Там, где плачет павлин

Дворец Топкапы Салиха остановилась у высоких дверей, ведущих в покои Повелителя. Коридор был тих, лишь отдалённый звон оружия напоминал о карауле. Свет факелов дрожал на мраморных стенах, отбрасывая тени, будто сам дворец прислушивался к её шагам. Она на мгновение задержалась, словно собирая в груди воздух. Салиха подняла взгляд на стражников. Их лица были непроницаемы, позы выучено почтительны. — Сообщите о моём визите Повелителю, — произнесла она ровно, без тени сомнения, так, как говорят те, кто привык быть услышанным. Один из стражников склонил голову и, бросив быстрый взгляд на товарища, постучал в дверь, затем исчез за ней. Второй остался на месте, опустив глаза. Пока она ждала, мысли невольно возвращались к словам, сказанным в саду. Мустафа. Его имя звучало в её голове слишком отчётливо, будто кто-то нарочно повторял его, проверяя её решимость. Она знала — этот разговор с братом будет непростым. Здесь нельзя было говорить прямо, но и молчать больше было нельзя. Дверь распахнулась. — Султанша, — почтительно произнёс стражник, — Повелитель дозволяет войти. Салиха кивнула и шагнула вперёд. Двери за её спиной закрылись мягко, но глухо, словно отрезая путь назад. Сулейман стоял у окна. Он был без парадной одежды, в простом кафтане, но именно в такие минуты его величие ощущалось сильнее всего. Услышав шаги сестры, он не сразу обернулся. — Ты поздно, Салиха, — сказал он спокойно, глядя на огни столицы. — Что привело тебя ко мне в этот час? Она остановилась в нескольких шагах от него и склонила голову. Ровно настолько, насколько требовал этикет, не больше. — Беспокойство, брат, — ответила она. — То, что не даёт мне спать. Сулейман медленно повернулся. Его взгляд был внимателен, но насторожен. — Во дворце сейчас у многих беспокойный сон, — произнёс он. — Говори. Она сделала шаг вперёд и обняла брата. Крепко, по-родственному, так, как обнимают не Повелителя мира, а человека, на плечи которого этот мир давит своим весом. Сулейман вздрогнул от неожиданности. Его руки на мгновение остались опущенными, словно он забыл, как отвечать на такие жесты. Но затем он медленно, почти неуверенно обнял сестру в ответ. — Как ты, мой брат? — тихо спросила Салиха, прижимаясь щекой к его плечу. — В последнее время всё обрушилось на твои плечи… Он выдохнул, и этот выдох был тяжёлым, будто с ним выходили усталость, сомнения и бессонные ночи. — Я султан, — сказал он после паузы, с горькой усмешкой. — А султан не имеет права быть слабым. Салиха отстранилась и посмотрела ему в лицо. В его глазах она увидела не грозного Повелителя, а человека, который слишком долго нёс ношу в одиночку. — Но ты ещё и мой брат, — ответила она мягко. — И даже султану позволено уставать. Сулейман отвёл взгляд, прошёлся по покоям и остановился у стола, где лежали свитки и печати. — Все ждут от меня решений, Салиха, — произнёс он глухо. — Одни справедливости, другие выгоды. Каждый тянет в свою сторону. А когда я выбираю… всегда кто-то оказывается врагом. — Ты не один, — сказала Салиха, следуя за ним. — Возможно, ты привык так думать, но это не так. Он посмотрел на неё внимательнее, словно впервые за вечер. — Потому ты и пришла? Утешить меня? — спросил он. — Нет, — Салиха покачала головой. — Я пришла, потому что боюсь за тебя и за тех, кого ты любишь. Сулейман сжал пальцы в кулак. — Любовь — слабость для правителя, — ответил он. Салиха едва заметно улыбнулась, но в её взгляде была тревога. — Нет, брат, — тихо сказала она. — Слабость — это когда рядом есть те, кто готов разделить твою боль, а ты не позволяешь им этого. — Ты счастлива с Малкочоглу, сестра моя? Вопрос прозвучал неожиданно. Сулейман внимательно смотрел на сестру, словно искал в её лице не ответ, а подтверждение собственных мыслей. Салиха на мгновение отвела взгляд. Подошла к окну, за которым ночной Стамбул дышал огнями и тайнами. — Счастлива ли я… — повторила она негромко. — С Малкочоглу счастье не похоже на покой. Сулейман приподнял брови, но не перебил. — Рядом с ним я не боюсь, — продолжила Салиха. — Не боюсь быть слабой, не боюсь молчать, не боюсь говорить то, что другим не позволила бы услышать. Он не обещает мне лёгкой жизни, брат. Он просто всегда рядом, когда она становится тяжёлой. Она повернулась к Сулейману. — Это и есть счастье, разве нет? Я люблю его. Повелитель на мгновение задумался. — Ты говоришь о доверии, — медленно произнёс он. — О верности. — Да, — кивнула Салиха. — О выборе. Каждый день. Даже когда этот выбор опасен. Он подошёл ближе. — Малкочоглу — воин, — сказал Сулейман. — Его путь — кровь и приказы. Ты не боишься, что однажды этот путь уведёт его от тебя? Салиха встретила его взгляд твёрдо. — Я боюсь только одного, брат, — что однажды мы перестанем быть честными друг с другом. Всё остальное — испытания, которые Аллах посылает тем, кто способен их вынести. Сулейман долго молчал, затем тихо произнёс: — Тогда береги это счастье, Салиха. Во дворце оно редкость. Она склонила голову. — Потому я и держу его так крепко. Салиха улыбнулась, с той тёплой грустью, которая рождается из воспоминаний, к которым больше нельзя прикоснуться. — Помнишь, в детстве ты обещал мне, что выдашь меня замуж по любви, брат? — сказала она тихо, словно боялась спугнуть это воспоминание. Сулейман усмехнулся краешком губ. — Помню, — ответил он без раздумий. — Ты тогда была упрямой девочкой. Сказала, что иначе сбежишь из дворца. — И ты поверил, — улыбка Салихи стала чуть шире. — Сказал, что лучше сам выберешь мне мужа, чем будешь ловить меня по всей Манисе. Сулейман покачал головой. — Ты всегда умела ставить меня в тупик. Салиха на мгновение замолчала. Улыбка медленно сошла с её лица. — А после… отец выдал меня замуж поневоле, — произнесла она уже иначе. Спокойно. Без упрёка. От этого спокойствия слова звучали ещё тяжелее. Сулейман нахмурился. Он отвёл взгляд, словно стены покоев вдруг стали ему интереснее. — Это было время, — начал он, но остановился. Вздохнул. — Я тогда не смог тебя защитить. — Я не обвиняю тебя, — сразу сказала Салиха. — Я понимаю. Тогда ты тоже был сыном, а не Повелителем. Она подняла взгляд на Сулеймана. — Но знаешь, что самое странное? — продолжила она. — Я думала, что сердце умеет ломаться только раз. Оказалось — оно умеет терпеть. Привыкать. Молчать. — И всё же ты снова поверила, — тихо сказал Сулейман. — Да. После смерти Мехмеда я не думала, что обрету когда-нибудь счастье. Но подле тебя я поверила, — кивнула она. — Потому что Аллах милостив. Он отнимает не навсегда. Иногда Он просто ждёт, пока мы научимся ценить. Сулейман посмотрел на сестру внимательно, долго. — Малкочоглу — хороший выбор, — произнёс он наконец. — И ты была не против этого союза. Если бы ты возразила… — Именно поэтому я за него держусь, — ответила Салиха. — Потому что впервые это было моё. Сулейман медленно кивнул. — Тогда знай, — сказал он, — пока я жив, никто не посмеет отнять у тебя то, что ты выбрала сердцем. Салиха опустила голову, скрывая дрожь в голосе. — Я и пришла сегодня, брат… — тихо произнесла она. — Напомнить нам обоим, что мы всё ещё помним, кем были. Сулейман на мгновение закрыл глаза. — Иногда, — сказал он глухо, — я боюсь, что именно это я и потерял. — Нет, — мягко ответила Салиха. — Если бы потерял — ты бы не вспомнил. Салиха медленно коснулась руки брата. Она осторожно подвела его ладонь к его груди, туда, где под плотной тканью кафтана гулко билось сердце. — Слышишь, как оно бьётся? — тихо произнесла она. Сулейман не отвёл взгляда. Он смотрел на сестру пристально, словно пытался понять. — Оно бьётся, пока все твои родные рядом, брат, — продолжила Салиха. — Пока живы твои сыновья. Пока в этом дворце ещё есть кровь, а не только власть. Она сделала паузу, будто давая ему время услышать не её слова, а себя самого. — Не дай Аллах потерять нам ни одного шехзаде… — сказала она почти шёпотом. — Брат, Мустафа не со зла… Она не успела договорить. Сулейман резко отнял руку. В его взгляде вспыхнул гнев. Он сделал шаг в сторону, словно между ними внезапно выросла стена. — Ты из-за него пришла? — голос султана стал жёстким. — Из-за Мустафы? Он повернулся к ней лицом, и теперь в нём был не брат, а Повелитель. — Он перешёл все границы! — продолжил Сулейман, сдерживая ярость. — Он спорит со мной, смотрит так, будто перед ним стоит не Повелитель! Это не горячность, Салиха. Это дерзость. — Это боль, — спокойно ответила она. — Боль сына, который боится потерять отца. — Не смей оправдывать его! — резко оборвал он. — Я слишком хорошо знаю, чем заканчиваются такие боли. Салиха не отступила. — Именно поэтому я и здесь, — сказала она твёрдо. — Потому что ты знаешь эту историю лучше всех. И потому что ты можешь её остановить. Сулейман горько усмехнулся. — Остановить? — повторил он. — Когда каждый шаг султана — это либо слабость, либо жестокость? — Нет, брат, — Салиха покачала головой. — Иногда это просто выбор. Самый тяжёлый из всех. Между ними вновь повисла тишина. Но теперь она была напряжённой, как струна, готовая оборваться от одного неверного слова. Сулейман отвёл взгляд и тихо, почти устало произнёс: — Ты просишь меня о невозможном, Салиха. — Я прошу тебя о милости, — ответила она. — Пока ещё не поздно. Салиха сделала шаг к брату, словно стараясь сократить не расстояние между ними, а ту пропасть, что вдруг разверзлась в его словах. — Он только вчера был ребёнком, брат… — произнесла она тихо, с болью, которую уже не пыталась скрыть. Сулейман резко выпрямился. — Он уже не ребёнок, Салиха, — ответил он твёрдо. — Он шехзаде. И каждый его шаг видят. Каждое слово взвешивают. За ним идут люди. Он прошёлся по покоям, сжав руки за спиной. — Когда сын султана перестаёт быть ребёнком? — продолжил он. — Тогда, когда начинает понимать цену власти. Мустафа понимает её слишком хорошо. Салиха покачала головой. — Он понимает ответственность, — возразила она. — А это не преступление. Сулейман остановился и посмотрел на неё пристально. — Ответственность без терпения — это угроза, — сказал он. — Я вижу в нём себя и именно поэтому мне страшно. Эти слова прозвучали тише прежних, но именно они были самыми честными. — Ты боишься потерять сына, — мягко сказала Салиха. — А он боится потерять отца. Сулейман закрыл глаза на мгновение. — В этом дворце страх всегда идёт впереди любви, — произнёс он глухо. — И тот, кто забывает об этом, долго не живёт. Салиха подошла ближе. — Тогда не позволяй страху решать за тебя, — сказала она. — Пусть сегодня ты будешь не только султаном но и отцом. Он медленно открыл глаза и посмотрел на неё. — Когда поднимается твой гнев, я перестаю узнавать своего брата… — сказала Салиха, не отводя взгляда. — Глядя на тебя, я дрожу. Я боюсь тебя, Сулейман. Тишина в покоях стала почти осязаемой. Даже факелы, казалось, затрепетали слабее. — Боишься меня? — переспросил он глухо. Салиха сглотнула, но не опустила головы. — А знаешь, почему? — продолжила она, и голос её дрогнул. — Когда я смотрю в твои глаза… я вижу мрачный взгляд нашего отца. Эти слова ударили сильнее любого обвинения. Сулейман резко выдохнул и отвернулся, словно она коснулась самой глубокой, самой запретной раны. Он сделал несколько шагов, остановился у стены и упёрся в неё ладонью. — Не смей… — начал он, но голос предал его. Он замолчал. — Я любила отца, — тихо сказала Салиха. — Но я помню его гнев. Помню, как он смотрел так, будто в тот миг в человеке оставалась только власть. И сегодня… — она сделала паузу, — я увидела этот взгляд в тебе. Сулейман медленно опустил руку. Его плечи будто стали тяжелее. — Ты думаешь, я хотел стать таким? — спросил он, не оборачиваясь. — Думаешь, я не борюсь с этим каждый день? Этот трон, Салиха, — произнёс он, — не делает людей жестокими. Он просто снимает с них всё лишнее. Оставляет то, что глубже всего. — Тогда не дай ему забрать в тебе брата, — сказала она, делая шаг к нему. — Я хочу видеть тебя… не его тень. Сулейман долго смотрел на неё. Потом медленно опустил голову. — Если ты боишься меня, — сказал он тихо, — значит, я зашёл слишком далеко. Салиха осторожно коснулась его руки. — Я не хочу бояться тебя, — прошептала она. — Я хочу верить, что мой брат сильнее гнева, который ему достался в наследство. Сулейман закрыл глаза. И в этот миг он был не Повелителем, не сыном грозного отца. А человеком, впервые услышавшим правду, от которой невозможно отмахнуться приказом. — Иди, Салиха, — произнёс он наконец. — Сегодня мне нужно остаться одному. Она кивнула, понимая, что сейчас это не изгнание, а просьба. — Не наказывай Мустафу, брат… — её голос дрожал, но был полон решимости. — Он не действовал из злого умысла. Салиха шагнула к двери, собираясь выйти из покоев брата, но вдруг пошатнулась. Мир вокруг закружился, словно стены покоев начали медленно вращаться, а воздух стал тяжёлым и липким. Она схватилась за дверной косяк, пытаясь удержаться, но силы покидали её. — Салиха! Что с тобой? — резкий, полный тревоги голос прозвучал рядом. Повелитель молниеносно подскочил и подхватил сестру на руки. Его взгляд был строгим, но в нём сквозила беспомощная забота. Салиха не смогла удержать тело. Она ослабла и рухнула в его объятия, полностью теряя сознание. — Стража! Лекаря! — закричал Сулейман, его голос отдавало эхом по покоям, срываясь от паники. Стражники бросились к нему, перегруженные срочностью момента. Один из них, евнух старой закалки, помчался во дворец, к покоям врачей. Сулейман опустился на колени, держа Салиху на руках. Его пальцы слегка дрожали, когда он аккуратно поправлял её платье, чтобы дыхание не было стеснено. — Салиха… проснись, сестра моя! — произнёс он, его голос дрожал, сдерживая страх. — Не оставляй меня одного здесь! Его глаза бегали по покоям, и сердце билось, словно отчаянно призывая лекаря. В этот момент каждый звук казался важным: шорох шагов стражи, тихое бормотание, приближающийся лекарь. Салиха лежала в его руках, бледная и неподвижная, а Сулейман чувствовал, как внутри него растёт тревога, с которой он редко сталкивался: страх потерять близкого, который был одновременно сестрой, другом и частью его самого. — Поторопитесь! — повторил он, сжимая её ладонь, словно удерживая жизнь сестры своими собственными пальцами. Салиху осторожно уложили на широкое ложе Повелителя, её бледное лицо едва отражало мягкий свет лампад, а руки лежали безвольно, словно она сама растворилась в воздухе. В дверь тихо постучала фигура — лекарь. Она уверенно вошла, держа в руках травяные настои и сосуды с целебными мазями. — Прошу, выйдите из покоев, — мягко, но твёрдо произнесла она, — я осмотрю госпожу, Повелитель. Сулейман неохотно отошёл в сторону, выходя из своих покоев. — Она совсем слаба… — тихо пробормотал Сулейман, больше себе, чем кому-то ещё. — Пусть Аллах хранит её. Лекарь опустилась на колени возле ложа, проверяя пульс, ощупывая лоб, дотрагиваясь до запястий. Каждое её движение было размеренным, точным и заботливым. Сулейман стоял в коридоре, плечи сжаты, взгляд напряжён, словно каждый звук вокруг мог быть предвестником беды. Воздух был густым, пропитанным смесью тревоги и свечного дыма, а тени от ламп колыхались на стенах, словно предупреждали о непредвиденном. В этот момент подоспел и Бали паша. — Повелитель, что с Салихой Султан? Где она? — спросил он, не отводя взгляда от Сулеймана, готовый услышать любую весть. Сулейман сжал кулаки, не отрывая глаз от двери, за которой находилась его сестра. — Она в моих покоях… — ответил он с твердостью, но с оттенком обеспокоенности. — Её осматривает лекарь. Пока мне ничего не известно. Малкочоглу кивнул, чувствуя тяжесть момента. Он медленно подошёл к двери, словно сам мог охранять Салиху, хотя понимал, что её жизнь сейчас зависела не от меча, а от искусных рук лекаря. — Я останусь здесь, если позволите, Повелитель. — Его голос был ровным, но слышалась глубокая забота. Сулейман едва кивнул, напряжение в его плечах не ослабло. Лекарь вышла в коридор, держа руки сложенными перед собой, на лице лёгкая, уверенная улыбка. — Госпожа переутомилась, Повелитель, — произнесла она мягко, но с оттенком радости, — скоро она придёт в себя. И я поздравляю вас… Салиха Султан беременна. Малкочоглу стоял, словно оцепенев. Его глаза расширились, сердце пропустило несколько ударов, а потом словно взорвалось радостью. Он медленно подошёл к двери покоев, едва сдерживая торжество. — Беременна… моя Салиха… — выдохнул он, сжимая кулаки, словно боясь, что если отпустит их, счастье исчезнет. — Аллах мой, благослови нас… Стражники переглянулись, ощутив необычное, редкое тепло, исходящее от воина, обычно сурового и строгого. — Я… я должен быть рядом, — сказал он, наконец, голосом ровным, но дрожащим от волнения. — Сейчас же войду. Повелитель Сулейман наблюдал с порога, молча. Он обрадовался не меньше паши. Малкочоглу медленно открыл дверь, заглянул внутрь, и сердце его дрогнуло: Салиха лежала на ложе, лицо бледное, но на губах был лёгкий намёк на улыбку. Он опустился на колени рядом, осторожно взял её руку в свои ладони. — Салиха… — тихо произнёс он, — моя госпожа… моя жизнь… мы будем вместе, и новый свет появится в нашем доме. Салиха тихо шевельнула пальцами, открывая глаза и встречая взгляд мужа. Её губы с трудом расплелись в слабой улыбке. — Бали… Он улыбнулся, прижав её руку к груди. — Я всегда рядом, Салиха. Всегда… — сказал он, и в его глазах сверкнула радость, которой давно не было ни в одном уголке дворца.