кто видел, как она выходила? Ни один голос не раздался в ответ. Ибрагим сделал шаг вперёд. Его тень легла сразу на нескольких женщин. — Я задал вопрос. Последний раз по-хорошему. Одна из девушек дрожащим голосом всё же заговорила: — Господин, я видела, как она выходила из кухни с подносом. Потом… больше не видела. — С кем она была? — Сама. — прошептала та. — Кто её близкие? Подруги? — Она почти ни с кем не разговаривала. Молчаливая была, господин… Не жаловалась, не спорила… Ибрагим нахмурился. Он чувствовал, как за этой тишиной кроется что-то большее. — Заприте все выходы из гарема. Никто — ни одна женщина, ни один служащий не покинет это крыло до моего приказа. Стража пусть прочешет каждый угол, каждый чулан, каждый тайный ход. Найдите Хаджер.