Там, где плачет павлин

Покои Повелителя были окутаны полумраком. Тяжёлые занавеси опущены, и лишь свет масляной лампы освещал стол, за которым стоял Сулейман. Он не смотрел на входящего. Просто сказал низко, холодно: — Говори. Ибрагим медленно склонился, но взгляд его был прям, как клинок. — Повелитель, служанку нашли. Мёртвой. В подвальных комнатах. Тишина стала гуще. Сулейман поднял глаза. — Сама или ей помогли? — Всё указывает на то, что сама, — произнёс Ибрагим, но без уверенности. — Тело висело на верёвке. Сулейман отвернулся к окну, за которым ветер трепал пламя факелов. — И ты веришь в то, что она сама? — произнёс он глухо. — В те же сутки, когда мой воин был отравлен? — Нет, Повелитель, — Ибрагим покачал головой. — Не верю. — Тогда ищи, — резко обернулся Сулейман. — Ищи, кто заставил её это сделать. Ибрагим шагнул ближе. — Уже ищу, мой повелитель. Но этот яд… не обычный. Он редкий, привозной. Я нашёл аптекаря, который мог его достать. — Кто он? — Перс, из порта Галаты. Но он исчез. Сегодня ночью. Сулейман тихо ударил ладонью по столу, звук разнёсся по залу. — Значит, кто-то помог ему уйти. Здесь, во дворце. — Именно, Повелитель. — Ибрагим сделал паузу. — И я подозреваю, что это был кто-то из внутреннего круга. — Из моего? — голос стал опасно тихим. Ибрагим поднял глаза. — Возможно. Или из тех, кто приближен к женской половине дворца. Сулейман долго смотрел на него, и в этом взгляде был страх потерять ещё кого-то. — Я хочу знать всё, Ибрагим. — Его голос стал ровным, тяжёлым. — Кто вошёл, кто вышел, кто подавал, кто стоял рядом. Даже если это будет кто-то, кого я знал с детства. — Повелитель… — тихо произнёс Ибрагим, чувствуя, как слова ложатся на него тяжестью клятвы. — Клянусь, я докопаюсь до истины. Даже если правда обожжёт руки. Сулейман медленно выдохнул, затем произнёс, почти шёпотом: — Только не допусти, чтобы ещё одна кровь пролилась в этих стенах. Дворец уже дышит страхом. — Страх — не худший союзник, Повелитель, — ответил Ибрагим. Повелитель на миг прикрыл глаза. — Пусть говорит каждый. Но если хоть один язык солжёт, я вырву его сам. Сулейман уже отвернулся, глядя на город. Его лицо оставалось спокойным. Пальцы на руккх сжались, будто сдерживали ярость, которая могла разорвать воздух. Ибрагим молчал несколько мгновений. Потом тихо, почти лениво, как будто между прочим, произнёс: — Есть ещё кое-что, Повелитель. Сулейман обернулся. — Что именно? Ибрагим медленно сунул руку за пазуху своего кафтана и достал небольшой перстень. Лампа осветила его тусклый блеск — золото, потемневшее от времени, и на нём — крошечный знак, вырезанный с изяществом, достойным старых мастеров. — Его нашли возле тела служанки. Сулейман шагнул ближе. — Ты уверен, что это её? — Нет, Повелитель. — Ибрагим перевернул перстень между пальцами. — На её руках следов от украшений не было. Кожа чистая. Значит, упал не с неё. Он замолчал. Лишь скрип пламени лампы нарушал тишину. — Чей это перстень? — спросил Сулейман. Ибрагим чуть прищурился, словно наслаждаясь самим процессом наблюдения. — Вот это и предстоит узнать. Но… — он сделал паузу, — клеймо на внутренней стороне. Старое. Герб рода из Румелии. Когда-то принадлежал одному знатному дому. Сулейман медленно опустил взгляд на кольцо. — Думаешь, это связано? — Уверен, Повелитель. — Голос Ибрагима стал твёрдым. — Такие перстни не теряют случайно. Особенно в тех местах, где не должно быть чужих ног. Повелитель задумался, взгляд его стал тяжёлым, как тучи перед бурей. — Найди, кому принадлежал этот знак. И если окажется, что хозяин всё ещё дышит в стенах Топкапы — приведи его ко мне. — Будет сделано, Повелитель. — Ибрагим поклонился, спрятав перстень обратно.

***

Малкочоглу уже полностью оправился. Его шаги вновь звучали твёрдо и уверенно, как прежде. По мраморным коридорам дворца, где тени дрожали от света факелов, он шёл, не спеша, но с тем холодным спокойствием, что скрывало бурю внутри. Стражники склоняли головы. Никто не смел взглянуть ему прямо в глаза. Ещё недавно его носили на руках без сознания, а теперь он сам будто нес в себе ту неведомую силу, что возвращает жизнь. На дворе пахло жасмином и влажной землёй после ночного дождя. Малкочоглу остановился, вдохнул этот воздух, словно пробуя вкус новой главы своей судьбы. Он вспомнил всё — ужин, странный вкус вина, внезапную боль в груди, тьму. Кто-то хотел его смерти. Кто-то, кто знал, когда и как ударить. Он прошёл мимо сада гарема, где за решётками мелькнули силуэты наложниц. Кто-то тихо прошептал его имя, но он не обратил внимания. Мысли его были где-то между прошлым и будущим, где скрывается истина. В дальнем коридоре он заметил Сюмбюля Агу. Тот, едва увидев военачальника, раскрыл глаза от изумления. — О, Аллах милостивый! Господин, вы… вы живы! Малкочоглу остановился. — Как видишь, ага. Сюмбюль замер, чувствуя, что за этими словами предчувствие бури. — Передай Ибрагиму Паше, — сказал Малкочоглу, проходя мимо, — я хочу видеть его. Сегодня. Он шёл дальше, и шаги его эхом разносились по залам Топкапы, будто возвещая, оот, кого пытались убрать, вернулся. И теперь сам станет охотником. Дворцовый сад утопал в зелени. Воздух был наполнен ароматом роз и свежей воды из фонтанов. Салиха уже собиралась свернуть к галерее, ведущей к покоям Хатидже Султан, когда впереди, между колонн, увидела его. Малкочоглу бей. Он стоял у мраморного бассейна, глядя, как в воде отражается солнце. Ветер трепал полы его кафтана, а на лице читалось спокойствие, за которым пряталось что-то большее. Салиха невольно остановилась. Он обернулся, будто почувствовав её взгляд. — Салиха Султан, — сказал он, подходя ближе. — Слава Аллаху, дворец сегодня видит вас при свете дня, а не только при тревогах ночи. Она улыбнулась краешком губ. — И вы, бей, наконец вернулись к жизни. — Да, — ответил он. — Иногда Аллах возвращает нам дыхание не ради нас самих, а ради того, чтобы мы успели закончить начатое. Салиха чуть нахмурилась. — Вы всё ещё ищете того, кто хотел вам зла? Малкочоглу посмотрел на неё внимательно. — Когда человек видит смерть вблизи, он уже не забывает её лица. Я найду того, кто стоял за этим. Эсма опустила глаза, стараясь не мешать разговору. — Берегите себя, бей, — тихо сказала Салиха. На миг их взгляды встретились и в них мелькнуло нечто, что ни один из них не осмелился назвать. Она слегка поклонилась и пошла дальше к покоям сестры, а Малкочоглу остался стоять, провожая её взглядом, будто в её тени таился ответ на вопрос, который мучил его с той ночи. В покоях Хатидже уже был накрыт завтрак. Мягкий свет утреннего солнца заливал залу, играя на тонких узорах скатерти. Воздух был пропитан ароматом чая и свежего хлеба. Хатидже сидела у окна, задумчиво перемешивая чай. На ней был лёгкий халат из голубого шёлка, волосы аккуратно уложены, но в её взгляде всё ещё таилась усталость. Когда Салиха вошла, служанки тут же низко поклонились. — Доброе утро, сестра, — произнесла она мягко. Хатидже подняла голову, и на её лице появилась едва заметная улыбка. — Доброе, Салиха. Иди, садись со мной. Салиха подошла и опустилась рядом. Эсма налила обеим чай. Несколько мгновений они молчали, слушая, как в саду за окном поют птицы. — Дворец сегодня будто выдохнул, — заметила Хатидже. — После всех этих тревог странно чувствовать покой. Салиха кивнула, опуская глаза. — Я видела Малкочоглу бея. Он уже оправился после болезни. Хатидже оторвала взгляд от чашки, слегка нахмурилась. — Он уже выходит из своих покоев? — Да. Я встретила его в саду. Он сказал, что намерен разобраться, кто подсыпал яд, — ответила Салиха тихо. Хатидже поставила чашку. — Я видела вас из окна. Пусть будет осторожен. Сестры встретились взглядами. Между ними пролетела тень. — Береги себя, Салиха, — наконец сказала Хатидже. — Мир при дворе меняется слишком быстро. Хатидже улыбнулась, глядя на сестру поверх чашки. — Я вижу, ты волнуешься о Малкочоглу, — сказала она негромко, но с той мягкой насмешкой, что бывает у старших сестёр, знающих больше, чем говорят. Салиха подняла взгляд, и на миг в её глазах мелькнуло смятение. — Я? — она едва заметно улыбнулась. — Я просто благодарна, что он жив. Хатидже кивнула, всё ещё сдерживая улыбку. — Конечно, благодарна… он спасал многих, а теперь сам оказался чудом спасён. Салиха отвела глаза к окну. Солнечный луч коснулся её лица, и на миг стало видно, как дрогнули ресницы. — Он храбрый человек. Таких немного, — произнесла она тихо. Хатидже наблюдала за сестрой внимательно, с теплом и лёгкой тревогой. — Осторожней, Салиха. Иногда сердце выбирает тех, кого судьба не готова нам оставить. Салиха не ответила. Лишь взглядом проводила белого голубя, взлетевшего с подоконника, и прошептала почти неслышно: — А если уже выбрало? — Матушка всё волнуется о Бейхан… — тихо сказала Хатидже, поставив чашку на поднос. — Она ведь вдали от нас. Видимся редко. В её голосе прозвучала грусть, а взгляд потускнел, словно за стеклом памяти промелькнули далекие годы, когда все сестры были рядом. Без забот, без дворцовых интриг. Салиха опустила глаза. — Я помню, как она любила гулять в саду, — прошептала она. — Всегда приносила оттуда цветы для Валиде. — Да… — Хатидже улыбнулась, но в улыбке было больше тоски, чем радости. — Она писала недавно. Говорит, тоскует по нам и по тебе особенно. Салиха подняла взгляд, в её глазах мелькнуло тепло. — Мы обязательно увидимся, ин ша Аллах, — сказала она с мягкой уверенностью. — Когда всё это уляжется. Хатидже вздохнула. — Дай Аллах. Только в последнее время слишком много бурь вокруг нас, сестра и слишком мало покоя. — Она приезжала ко мне в Семендире, — тихо сказала Салиха, и на её лице появилась едва заметная улыбка. — Мы гуляли по садам, вспоминали детство. Она смеялась, как раньше. Хатидже посмотрела на сестру с теплом. — Значит, вы всё же виделись… — произнесла она, чуть кивнув. — Аллах свидетель, как она любит тебя, Салиха. Всегда говорит, что ты самая стойкая из нас. Салиха чуть опустила голову, пальцами коснувшись вышивки на подоле. — Стойкость не всегда спасает от тоски, — прошептала она. — Когда она уехала, во дворце стало пусто. Хатидже протянула руку, мягко коснувшись её ладони. — Однажды все мы вновь будем вместе. Без дворцовых стен, без страха и интриг. Салиха посмотрела на сестру, и в её взгляде впервые за долгое время мелькнула надежда.

***

День клонился к закату. В покоях Малкочоглу царила тишина, лишь лёгкий ветер колыхал занавеси. Он стоял у окна, глядя на сад, где стража медленно проходила вдоль дорожек. На лице его ещё оставалась бледность болезни, но взгляд был прежним. Двери скрипнули, и в комнату без лишних слов вошёл Ибрагим. Его шаги звучали уверенно, властно. — Бейлербей, — произнёс он спокойно, останавливаясь посреди комнаты. — Рад видеть, что ты снова на ногах. Малкочоглу обернулся, поклонился слегка. — Аллах велик. Не каждому дано вернуться после яда. Ибрагим кивнул. — И не каждого спасает рука Салихи Султан. Малкочоглу промолчал, взгляд его на миг смягчился. — Я в неоплатном долгу перед ней. — Перед Сулейманом тоже, бей, — холодно добавил Ибрагим. — Его гнев велик. Он требует, чтобы виновные были найдены. Он достал из-за пояса небольшой свёрток, положил его на стол. Ткань развернулась — внутри лежал золотой перстень. — Этот перстень нашли у тела служанки, — произнёс Ибрагим тихо, но твёрдо. — Той самой, что несла тебе поднос. Малкочоглу нахмурился, взгляд стал острым. — Хаджер… — произнёс он. — Значит, её нашли? — Нашли, — коротко ответил Ибрагим. — Подвешенной в подсобке. Кто-то поспешил заставить её замолчать. Он посмотрел прямо в глаза бею. — Ты ведь знаешь, во дворце нет случайных смертей. Малкочоглу сделал шаг ближе, голос его стал глуже: — Думаешь, это было не покушение на меня, а предупреждение кому-то выше? Ибрагим сжал пальцы на подлокотнике кресла. — Я думаю, кто-то играет опасную игру, Бали. Будь осторожен, Малкочоглу. Не каждому позволено выжить дважды. Этот перстень… я подозреваю, что он принадлежал Касым-паше. Малкочоглу нахмурился, внимательно всматриваясь в металл и гравировку. — Касым… — пробормотал он, сжимая зубы. — Этот шакал… Ибрагим кивнул, его глаза блестели. — Да. Кто-то хочет скрыть свои следы, но перстень — улика. И теперь мы знаем, откуда дует ветер. Малкочоглу медленно сжал кулак, будто в нём застывала вся накопленная ярость. — Если он думает, что сможет уйти от расплаты, пусть попробует. Ибрагим шагнул ближе, тихо, но твёрдо. — Нам придётся действовать осторожно, бей. Касым хитёр и опасен. Малкочоглу поднял взгляд, в его глазах тлел огонь войны и мести. — Значит, пойдем по следу шакала. Ибрагим Паша медленно прошёлся по комнате, руки за спиной, взгляд устремлён в пол. — Мы не можем действовать открыто, Малкочоглу, — произнёс он. — Если я напрямую обвиню Касыма, он укроется за титулом. Повелитель потребует доказательств. Малкочоглу поднял глаза, в его взгляде была твёрдость человека, привыкшего добиваться правды не словами, а сталью. — Тогда добудем их. Пусть Касым сам выдаст себя. Ибрагим вскинул взгляд. — Ты хочешь выманить его? — Да. — Малкочоглу подошёл ближе, его голос был низким, но каждое слово — как удар меча. — Если шакал прячется в тени, нужно поджечь её. Он взял перстень, сжал его в ладони. — Я покажу ему, что яд не убивает львов, — произнёс он тихо. Ибрагим чуть усмехнулся. — Ты всё тот же, Малкочоглу. Не боишься идти против самого пламени. — Я боюсь только предательства, паша. — Его голос стал твёрдым. Ибрагим кивнул. — Мы начнём с его людей. Я уже приказал проверить его дом в Стамбуле. Если кто-то видел Хаджер рядом с ним, то мы узнаем. Он обернулся, и в глазах его загорелось пламя, то самое, от которого дрожали сердца врагов. — Передай повелителю, пашам, что Бали-бей жив. И что его враг среди своих.