Там, где плачет павлин

Дворец Топкапы. Гарем. Шёлковый полог колыхнулся от лёгкого сквозняка. Воздух был густ от ароматов ладана и жасмина, но в нём чувствовалось беспокойство, что витает по дворцу, когда в стенах прячутся тайны. Сюмбюль-ага шёл по коридору, бормоча себе под нос. Каждый шаг сопровождался недовольным цоканьем и возгласами к небу. — О Аллах, — причитал он, — да будет над нами милость Твоя! Меня скоро точно они все убьют! Одни плачут, другие приказывают, третьи молчат и это страшнее всего! Он резко остановился. Прямо перед ним стояла Нигяр калфа, скрестив к груди руки. Её лицо, спокойное и собранное, как всегда, не выдавало ни волнения, ни раздражения. — Ну что ты ходишь-то без дела, Нигяр? — возмутился Сюмбюль, всплеснув руками. — Я тебя второй раз за сегодня вижу в одном и том же месте! Гарем весь вверх дном, а ты всё шепчешься со стенами! Нигяр едва заметно улыбнулась, опуская глаза. — Я исполняю свои обязанности, ага. Не все должны бегать, чтобы быть полезными. Сюмбюль воздел руки к потолку: — Слышал, Аллах? Она ещё и говорит, будто я бездельник! — Он шагнул ближе, понижая голос. — Если уж быть честным, Нигяр… я не понимаю, что тут происходит. Вчера — шум, стража, слуги бледные как мел. Сегодня — тишина, будто ничего не было. Это как понимать? Нигяр тихо выдохнула. — В этом дворце, тишина всегда стоит только перед бурей. — Вот именно, — прошептал он, озираясь. — И если буря грянет, то меня точно снесёт первым! Она чуть приподняла взгляд. — Не говори так. Сюмбюль тяжело вздохнул, устало махнув рукой. — Да будет так. Но если ты увидишь наложниц или кого из стражи — скажи им, чтоб без нужды не шастали. Я хочу хоть один день прожить без крика! Вдруг они услышали крик. Он донёсся из глубины подвалов, острым эхом ударив по коридорам. Нигяр и Сюмбюль-ага переглянулись, и, не говоря ни слова, бросились вниз по мраморным ступеням. С каждым шагом воздух становился тяжелее, холоднее. Пахло сыростью, старым деревом и вином. Где-то впереди слышалось всхлипывание. — Аллах, будь милостив, — пробормотал Сюмбюль, едва не споткнувшись о край ковра. — Это точно дурной знак, Нигяр, я же говорил! Гарем тих, когда зло прячется! Нигяр не ответила. Только ускорила шаг. Они свернули за угол и увидели наложницу, стоявшую у полуоткрытой двери. Девушка дрожала, словно от холода, прижимая ладони к губам. — Что случилось? — строго спросила Нигяр, подбегая. — Там… — прошептала та, едва выдыхая слова. — Там… Хаджер… Нигяр толкнула дверь. Факел в её руке дрогнул, бросив свет вглубь комнаты. В подсобке, где обычно хранили амфоры с маслом, под самым потолком висело тело Хаджер. Верёвка натянута, голова опущена, босые ступни едва касались пола. Под ней стоял опрокинутый табурет. Сюмбюль вскрикнул и отшатнулся, прижав ладонь к груди: — Ну за что? За что мне это видеть?! Нигяр медленно подошла ближе. Её взгляд был твёрдым, почти холодным. Она осмотрела тело, затем — табурет, на котором не было следов пыли. — Это не она… — произнесла тихо. — Её точно подвесили. Сюмбюль побледнел ещё больше. — Что?! Ты хочешь сказать убийство?! Нигяр повернулась к нему, кивнув на наложницу. — Молчи. Никто не должен знать об этом, пока я не скажу. Наложница всхлипнула, шепча: — Я… я просто принесла масло для ламп… а потом услышала крик… и увидела… — Никому ни слова, — повторила Нигяр, глядя прямо в глаза девушке. — Иначе сама станешь следующей. Нечего слухи распускать, ты поняла меня? Свет факела колыхнулся. Тишина снова легла на стены. Только Сюмбюль стоял, не в силах отвести взгляда, и шептал молитвы. — А теперь иди, куда шла, — тихо, но властно произнесла Нигяр, не отводя взгляда. Наложница стояла, дрожа, будто от сквозняка. Её губы побелели, а глаза блестели от слёз. — Я… госпожа, я никому… — начала она, но Нигяр резко оборвала ту. — Я сказала иди. Голос её был тих, но в нём звучала сталь. Девушка метнулась к выходу, будто спасаясь от невидимого зверя, и почти бегом скрылась за дверью. Нигяр осталась стоять в полутени. Несколько мгновений она молча смотрела на тело Хаджер, потом медленно перекрестила руки на груди и выдохнула. — Пусть Аллах простит тебя, несчастная. Но если она не сама… — взгляд её стал жёстким, — значит, тот, кто задумал покушение, всё ещё здесь. Сюмбюль сжал кончики пальцев, шепча: — Да сохранит нас Всевышний… Нигяр медленно повернулась к Сюмбюлю. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах читалось то, чего не было в её голосе . — Нужно сказать Ибрагиму-паше, Сюмбюль, — произнесла она негромко, но отчётливо. Сюмбюль вздрогнул, будто услышал смертный приговор. — Ты хочешь, чтобы я сам шёл к великому визирю? В этот час? Да он мне голову снимет, если узнает, что я явился ночью с такой то новостью! — Лучше лишиться сна, чем головы, — холодно ответила Нигяр. — Это дело не простое, Сюмбюль. Её ведь ищут! Кто-то убрал её, пока она не успела заговорить. Нигяр подошла ближе, глядя прямо в глаза: — Потому именно Ибрагим-паша должен знать. Несколько мгновений Сюмбюль стоял, не решаясь. Потом вздохнул тяжело, словно смиряясь с судьбой. — Хорошо, я пойду. Но если меня завтра не станет, скажи хоть, чтобы похоронили с лицом к Мекке. — Иди уже, Сюмбюль, — устало бросила Нигяр. — И помни — никто, кроме паши, не должен пока знать Он перекрестил руки на груди, пробормотал дуа и скрылся за дверью, оставив Нигяр одну рядом с мёртвой Хаджер и мерцающим светом факела, который будто дрожал от страха вместе с ней. Тем временем Ибрагим-паша находился в своих покоях. Тусклый свет лампы отражался в серебряной чарке с шербетом, стоявшей на низком столике. Он сидел молча, облокотившись на подлокотник кресла, и, казалось, был погружён в мысли. За дверью послышались торопливые шаги. Шорох кафтана, короткий вздох и голос стража: — Господин хранитель покоев, Сюмбюль-ага просит о встрече. Ибрагим медленно поднял голову. — В этот час? — произнёс он спокойно, но в его голосе прозвучала сталь. — Говорит срочно. Паша кивнул. — Пусть войдёт. Дверь распахнулась, и Сюмбюль, запыхавшийся, вбежал, тяжело дыша. Он даже не осмелился поднять глаз. Склонился низко, так, что его лоб почти коснулся пола. — Паша… — пролепетал он, — простите, но случилось… нечто. — Вставай, — коротко бросил Ибрагим, отложив чарку. — Говори. Сюмбюль поднял взгляд. В его глазах блестел страх, смешанный с ужасом. — Хаджер, та самая служанка, что носила поднос бейлербею… её нашли, господин. — Где? — голос паши стал холодным, как лезвие кинжала. — В подвале, в подсобке, — выдохнул Сюмбюль. — Повешенной. Несколько мгновений тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивает масло в лампе. Ибрагим медленно поднялся. Его взгляд был мрачным, но не удивлённым, будто он ожидал подобного исхода. — Кто нашёл тело? — Одна из наложниц, господин. Нигяр калфа велела ей молчать и сразу послала меня к вам. Ибрагим сделал шаг к двери, окинув Сюмбюля взглядом, в котором не было ни жалости, ни гнева. — Правильно сделала, — тихо произнёс он. — Если об этом узнает кто-то ещё, то весь гарем будет в смятении. Он накинул на плечи плащ и коротко велел: — Веди меня туда. Сюмбюль сглотнул, кивнул и поспешил вперёд, освещая путь факелом. Их шаги гулко отдавались в каменных коридорах, пока ночь Топкапы затаив дыхание слушала, как паша идёт навстречу очередной тайне, пахнущей смертью. Они спустились в подвальные комнаты, где пахло влажным камнем и гарью факелов. Тусклый свет едва пробивался сквозь тьму, ложась на стены, покрытые сыростью. Хаджер висела, обессиленно склонив голову на плечо. Тонкая верёвка врезалась в кожу, а на полу под ней темнело пятно. Следы крови, капавшей с рассечённой ладони. Ибрагим остановился, на миг оглядев всё вокруг, и угол его губ чуть дрогнул в еле заметной усмешке. — Самоубийство… — произнёс он тихо, с такой насмешкой, что Сюмбюль невольно отступил на шаг. — Как же. Ни одна служанка во дворце не осмелилась бы умереть так… Он подошёл ближе, взгляд его стал холодным, пронизывающим. — Видишь, Сюмбюль? Узел завязан слишком высоко. И верёвка новая, наверное, из запасов дворцовых мастерских. Сюмбюль сглотнул, перекрестил руки. — То есть её повесили, господин? Ибрагим поднял глаза на тело, и в его взгляде мелькнула сталь. — А что ещё? Она бы обязательно сдала. Он повернулся к стражам, стоявшим у входа. — Никто не тронет тело, пока я не прикажу. Пусть прибудет лекарь из казарм. И ещё… — он бросил короткий взгляд на Сюмбюля, — прикажи Нигяр калфе прийти ко мне. Сейчас же. Сюмбюль поспешно кивнул и выбежал, оставив пашу наедине с тенью мёртвой девушки. Через некоторое время калфа остановилась у входа в подсобку. Два стражника расступились, пропуская её внутрь. Ибрагим стоял у стены, скрестив руки за спиной. — Господин, — Нигяр низко поклонилась. — Подойди, — коротко велел он, не оборачиваясь. Нигяр приблизилась. Факел в её руке осветил тело Хаджер. На мгновение Нигяр замерла, прижав руку к груди. — Скажи, — перебил её Ибрагим, — кто первым нашёл её? — Одна из молодых наложниц, господин. Она услышала шум и крик. Я пришла первой. — Крик? — паша повернулся, взглядом сверля её лицо. — Значит, Хаджер не умерла сразу. Нигяр кивнула, не поднимая глаз. — Похоже, её пытали. На запястье следы… будто кто-то держал сильно, не давая вырваться. Ибрагим медленно подошёл ближе, его шаги гулко отдавались по камню. — Умная девушка. Видишь больше, чем другие. Он наклонился над телом, внимательно глядя на следы на шее и руках. — Не простая служанка, раз ради неё столько стараний. Значит, она знала имя того, кто подлил яд Малкочоглу. Нигяр подняла глаза. — Господин, если это так, то тот, кто сделал это всё ещё среди нас. Ибрагим выпрямился, и на его лице промелькнула тень. — Среди нас, Нигяр калфа, — повторил он тихо, — но не надолго. Он обернулся к стражам: — Пусть тело уберут на рассвете. Без шума. И никому ни слова, пока я сам не прикажу. Нигяр уже собиралась выйти, когда факел в её руке дрогнул от лёгкого сквозняка. Пламя осветило угол комнаты и что-то блеснуло на каменном полу. Она остановилась. Медленно наклонилась, прищурилась и увидела перстень. Золотой, тонкой работы, с тёмным изумрудом в оправе. Камень потускнел, но всё ещё отбрасывал холодный блеск. На внутренней стороне виднелась выбитая вязь — знак, который она знала. Нигяр сжала губы, взгляд стал настороженным. Она осторожно подняла украшение, вытирая его краешком рукава. На пальцах осталась тень чего-то бурого — засохшая кровь. Она оглянулась. Ибрагим стоял спиной, разговаривая со стражами. — Хранитель покоев… — тихо позвала она. Паша обернулся. — Что там? Нигяр подошла ближе, протянула ладонь. — Нашла это. Ибрагим взял перстень. На мгновение его глаза сузились, будто он узнал вещь. Тяжёлая тишина опустилась в подземелье. — Где именно? — спросил он тихо. — Возле стены, рядом с полкой. Он, кажется, упал туда, когда тело подвешивали. Паша рассматривал перстень долго. Камень отражал свет факела, и в этом отблеске сквозила угроза. — Этот перстень… — произнёс он наконец, — принадлежит не служанке. Нигяр затаила дыхание. — Вы знаете, чей он? Ибрагим медленно поднял взгляд, и в его лице мелькнула жёсткость. — Знаю, — сказал он коротко. Он спрятал перстень в складках кафтана и добавил уже почти шёпотом: — Если я прав, то эта ночь только начало.

***

В покоях Салихи царила тишина. За резными окнами клубилась тьма, и лишь свет лампы, мягко дрожащий на ветру, разливался по золоту шёлковых занавесей. Салиха сидела перед зеркалом. Её длинные волосы спадали волнами на плечи, отражаясь в стекле, словно золотистая река. Эсма, стоя за ней, осторожно проводила гребнем, чтобы ни одна прядь не запуталась. — Волосы у вас, госпожа, как шёлк, — улыбнулась Эсма, аккуратно заплетая косу. — Даже луна в зеркале завидует вам. Салиха тихо рассмеялась. — Луна не завидует, Эсма. Она просто отражает то, что хочет видеть. — Тогда пусть отражает добро, госпожа, — ответила служанка. — Чтобы во дворце не было ни грусти, ни беды. Салиха посмотрела в окно. Ночь была густая, будто пролитое чернило, ни одной звезды. — Иногда беда не приходит снаружи, Эсма, — сказала она задумчиво. — Иногда она уже живёт среди нас, просто ждёт, когда её заметят. Эсма замерла с гребнем в руках, не зная, что ответить. — Госпожа, вы о ком? Салиха перевела взгляд на отражение девушки в зеркале, мягко улыбнулась: — Ни о ком. Просто мысли. Она встала, подошла к окну. На дворе шуршали ветви, вдалеке слышался лай собак. Салиха отодвинула тяжёлую занавесь, и вместе с Эсмой вышла на балкон. Холодный воздух ночи коснулся кожи, заставив обеих невольно поёжиться. Над дворцом раскинулось чёрное небо без звёзд, и луна пряталась за облаками, словно сама боялась смотреть вниз. Во дворе горели редкие факелы. Их пламя дрожало на ветру, отражаясь в мраморных плитах. Где-то вдалеке тихо звякнул металл, и голоса стражи эхом разнеслись по пустоте. — Какая тишина, — прошептала Эсма. — Даже птицы не поют. Салиха оперлась ладонями о перила. — Да уж. Служанка посмотрела на неё, не до конца понимая слова госпожи. — Вы тревожитесь? — Не знаю, — ответила Салиха. — С тех пор, как случилось с Бали-беем, покой не возвращается во дворец. Всё будто застыло, как перед бурей. Эсма помолчала, потом тихо сказала: — Госпожа, Аллах хранит вас и всех, кто с чистым сердцем. Салиха мягко улыбнулась, глядя вдаль. — Надеюсь, Он не отвёл взор и от тех, кто в тени. Салиха уже собиралась вернуться в покои, когда вдруг воздух наполнился тонким звуком, еле слышным, будто дыхание ветра. Эсма подняла голову. — Госпожа, вы слышите? Салиха затаила дыхание. Да, где-то сверху, с террасы покоев хранителя, звучала скрипка. Нежная, печальная, будто сама ночь играла через руки человека, чьё сердце разрывалось между властью и виной. Эсма перекрестила руки на груди. — Это Ибрагим-паша… Салиха шагнула ближе к перилам, вслушиваясь. Мелодия была знакомой. Старинная песня, что часто звучала когда-то при свете факелов на берегу моря. В те времена, когда всё ещё казалось ясным, а небо чистым. — Его музыка всегда отдаёт болью. Эсма посмотрела на госпожу с тревогой. — Говорят, он играет только тогда, когда не может уснуть. Салиха молчала. Взгляд её поднялся к верхним окнам, где за решётками мерцал тусклый свет. В этом свете было что-то одинокое, чужое. Салиха не отрывала взгляда от верхних окон, где за решётками дрожал свет ламп. Мелодия всё ещё лилась — тихая, тянущая, будто плач по чему-то давно утраченному. — Он всегда играл, — произнесла она почти шёпотом. Эсма обернулась, затаив дыхание. Салиха улыбнулась едва заметно, с грустью. — Когда я была ребёнком, я часто слышала эту мелодию. И… — она замолчала, будто стыдясь собственных слов, — я даже была влюблена в него, Эсма. Служанка опустила взгляд. — Вы ведь были ребёнком. — Да, — кивнула Салиха. — Но, знаешь, мне казалось, что в его глазах живёт что-то большое. Не просто сила. Что-то большее, чем власть. Она говорила тихо, глядя на небо. — А теперь я слышу ту же музыку. Эсма приблизилась, осторожно накинула на плечи госпожи шаль. — Прошлое, госпожа… оно часто играет в наших сердцах. Салиха вздохнула. — Может быть. Но иногда я думаю, что он тоже пленник, как и мы все. С балкона было видно, как вверху гаснет лампа. Скрипка смолкла. И тишина стала ещё тяжелее, чем звук. Она закрыла глаза и мир вокруг растворился. Ей было десять. Во дворе старого дворца, где пахло жасмином и сыростью после дождя, она спряталась за колонной, боясь, что Валиде найдет её. Из соседних покоев доносились тихие звуки — не молитва, не песня, а что-то другое. Струны, словно шептавшие на языке ветра. Она заглянула и увидела его. Молодой человек в простом кафтане, с черными волосами, собранными в узел, стоял у окна и играл на скрипке. Он не заметил девочку. Смотрел вдаль, туда, где за садом тянулись огни Манисы. Каждая нота отзывалась в её груди. Так чисто, так пронзительно, что ей вдруг захотелось плакать. Он обернулся, почувствовав взгляд. Их глаза встретились. Салиха застыла, как пойманная птичка. Но Ибрагим не рассердился. Он лишь улыбнулся, как улыбаются взрослые тем, кто напоминает им о чем-то забытом. — Вам нравится музыка? — спросил он тогда. Она кивнула. — Тогда слушайте, маленькая султанша. Он снова приложил смычок к струнам. И Салиха слушала, не двигаясь, пока вечер не стал фиолетовым. С тех пор, сколько бы лет ни прошло, всякий раз, услышав звук скрипки, она чувствовала то же самое странное, щемящее чувство — смесь восторга и боли.