Там, где плачет павлин

Дворец Топкапы В покоях Хюррем Султан стоял густой аромат разных сладостей. Шёлковые занавеси были приоткрыты, впуская полосы вечернего света, которые ложились на ковры, словно золотые клинки. Она сидела у низкого столика, перебирая чётки, но пальцы двигались слишком быстро, ведь мысли её были далеко. Дверь тихо отворилась. Вошёл Сюмбюль ага. Он поклонился, но не так уверенно, как обычно. — Госпожа… — Сюмбюль ага, наконец-то, — она не подняла глаз сразу, но голос её был напряжённым. — Что там с Мустафой? Повелитель всё ещё не общается с ним? Сюмбюль замялся. Его пальцы нервно сжали край пояса. — Повелитель… всё ещё холоден к шехзаде. Но… Он сделал паузу. Хюррем медленно подняла взгляд. В её глазах блеснул опасный интерес. — Но? — Салиха Султан вчера была у Повелителя… — тихо произнёс он. — Я думаю… она повлияла на мнение нашего государя. Тишина повисла в покоях. Хюррем медленно отложила чётки. Каждая бусина ударилась о стол с сухим, отчётливым звуком. — Повлияла… — повторила она, едва заметно улыбнувшись. — Как же. Сестра всегда знает, как говорить с братом. Она встала. Шёлк её платья тихо прошуршал по ковру. — И что же изменилось? — спросила она, подходя ближе к Сюмбюлю. — Повелитель смягчился? Или начал сомневаться? — Говорят… его гнев утих. Он долго говорил с Салихой Султан. А после закрылся в покоях один. Хюррем медленно прошлась по комнате. — Значит, она пробудила в нём не гнев… а воспоминания, — тихо сказала она. — Опаснее всего для власти не ярость. А сомнение. Она остановилась у окна. — Беременная женщина особенно убедительна, не правда ли? — добавила она почти мягко. — Новая жизнь всегда заставляет мужчин верить в милосердие. Сюмбюль сглотнул. — Госпожа… вы думаете, Салиха станет защищать Мустафу? Хюррем повернулась. В её взгляде уже не было улыбки. — Не думаю, Сюмбюль. Я знаю. Салиха Султан будет говорить о Династии. О крови. О братской любви. Она сжала бусину между пальцами. — А я буду говорить о троне. Тишина снова опустилась на покои. — Проследи за султаншей, — спокойно приказала она. — Не открыто. Мне нужно знать, с кем она встречается, кто приходит к ней, какие письма отправляет. — Как прикажете, госпожа. Хюррем вновь села, но теперь её лицо было серьёзным. — Если Повелитель начнёт колебаться… значит, пришло время слегка надавить на него. И в покоях, где ещё минуту назад витал аромат сладостей, теперь ощущался холодный запах стратегии. Хюррем медленно подошла к зеркалу. Отражение смотрело на неё холодно и сосредоточенно. — Как будто мне Ибрагима не хватало… — произнесла она тихо, но в голосе зазвенела сталь. — Так ещё и Салиха Султан оказалась на стороне Мустафы. Она резко обернулась к Сюмбюлю. — Ты понимаешь, что это значит? Сюмбюль осторожно опустил взгляд. — Госпожа… — Это значит, что вокруг Мустафы собирается не просто поддержка. Вокруг него собирается вся Династия. Валиде, Хатидже, Ибрагим, Салиха… Она прошлась по комнате, медленно, хищно. — Ибрагим… — её губы едва заметно дрогнули. — Он всегда видел в Мустафе будущее. А теперь ещё и сестра Повелителя… Она остановилась. — Мужчины особенно слепы, когда речь идёт о женщинах, которые плачут о семье. Сюмбюль осторожно поднял глаза: — Госпожа, может быть, Салиха действует из добрых намерений? Хюррем тихо усмехнулась. — Во дворце нет добрых намерений. Есть только интересы. Она приблизилась к нему. — Салиха думает, что спасает брата от жестокости. Но она не понимает одного… Пауза. — Если Мустафа взойдёт на трон — первыми погибнут мои сыновья. В комнате стало холодно. — Я не позволю погубить моих детей. Она взяла чётки и медленно провела пальцами по бусинам. — Раз уж Салиха Султан решила играть в политику… значит, придётся напомнить ей, что эта игра не для беременных султанш. Сюмбюль сглотнул. — Что прикажете? Хюррем повернулась к окну. Её силуэт растворился в полутени. — Я уже давно приняла меры, Сюмбюль. Остается лишь ждать. Тишина вновь опустилась на покои. И в этой тишине уже зарождалась новая интрига.

***

Дворец Долмабахче У Салихи уже заметно округлился живот. Тонкая талия смягчилась, движения стали плавнее, осторожнее, будто сама природа учила её беречь новую жизнь. В её лице появилось особое сияние, в виде глубокого достоинства женщины, которая носит под сердцем продолжение рода. Во дворце это замечали все. Служанки переглядывались с умилением, когда она проходила мимо. Даже строгие стражники опускали взгляды мягче обычного. Она стояла у окна, ладонь лежала на животе. Ветер слегка колыхал её волосы, и в этот момент она казалась не султаншей, не сестрой Повелителя, не фигурой на политической доске, а просто матерью. Вошёл Малкочоглу. Он остановился у порога. В его взгляде не было привычной суровости. Только восхищение. — Ты стала ещё прекраснее, моя Султанша, — тихо сказал он. Она обернулась, улыбка коснулась её губ. — Это не я… это наш ребёнок делает меня такой. Он подошёл ближе, осторожно коснулся её живота, словно боялся причинить боль. — Пусть растёт сильным, — произнёс он. — Но пусть не знает того, что знаем мы. Салиха посмотрела на него внимательнее. — Бали… ты боишься? Он не сразу ответил. — Я воин. Я не боюсь меча. Но теперь… — его ладонь осталась на её животе, — …теперь я боюсь потерять то, ради чего стоит жить. Салиха мягко накрыла его руку своей. — Тогда береги не только империю, — прошептала она. — Береги наш дом. В покоях было тихо. За окнами шумел вечерний ветер, качая ветви кипарисов. Она присела, сложив руки на коленях, будто собираясь с духом. — Бали… я не говорила тебе… — её голос был мягким, но дрожал. — Я очень сильно переживаю за Хатидже… Ибрагим… Малкочоглу, до этого стоявший у стола, медленно поднял голову. Его брови сошлись. — Что с великим визирем? Салиха опустила глаза. Пауза затянулась. — Дело в том… Паша неверен моей сестре. В комнате стало холоднее. Бали не сразу ответил. Его лицо словно окаменело. — Ты уверена? — произнёс он глухо. — Я не хотела верить… — Салиха подняла взгляд, полный боли. — Но Ибрагим изменился. Он совсем потерял рассудок. А потом… я встретила Гюльшах. Она мне и рассказала о тайной связи паши. Челюсть Бали напряглась. — Если это правда… — его голос стал ниже, — это не просто грех мужа. Это удар по дому султана. Салиха встала, осторожно подошла к нему. — Я боюсь за неё. Она любит Ибрагима слишком сильно. Если он унизил её… она не простит. Ни его. Ни себя. Бали смотрел в сторону, словно просчитывая последствия. — Ибрагим не тот человек, который совершает ошибки без расчёта. Если он стал неосторожен, значит, чувствует себя неприкасаемым. — А он таков? — тихо спросила она. Бали перевёл взгляд на жену. — Пока Повелитель ему доверяет — да. Салиха коснулась его руки. — Я не хочу, чтобы это стало ещё одной трещиной в семье. И так всё держится на хрупкой нити. — Ты не должна волноваться, Салиха. Тебе нужен покой. Она слабо улыбнулась. — Он изменял с Нигяр… — произнесла она тихо, будто боялась, что сами стены услышат. — Мало того что он проводил ночи с этой женщиной… так она ещё и беременна, Бали. Она вот-вот родит. Малкочоглу резко выпрямился. Имя прозвучало тяжело. — С Нигяр? — его голос стал жёстче. — Да. Это правда. Он прошёлся по комнате, шаги его стали быстрыми, тяжёлыми. — Если у великого визиря есть ребёнок от другой женщины… — произнёс он холодно, — это не просто измена. Это оскорбление для Династии. Салиха прижала ладонь к животу. — Хатидже носила его имя с гордостью. Она верила ему. А теперь другая женщина родит от него ребёнка… Как ей жить с этим? Бали остановился. — Ибрагим слишком долго чувствовал себя неприкосновенным. Власть ослепляет. Он забыл, чьё имя носит его жена. Салиха подняла взгляд. — Если это выйдет наружу… это ударит по ней. По нашей семье. По всему дворцу. Бали посмотрел на неё внимательно. — Если ребёнок родится, — продолжил он тише, — скрыть это будет невозможно. Салиха прошептала: — Мне страшно за Хатидже. Она может сделать что-то отчаянное. Бали подошёл ближе, взял её лицо в ладони. — Ты не должна брать на себя чужую боль. Сейчас ты отвечаешь за новую жизнь. Она закрыла глаза. — Но мы — семья. А когда рушится один дом, трещина идёт по всей династии. Хатидже не знает… — её голос дрогнул. — И мне от этого больно. Я не знаю, что делать. Если я расскажу ей об этом, это её сломает. Малкочоглу долго смотрел на неё, не перебивая. — Ты уверена, что она не знает? — тихо спросил он. — Я вижу её каждый день. Она ещё надеется… Она всё ещё верит ему, Бали. — Салиха опустила взгляд. — Если правда откроется внезапно, это будет ударом. Но если я скажу… этот удар нанесу я. — Иногда молчание ранит сильнее слов. Она подняла на него глаза. — А если, узнав, она не выдержит? Ты знаешь её гордость. Она не простит унижения. — И ты думаешь, — мягко произнёс он, — что ложь сохранит её от унижения? Салиха замолчала. — Правда всё равно выйдет наружу, — продолжил он. — Ребёнка невозможно скрывать вечно. Если она узнает от чужих — это будет предательство. Не только Ибрагима. Но и твоё. Салиха сжала пальцы. — Я не хочу быть тем человеком, который разрушит её мир. Бали осторожно взял её за руки. — Ты не разрушаешь мир. Ты открываешь глаза. Разрушил его тот, кто предал. В её глазах блеснули слёзы. — Она любила его так сильно… почти слепо. — Тогда, — сказал он твёрдо, — рядом с ней должна быть сестра. Салиха выдохнула, будто приняла тяжёлое решение. — Если я скажу… я должна быть готова остаться с ней, когда всё рухнет. — И ты останешься, — ответил Бали. — Но помни: ты не обязана нести чужой грех на своих плечах. Она кивнула, но тревога не ушла. Салиха медленно прижалась к нему. У покоев супруг стояла служанка Элиф. Она казалась спокойной, но пальцы её нервно перебирали край платка. По коридору шла Гюльшах с подносом ужина. Увидев её, остановилась. — Элиф, что это ты тут делаешь? Служанка вздрогнула. — Гюльшах… Я… Госпожа попросила меня убрать в покоях, я вот только вышла. Гюльшах устало кивнула. — Ах вот как… Ну и правильно. Госпоже сейчас нельзя напрягаться. Она даже не заподозрила ничего. Лишь поправила поднос и добавила: — Иди отдыхай. Я сама занесу ужин. Элиф быстро поклонилась и поспешила прочь. Но едва она свернула за угол, её шаг замедлился. За несколько мгновений до появления Гюльшах она стояла у самой двери. Дверь была приоткрыта совсем немного. Достаточно, чтобы слышать. Она слышала каждое слово. Про Нигяр. Про беременность. Про то, что Хатидже Султан не знает. Элиф прислонилась к холодной стене, пытаясь успокоить дыхание. — Значит… У Ибрагима паши будет ребёнок, — прошептала она себе. В её глазах не было растерянности. Был расчёт. В покоях же Салиха стояла неподвижно, не подозревая, что их разговор больше не тайна. И теперь вопрос был только один — кому первой дойдёт эта опасная правда?