Невыученный урок (Никогда не смотри на солнце)

Ночь тиха, огоньки звезд мерцают в бездонной вышине. Ветер шелестит ветвями дубов. Они на заставе, наблюдают. Куай Лян взял Ханзо с собой в дозор. Ему придется ходить лесными тропами, ориентироваться в дикой местности, искать пищу там, где обычный человек не найдёт. Все ровно так, как его и учили в Лин Куэй. Его ученик спит, но дыхание его беспокойное. Он ворочается, что-то бормочет во сне и внезапно открывает глаза. В них блестят искрами слезы. Сердце Куай Ляна сжимается. Ханзо тяжело. Он сирота, лишился в одночасье единственной семьи, стал бродягой, был гоним другими людьми. Куай Лян отчаянно стремится уберечь его от боли. — Ханзо, — мягко зовет он, и подросток поднимает голову. Он отворачивается стыдливо, но Куай Лян не хочет, чтобы тот прятал свою боль. — Тебе снился кошмар. Это не вопрос, а утверждение. Мальчишка кивает. Его серебристо-черные волосы закрывают лицо. Так бывает всегда, когда он намерен скрыть свою уязвимость. — Да, учитель, — тихо шепчет он. — Мне снился мой отец. Я скучаю по нему. В его голосе неприкрытая тоска. Его отец тяжело болел. Он просил единственного родственника — своего кузена — позаботиться о сыне. Но тот предпочел материальное семье. Ханзо так много страдал из-за чужой алчности. Горечь предательства слишком сильна. И Куай Лян слишком хорошо его понимает. — Я знаю, — пиромант садится рядом. Его ученик подкладывает ладони под голову, ложится на бок, не пытаясь повернуться к нему спиной. Пиромант расценивает это как знак хрупкого доверия. — Ты любил его. — Да, — Ханзо закрывает глаза. Слезы скатываются по его щекам беззвучно. Что-то в душе пироманта скручивается мучительно-острым узлом. Куай Ляну так сильно хочется защитить его от боли, от врагов, от всего того, через что он за свои пятнадцать не должен был проходить. Он кладет свою ладонь на голову ученика, аккуратно гладит по волосам. Это чуждое действие для него. В Лин Куэй не проявляли нежность. Но Куай Лян помнит этот жест. Его покойная мать гладила его по волосам когда-то давно. Полузабытая ласка бередит душу. Ханзо открывает глаза, слезы больше не текут из них. — Спасибо, — бормочет он. Куай Лян улыбается. — Не за что, — отвечает он. — Твои руки очень теплые. В кошмарах холодно. Как было… на улице. Когда я был… бродягой. — Ты больше не беспризорник, не изгой. Ты дома, Ханзо. Ты никогда не будешь один. Больше нет. Он гладит его даже после того, как дыхание ученика стабилизируется и превращается в ровный сонный ритм. Они оба были изгнанниками. Родные люди предали их. Куай Лян лишился своего дома год назад. Но теперь он понимает, что построил новый дом. Для Ханзо, для них с Томашем, для всех, кто оказался лишним. Харуми помогла им. Они больше не одни. Они вместе. Ширай Рю — это одна большая семья. И Куай Лян сделает все, чтобы Ханзо поверил в это как можно скорее. — Они с Харуми разбирают травы для лечебных снадобий. Травяной аромат успокаивает. Как и присутствие подруги. Или той, что стала больше, чем друг детства. Ее мягкие черные локоны выбиваются из прически, и Куай Лян едва удерживает порыв подправить их, прикоснуться. Но он не может. У него нет прав даже желать. Больше нет. Не говоря уж о прямых действиях. Дверь распахивается, и в веранду влетает Ханзо. Он запыхался, красный, будто бежал от самых гор до деревни, глаза сверкают. Благоухание цветов заполняет комнату. Он ставит корзину перед Харуми, отводит глаза, словно не знает, куда себя деть. Проводит рукой по лбу. — Это тебе, — неловко бормочет он. — На цветочные короны. Или просто так. Куай Лян оглядывает корзину. Столь много разных цветов. И все они нравятся Харуми. Цветы прекрасны. Фиолетовые, синие, желтые, розовые — море оттенков и форм лепестков завораживает. Он любуется. — Спасибо, Ханзо! — Харуми тут же рассовывает их по вазам, обнимает подростка крепко, целует в щеку. — Ты их специально собрал? Для меня? Она глубоко тронута. В глазах ее нежность и тепло. Однако Ханзо отшатывается так, словно его поймали на чем-то запретном. — Нет, конечно! — выпаливает он. — Они просто по дороге росли, на тропе, вот и все! Куай Лян пытается спрятать улыбку. Его ученик плохо умеет лгать. Но он не желает смущать его еще больше. — Все равно, спасибо тебе большое, — Харуми улыбается. Куай Лян смотрит на висящие часы, достает пирог с ягодами из духовки. Он испек его, поскольку выдались свободные минуты. Редко когда получалось выкроить время на готовку для души, но этот несложный рецепт ему показал чемпион Земного Царства — Джонни Кейдж, когда они тренировались перед турниром и болтали на храмовой кухне. Это было два года назад. А кажется, что целую вечность. Би-Хан выказывал недовольство его дружелюбию с остальными чемпионами. А Куай Ляну были любопытны другие люди тогда. Все они так отличались от воинов Лин Куэй, но оставались храбрыми, сильными, не лишенными чести. Этот ягодный пирог любит Ханзо, что в глубине души тот еще сладкоежка. — Хорошо, что ты пришел, Ханзо, — тепло говорит пиромант. — Я как раз испек твой любимый пирог. Мой руки, а мы сейчас с Харуми накроем на стол. Но Ханзо пятится к двери и отчаянно машет головой. — Эм, учитель, я… мне нужно идти… дела… срочные, да… А вы побудьте вдвоем, вот! И прежде чем Куай Лян успевает вставить хоть слово в эту тираду, юноша разворачивается и убегает. Куай Лян вздыхает. Хорошо, что у него есть то, к чему он так спешит, может, он хочет пойти на реку с товарищами, они порой его звали. И все-таки столь быстрый побег ученика невольно расстраивает. Он надеялся на то, что они проведут время все вместе, втроем. — Надеюсь, он убежал не потому, что до сих пор замыкается в себе, — он убирает травы со стола. Они продолжат их сортировку после ужина. — Дело не в этом, — Харуми теребит ворсинку скатерти. — Он думает, что мы… — она смущается. — О, — Куай Лян тоже, осознавая теперь, как это выглядит. — Но ведь ты стала встречаться с Такеши недавно. — Да, но Ханзо этого не знает, — Харуми печально улыбается. — Он мне говорил недавно, обратила ли я внимание на то, какой учитель красивый и как на меня смотрит? — Вот как, — Куай Лян не знает, что ответить. Он тронут заботой Ханзо и испытывает неловкость одновременно. — Извини, я поговорю с ним. — Не надо, — Харуми мягко качает головой. — Ничего страшного в этом нет. Это пройдет, когда он узнает про Такеши. Харуми деликатна. Куай Лян тоже не хочет затрагивать эту тему. Они смеются, вспоминают детство, проводят отличный вечер вдвоем. Куай Лян счастлив. Но на протяжении всего вечера ловит себя на мысли о том, что ему не хватает присутствия Ханзо. — Это первая свадьба в Ширай Рю. Куай Лян горд. В Лин Куэй браки не заключаются, но романтические отношения не запрещены. Это помогает создать сильную родословную и укрепить преданность между воинами. Харуми счастлива. Он видит это. Она очень красивая невеста. Праздник в самом разгаре. Несмотря на важность и торжественность этого события для клана, он не только грандмастер, но и человек. Ему грустно. Тоска охватывает сердце. Он уходит, поскольку чувствует необходимость побыть одному. Он рад за счастливую пару. Такеши — достойный воин. И все же он ничего не может поделать с тем, как горько ему от разбитой надежды. Когда Харуми протянула руку им с названным братом Смоуком после разрыва с Лин Куэй, она стала его светом. Красивая, добрая, сочувствующая и сильная. Он мечтал о том, что они будут вместе — в бою, у истоков клана, как влюбленные. Это могло быть судьбой, так ему казалось. Однако он ошибся. Шаги Ханзо он узнает сразу. Тот идет быстро, руки его сжимаются в кулаки. В глазах обида и ярость. Он требует, чтобы Куай Лян боролся. Он видит его боль. Тем не менее, все сложнее, чем кажется. Накануне они говорили с Харуми. Она призналась, что ждала от него шага. Пошла на свидание с Такеши, чтобы Куай Лян увидел, что она не просто подруга. Она надеялась на его ревность, на то, что он покажет ее явно, даст понять, что испытывает к ней романтические чувства. Он же промолчал, приняв все с отрешенным смирением. Харуми сказала, что счастлива, что все сложилось именно так. Не сходи она на свидание, она бы не поняла, насколько ей хорошо с Такеши, насколько легко — будто они всегда знали друг друга. Они стали встречаться быстро. Она нашла своего человека. — Я думала, что всегда буду любить тебя. И это не изменится. Но любовь романтическая переросла во что-то другое. Все сложилось не так, как я мечтала, и все же это не значит, что сложилось плохо. Я знаю, для тебя я была скорее как младшая сестра или подруга. И теперь я рада, что и для меня любовь к тебе стала такой. Она обнимает его. Он неуклюже отвечает на объятие, отстраняется чрезвычайно быстро, словно жест — удар, а не ласка. Он никак не может отвыкнуть от прежних привычек. Она улыбается нежно, счастливо, мечтая о завтрашнем дне. И Куай Лян молчит о своей любви. Он не хочет, чтобы Харуми испытывала вину. Он не хочет разрушать ее союз с Такеши. Они подходят друг другу. Так будет лучше для всех. — Я тоже буду любить тебя, Харуми. Ты навсегда останешься моим другом. Это никогда не изменится. Будь счастлива. Глядя на то, как Ханзо злится, Куай Лян ощущает… нежность. У тебя доброе сердце, думает он. Он знает, что его ученик был влюблен в Харуми, но в первую очередь сейчас Ханзо думает не о своем разбитом сердце, а об учителе. Его ярость и обида — за него. Даже страдая сам, ты переживаешь за меня. Он не знает, как выразить свои эмоции. Как дать выход теплу, тому, насколько сильно он этим тронут. Он хочет его обнять. Но он не может. Он не привык инициировать объятия, даже отвечает на них с трудом — настолько странным ему кажется этот жест. Любая ласка всегда оставалась скрытой во мраке, не афишируемой, тайной и запретной. Он отгоняет непрошенную мысль о том, как легко отказался от него тот человек, с кем он проявлял свою скрытую мягкую сторону. Это в любом случае не ранило его так, как предательство брата или свадьба подруги детства. Это мелочи. Вдобавок он понимает, что объятия необходимы ему, а не Ханзо. Поэтому он только кладет руку на плечо ученику. Он должен оставаться его поддержкой, его защитником. Не наоборот. — Бороться за любовь нужно тогда, когда оба этого хотят. Когда-нибудь ты это поймешь. Он уходит, ощущая пустоту. И сидит до конца ночи в своем кабинете, разбирая договора в одиночестве, ставшем для него привычным. — Ханзо смотрит на него столь восхищенно, точно он солнце, и Куай Ляна сбивает с толку этот открытый обожающий взор. Так было и раньше, когда Ханзо стал частью их клана, его учеником. Куай Лян с горечью думает, что ему знаком этот взгляд — когда-то он сам глядел похоже на старшего брата. Подобным образом смотрят на идеал, на защитника, на того, кто знает все. Ханзо искренне радовался, когда грандмастер шел тренировать его, говорил другим товарищам, что учитель важнее, тут же прерывал рассказы о различных стычках с Лин Куэй или бандитами, чтобы посвятить все свое внимание ему. Куай Лян не мог не улыбаться ему всякий раз, когда его видел. И все же он ожидал, что это пройдет. Однако Ханзо, теперь уже не прежний мальчишка, а юный воин, смотрит все так же преданно, светло, и Куай Лян не знает, что с этим делать. Он боится однажды подорвать эту искреннюю веру. Он не бог и не идеал. Но в отличие от Би-Хана, он никогда не причинит Ханзо боль. Никогда. Бой с Лин Куэй ожидаемо закончился ничем. Им невыгодно долго оставаться на их территории. Куай Лян блокирует телепортацию, но чем дальше разрастаются границы, тем сложнее. Лин Куэй прощупывают их. Они как волки, что кусают, но тут же убегают в лес. Куай Лян злится на Би-Хана. Тот никак не может оставить их в покое. Он с яростью разорвал оставленный им свиток, где брат писал о том, чтобы Куай Лян прекратил свои глупости и возвращался в клан. Что попытка доказать ему что-то смехотворна и нелепа. Пиромант сжег клочки бумаги и выбросил пепел. Он не пытался ничего доказать Саб-Зиро. Он просто хотел обрести новый дом, построить новую жизнь. Раз уж брат лишил его всего. Иногда Куай Лян думает, что ненавидит Би-Хана. Тот всегда был на его стороне. Защищал, учил, оберегал. И вил преступные связи. Метил в грандмастеры. Позволил погибнуть их отцу. Был готов убить их с Томашем, когда они пошли против него. Он злится и тренируется яростно, до отбитых в кровь костяшек пальцев. Би-Хан пишет так, будто Ширай Рю — это игрушка. Будто он бунтующий подросток, сбежавший из дома родителям назло. Будто это Куай Лян его предал, а не наоборот. Он нервно смеется в кабинете, хотя единственное, чего ему хочется, это заплакать. Но он не умеет. Разучился в Лин Куэй. — У тебя нет права называть его братом! — кричит Ханзо криоманту вслед, и Куай Лян отчего-то чувствует облегчение. Ученик выражает его подавленную ярость, пусть и неосознанно. Защищает его. Озвучивает то, что он никогда не осмелится произнести вслух. В Лин Куэй Ханзо давно бы сделали выговор. За эмоциональность, импульсивность, резкость. Но Куай Лян понимает его эмоции. Потому что Ханзо в ярости именно тогда, когда задевают то, что ему дорого. Когда задевают его самого. Куай Лян не смеет и не может осуждать его эмоции, потому что все это непосредственно связано с ним самим. Он не может отвергнуть своего ученика. Лишь мягко перенаправить, создать безопасный выход его эмоциям. — Позволь мне охладить твой гнев, — говорит он Ханзо, протягивая чай, гладя по волосам или вызывая на спарринг. Он хочет, чтобы Ханзо видел, что всегда в безопасности. Что может выразить любые эмоции. И когда ученик ему улыбается, принимает чашку или дерется с ним лишь для того, чтобы после они разобрали со смехом все ошибки и сильные стороны, это дорогого стоит. Куай Лян ценит подобные моменты. Он искренне любит Ханзо. Ханзо тот, кто верит в него, кто перенимает его приемы и уроки, его взгляды. Возможно, однажды Ханзо станет его преемником. Так легко испытывать к нему нежность. Так легко защищать. Куай Лян относится тепло ко всем ученикам. Но Ханзо для него особенный. Хоть он и никогда не покажет этого открыто. Он заботится, находя успокоение в этом, в самом присутствии Ханзо. Ханзо — его якорь. Ханзо — лучшее, что олицетворяет Ширай Рю. Куай Лян безмерно гордится им. Так сложно выражать привязанность. Он не привык к ласке. Его эмоции находят выход в практичности — помочь с приемом, проверить доспехи, проследить за тем, чтобы Ханзо не перегружал себя. Защитить в бою. Это так же легко, как дышать. Он смотрит на то, как тренируется Ханзо, с эстетическим удовольствием. Ханзо силен, он прекрасный воин. Большинство приемов они отрабатывали долгими часами. А сейчас руки и ноги движутся в совершенстве, синхроничности с пиромантом. Красота, воплощенная в нем, греет сердце. Он улыбается ему и рад, когда в его глазах вспыхивает ответное тепло. Он любуется им искренне, естественно, потому что Ханзо — олицетворение духовной и физической красоты, того, что прекрасно в воинах. Его доброта, его преданность, готовность защищать то, что дорого, восхищают Куай Ляна. Ханзо живой и настоящий. Его пульс бьется яростно и пылко. В бою и в жизни. Куай Лян хочет, чтобы его пламенная душа сияла так же ярко, не была загашена будущими разочарованиями. Мой ученик, думает он с гордостью и теплом. Просто мой. В последнее время Ханзо отстраненный. Его взгляд мечтательный, он кажется вдохновленным. Он больше тренируется, будто пытается впечатлить кого-то. Возможно, его ученик влюбился. Куай Лян думает об этом с теплотой. Ханзо заслуживает всего. Но легкая грусть цепляется за горло, когда он думает, что Ханзо не всегда будет его учеником. Куай Лян беспокоится за Ханзо. Тот кажется нервным и отводит глаза. Он хочет, чтобы Ханзо был откровенен с ним. Куай Лян протягивает чашку Ханзо, и тот едва не отпускает ее, когда их пальцы соприкасаются. Ученик краснеет, собственная неосторожность смущает его. Куай Лян улыбается, думая о том, что даже если бы Ханзо разбил все его чашки, он бы ни капли не сердился. Он с нежностью ерошит ему волосы. Пряди очень мягкие, и пироманту хочется задержать прикосновение, гладить по волосам ласково, поймать его улыбку. Это их личный жест успокоения. Ни к кому другому Куай Лян не проявит такой ласки. Но вопреки обыкновению, Ханзо отстраняется так, словно жест ему неприятен. Куай Лян получает ментальный удар под дых, когда ученик огрызается. — Не трогай меня так, словно я мальчишка! — его голос сердитый. Куай Лян не показывает того, что такая реакция удивляет и ранит его. Он обезоруживающе поднимает руки, думая о том, что Томаш прав, Ханзо взрослеет, и теперь ласка ему не нужна. Больше нет. От этого горько, но это нормальный этап. — Я не считаю тебя мальчишкой, — это правда. Для Куай Ляна Ханзо прекрасный воин. Он озвучивает это, как и то, что искренне им гордится. Но ученик не идет на контакт, и Куай Лян не хочет давить дальше. Взволнованное лицо Ханзо не дает ему покоя. Он не понимает, что сделал не так. Вскоре это выясняется, когда Куай Лян защищает Ханзо от насмешек. Его удивляет собственная ярость, с которой он это делает. Он не хочет, чтобы Ханзо чувствовал себя униженным. А судя по тому, что он видел, это повторяется не первый раз. — Ханзо влюбился в грандмастера, ха-ха-ха. — Чем вы занимаетесь наедине? Вы много времени проводите вместе. Чай пьете? — Ты уже пишешь ему любовные записки? — Разве вы не видели этот взгляд — я тебя обожаю, — напевно произносит один из учеников. — Вы об этом пожалеете! — рычит Ханзо. Он на грани, готов ринуться в драку. Куай Лян слышит достаточно для того, чтобы вмешаться. Лица учеников смущенные, они неловко смотрят в пол. В конце концов, их поддразнивания касались и пироманта, а они об этом благополучно позабыли, концентрируясь на реакции Ханзо. Куай Лян холодно произносит речь, и Ханзо, несчастный, покрасневший до корней волос, смотрит на него так открыто, искренне, что Куай Лян не выдерживает этого взгляда. Неужели его ученик думал, что учитель отвернется? Куай Лян в ярости из-за унижения родного человека, а не того, что его затронули насмешки. Сердце колотится сильнее. Он невозмутим и спокоен, но боится взглянуть на Ханзо. Позже, в своем кабинете, он смотрит в окно, видя свое размытое отражение. Ханзо влюблен в грандмастера, вспоминаются ему чужие слова. И не только. Ханзо, не отрицавший этого, а отчаянно краснеющий, злившийся, как это бывает, когда задевают что-то дорогое для него. Ханзо, отводящий глаза, когда Куай Лян пристально на него смотрит. Ханзо, чей пульс учащается, когда учитель помогает ему со стойкой. Нервно сглатывающий при каждом прикосновении. Краснеющий до кончиков ушей. Куай Лян не хочет думать о том, что это правда. Но чем больше он об этом размышляет, тем больше понимает, что это могло бы быть правдой. Он вел себя так с Харуми когда-то. Ханзо плох в сокрытии своих эмоций. А его взгляд восхищенный, не отрывающийся, горящий. Куай Лян задумчиво касается собственной шеи. Это… этап взросления? Восхищение, преданность наставнику, спутанная с влюбленностью? Он вспоминает фразу, услышанную от кого-то из воинов Лин Куэй — о том, что солдат всегда влюблен в своего командира, если тот достойный командир. Преданность и обожание нормальны, если укрепляют дисциплину. Однако он не знает, что с этим делать. Волнение, тлеющее глубоко внутри, страх, растерянность. Комок эмоций едва различим, но интенсивен. Ханзо слишком юн. Он не знает других. Учитель — его первая эмоциональная привязанность после смерти отца. Возможно, это переходный этап, когда потребность в любви переносится на идеализированную близкую фигуру. Сердце бьется где-то в горле. Он должен поговорить с Ханзо, как сделал бы это с любым другим учеником в аналогичной ситуации. Но он не может. Он… боится. Боится, что Ханзо воспримет это как унижение. Боится задеть. Боится, что тот перестанет доверять ему. Он не понимает, как себя вести, как поступить. Он становится сдержан в физическом контакте. Но теперь каждое прикосновение словно обжигает. Он не хочет смущать Ханзо. Не хочет подпитывать его чувств. Но, возможно, он ошибается? Может, все не так, как он думает? Он слишком нервничает, анализирует каждый жест. Пугается того, как расширяются зрачки ученика, когда Куай Лян прижимает его к земле, побеждая в схватке. Он тут же встает и протягивает руку. Собственная реакция, странная слабость, напрягает его. Он запечатывает ее, не позволяя развиться. Ханзо его ученик. Куай Лян его наставник. Любое другое взаимодействие нарушает иерархию, становится злоупотреблением властью, размывает границы. Это неправильно. Ты размышляешь так, будто согласился бы на иные отношения, будто рассматриваешь этот вариант в голове, будто это вообще возможно. Куай Лян сердито сжигает клочок бумаги. Глупости. Ханзо его семья, он принял его в Ширай Рю еще мальчишкой, он воспитал его вместе с Томашем и Харуми. Конечно же, ничего другого и быть не может. Юношеская влюбленность пройдет. Когда-нибудь Ханзо скажет ему, улыбаясь, как и Харуми, что перерос влюбленность и осталась лишь дружеская привязанность. Скажет, что нашел свое счастье, свою родственную душу. И это не Куай Лян. Он закрывает глаза. Мысль, которая должна была его успокоить, приносит лишь ощущение сильной тоски и одиночества. Ханзо перерастет это. Неизбежно. А он навсегда останется его грандмастером, его учителем, его защитником. — Куай Лян не влюблен в Ханзо. Конечно же, нет. Он любит, но это другое. Он даже не уверен в том, действительно ли влюбленность Ханзо в него существовала или он надумал ее, опираясь на насмешки. Ханзо становится еще лучше, он искусный воин, он успешно справляется с самыми сложными заданиями. Ханзо великолепен. Куай Лян знает, что слава о нем в Ширай Рю заслуженная. Они сражаются бок о бок. Ханзо делает все, чтобы помочь клану. Без него и без брата Томаша Куай Ляну было бы намного тяжелее. За последние четыре года все изменилось. Стало сложнее. Война с Лин Куэй изнуряет. Слишком много подстав, двойных смыслов, каменного дна под мягкой травой, предательств. В особо мрачные дни кажется, будто это никогда не закончится. И бессмысленно цепляться за свои идеалы, если побеждает тот, кто сильнее, хитрее, расчетливее. Но Куай Лян знает, что не позволит себе потерять веру. Если отбросить вопрос морали, то нет смысла в существовании Ширай Рю. Он не для того пошел против собственного брата, чтобы становиться циником. Отношения с Ханзо крепки как сталь, хоть и после того случая с насмешками потеряли прежнюю легкость. Пиромант тоскует по тем временам, когда ученик был полностью открыт с ним. Но понимает, что сам не до конца честен с Ханзо. Однако свои тревоги и переживания лучше держать в себе. Он лидер. Он должен быть сильным и несокрушимым. Куай Лян больше не гладит Ханзо по волосам. А сам Ханзо более угрюм, лучше скрывает свои эмоции. Не краснеет от его прикосновений, как в восемнадцать лет, не проявляет эмоциональности. Его преданность неоспоримая, как и профессионализм. Куай Лян однозначно не влюблен в Ханзо. Не пытается специально искать его взглядом всякий раз, как это было до невольного разоблачения влюбленности или после того разговора с другими учениками. Просто следит за тем, чтобы его ученик был в поле зрения. Он вовсе не ощущает волны тепла, когда их глаза встречаются. Его чувства не романтические. Другие. И, конечно, его раздражение, когда к Ханзо проявляют интерес, не связано с ревностью. Просто… они не подходят его ученику. Ханзо нужен кто-то более… достойный. Кто будет равен ему, кто сможет быть таким же сильным, как он, кто защитит в схватке с врагами. Конечно, Куай Лян не в счет, хотя его приоритет — защита Ханзо в любом бою. Но его забота — это забота наставника. Он закрывается ото всех. Он не знает, как выразить свои переживания. Он не может показать свою усталость, ведь клан надеется на него. Он не может до конца изжить угрозу со стороны Лин Куэй. Брат упорен и не сдается. А вот Куай Лян бы с радостью улегся в темном углу, не желая ни с кем взаимодействовать. Но он не может себе этого позволить. Он нужен Ширай Рю. Он погружается в работу. Когда он чувствует усталость, ему почти не больно. Он не может рассказать никому о Ханзо. Точнее, не о чем рассказывать. Ханзо его ученик, это никогда не изменится. Харуми и Томаш считают, что он любит Ханзо как младшего брата. Это… правильно. И естественно. Но почему-то сам он не называет его братом ни в мыслях, ни вслух. Просто это… другое. Один брат уже предал его. А Томаш всегда рядом. И все же его отношение к Ханзо… отличается. Он не может сказать, что это дружба, это больше, чем дружба. И не может свести к семейным узам. Это связь наставника и ученика. Ханзо — прямой последователь его идеалов. Куай Лян не знает, как выразить боль. Как выразить нежность. Он заперт сам в себе. Его душа слишком ранима и хрупка, она бессильно бьется о прутья долга. Ей никогда не выбраться наружу. Он тоскливо трет веки, когда заканчивает с отчетами и распоряжениями. Миссии — опасные, но живые, — его отдушина. Он может побыть рядом с Ханзо. Он так тоскует по Ханзо, хотя тот всегда рядом. Но так далеко одновременно. Ханзо целует его в ночной тишине кабинета, его грубоватые ладони скользят по щекам. Куай Лян обхватывает спину Ханзо, притягивает ближе. Он так счастлив. Это освобождение. Все то, что в нем тлело горячей искрой при виде Ханзо четыре года, наконец-то разгорается, и он понимает, чего он хотел. Именно этого. Вся его подавленная нежность, его волнение, запрятанное глубоко, оно все жаждало этого. Его губы такие теплые. Голос хриплый. Ханзо говорит, что все еще влюблен в него, что никогда не перерастет эту любовь, что всегда будет его. Ханзо выше его, ненамного, но это заставляет его чуть наклониться при поцелуе к Куай Ляну. — Ханзо, — шепчет он. Все в нем переворачивается. Сердце бьется так сильно. — Ханзо. Он едва ли не плачет от эмоций. Но, как всегда, глаза его остаются сухи, только что-то болезненно сжимается в груди. Я всегда тебя любил, думает он. Всегда. Он открывает глаза. Веки сухие и воспаленные. Он опять заснул за бумажной работой. За окном светает. Ханзо уже как две недели на задании. Он прижимает руку к сердцу. Сглатывает ком в горле. Так пусто. Так тоскливо. Так одиноко. Он закрывает глаза. Это никогда не изменится. Никогда. Он бы заплакал, если бы мог. — Так много крови. Старшие Боги, как же много крови. Куай Лян несет Ханзо сквозь вьюгу и молится всем богам и сущностям на свете. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Только бы успеть. Только бы спасти. Миссия прошла успешно. Проклятый кинжал висит у него на поясе. Он не касается его руками. Один контакт с кровью, один случайный порез — и ты одержим. Лю Кан рассказал обо всем, предупредил. От ритуалов, устроенных Красным Драконом, тошнит. Тяжесть от того, что они не смогли спасти несчастных людей. От того, что пришли слишком поздно. Они сражались. А потом… Ханзо стонет от боли, что-то шепчет в бреду. Его руки слабо цепляются за шею. Куай Лян почти не чувствует веса ученика. Адреналин и страх сплетаются в мучительный ком в его венах. На эту миссию они отправились вдвоем. Необходимо было выкрасть реликвию. Но, как всегда, все пошло совершенно не так. Лучший воин клана и грандмастер-пиромант дорогого стоят, особенно когда сражаются вместе, спиной к спине. Именно поэтому сектанты сейчас сожжены дотла, а они еще дышат. Куай Лян ускоряет шаг. Нужно выйти к той зоне, где он сможет телепортироваться. Необходимо все просчитать. Для раненого множественная телепортация опасна. Однако и промедление может привести к гибели. — Учитель, пожалуйста… Ханзо бредит. Ему видится что-то ужасное, поскольку в голосе отчетливый испуг. У Куай Ляна сжимается сердце. Его Ханзо больно, а он допустил это все. Не защитил. Хотя должен был. Он ненавидит себя за это. Тот враг, что нанес удар, дорого поплатился за него. Куай Лян никогда не терял контроль в бою, но сегодня сражался с какой-то первобытной яростью. Он вспоминает, как шутил Джонни Кейдж о его расчетливости в битве, о том, что он не соответствует своему званию пироманта, а больше похож на криоманта. Огонь горяч и неконтролируем. Но его пламя взвешенно. Как в кузне, подчинено определенным целям. Оно разит туда, куда нужно. Он не поддается эмоциям. Не пытается быть жестоким. Все нужно делать быстро. Эффективно. Как учили в Лин Куэй. Как учил… старший брат. Сегодня это все рушится. Перед смертью в глазах членов Красного Дракона отчетливый страх. Хорошо, думает Куай Лян. Вы заплатите своей жизнью за то, что ранили его. За то, что причинили ему боль. Мрачное удовлетворение должно было бы его напугать. Это… не он. Не тот, кто тренирует своих учеников, кто любит своих близких, кто действует, исходя из необходимости и высших целей. Но он боится только одного — что дыхание Ханзо прервется. Ханзо. Мой Ханзо. Он не должен страдать. Его любимый человек. Его смысл. Его солнце. Сама мысль о том, что он погибнет, недопустима. Слишком глубока бездна, что открывается перед ним, и страшно в нее смотреть. Этого не должно произойти. Его сердце разорвется от боли в тот же миг. Без Ханзо… ничего не имеет значения. Он грандмастер. Любой воин должен быть для него одинаковым. Он должен относиться ко всем именно так, никого не выделяя. Но разве имеет все это значение сейчас? Когда он поймал пошатнувшегося ученика, когда по ладоням стекла горячая кровь его любимого. — Не уходи, пожалуйста. Куай Лян, прошу, не оставляй меня одного… — шепчет Ханзо, и Куай Лян ощущает, как грудь его болит. Не сдавайся, Ханзо. Прошу тебя. Ты борец. Еще немного. Продержись еще немного. Они почти у цели. — Я никуда не уйду, — отвечает пиромант хрипло на чужой бред. — Я всегда буду с тобой. Но Ханзо этих слов так и не услышит. — База Спецназа оснащена медицинским оборудованием, врачами, высококлассными специалистами. Но Куай Ляна это не успокаивает. Он тут же передает Ханзо на руки хирургам и никак не может отойти, наблюдает, нервничает, поторапливает. Ханзо, очнувшийся, смотрит на него с удивлением, но улыбается, пытается подбодрить, уверяя, что не так уж и больно, скоро все пройдет. Куай Лян в каком-то оцепенении, на автомате отправляет послание Лю Кану. Бог огня появляется в комнате для встреч. Они одни, но даже если бы вокруг них была толпа, пиромант не смог бы удержаться. Он падает на колени и умоляет: — Исцели его, прошу! — он не уверен в прогнозах врачей. Они мрачно качают головами, и то, что Ханзо пытается показать, что все в порядке, далеко не помогает. Куай Лян в ужасе. Он боится, отчаянно боится потерять его. Он не выдержит этого. Он сам испытывает боль, когда видит, как беззвучно кривится Ханзо в скрываемой агонии. Сердце у него сжимается от этого жеста. Его ученик стремится быть сильным. Но Куай Лян не хочет, чтобы Ханзо притворялся. Он не учил его этому — скрывать все, что болит. И все же Ханзо научился у него — своего учителя. Он полностью копирует его модель поведения, и это ранит. Так ранит. Словно осколок льда, застрявший в груди. — Нет нужды просить, — Лю Кан мягко склоняется над ним, протягивает руку. — Я сделаю все и так. Куай Лян не из тех, кто молит о чем-то, кто встанет на колени. Даже ради спасения собственной жизни. Он слишком горд, и это, пожалуй, та черта, что объединяет их со старшим братом. В тот роковой день пиромант сразу все понял, когда Би-Хан сказал, что собирается работать с Шанг Цунгом. Он знал, что это не уловка для их спасения. Потому что брат даже под страхом смертной казни не стал бы притворяться. Не стал бы подстраиваться, искусственно подчиняться. Но сейчас Куай Ляна не волнует своя гордость, прежние принципы, прежние черты характера. Ради Ханзо он готов сломаться. Он уже это делает. Бог огня использует исцеляющее пламя. Голубое, чистое. Как вершины гор в родном Лин Куэй. Не обжигающее. Тяжелые раны затягиваются на глазах. Ученик погружен в магический восстанавливающий сон. Его дыхание ровное, не рваное, спокойное. Нет хрипов невысказанной муки. Куай Лян благодарен Лю Кану. Они всегда были в теплых отношениях, ведь именно бог Огня научил его, как совладать с собственным пламенем. Но этот долг превыше всего. Они сидят на скамейке вдвоем. Бог-защитник облачен в скромный коричневый плащ, однако светящиеся жемчужные глаза не спрятать под капюшоном. — Вы были смертельными врагами в прошлой временной линии, — молвит он негромко, его голос глубокий, а тон загадочный. Он никогда не говорит так, как обычные люди. — А сейчас ты молишь о его жизни и готов пойти на нарушение собственных принципов, — он произносит это спокойно, без осуждения, с легким любопытством. — Врагами? — Куай Лян в недоумении. Он не способен это представить. Чтобы он когда-нибудь ненавидел Ханзо, чтобы пытался убить. Он не может не чувствовать его родным, вросшим в душу. Он заботился о нем, учил, он полюбил его. — Я не верю в это. — И все же это так, — мягко отвечает Лю Кан. — С самого начала знакомства вы неоднократно пытались убить друг друга. Ханзо причинил тебе сильную боль тогда. — Прошлое неважно, — Куай Лян стискивает зубы. — В этой жизни я не предам Ханзо. А он никогда не предаст меня. — Если и есть человек, в чьей абсолютной преданности он уверен, помимо Томаша, так это его ученик. — Вы и не предавали друг друга там. Поверь мне, — Лю Кан усмехается. — Но ненависть и боль возникли из-за чужих козней, из-за недопонимания. В этой жизни риск остается таким же. — Я никогда не смогу ненавидеть Ханзо. Или поднять на него руку, — Куай Лян тверд в своей позиции. Для него это незыблемая истина. — Даже если наши пути разойдутся. Сама мысль причиняет сильную боль. Когда-то он считал, что никогда не оставит Би-Хана. Но… это совершенно другое. Даже с разбитым сердцем он все еще не может убить брата-врага. Ханзо и подавно не сможет. Он знает. — Я не ожидал, что в этой жизни вы тоже будете близки, — признается бог. — Но вы, как и в прошлом, снова самые близкие друг другу люди, связанные незримой клятвой верности. Снова полюбили друг друга. Снова спасаете. Это… интересно. — Ты же говорил, что мы были смертельными врагами? — пиромант в замешательстве. — А кто говорил, что вы оставались только ими? — улыбается Лю Кан. И уходит, оставляя на душе грандмастера Ширай Рю еще больше неразрешенных вопросов. — Они куют новые доспехи. Куай Лян проверяет все с дотошной внимательностью. Нельзя, чтобы они подвели. Просто нельзя. Они с Ханзо работают бок о бок, вытирают капли пота со лба почти синхронно. Куай Лян плавит металл, Ханзо занимается кузнечным делом. Это долгая, тщательная работа. Они много времени проводят вместе, и пиромант был бы счастлив, не съедай его сердце отчетливая тревога. Ханзо смотрит на него пристально, будто любуется, и Куай Лян позволяет себе эту слабость — ответный взгляд. Ханзо прекрасен. С годами он только становится еще красивее, еще сильнее. Огонь желания обжигает интенсивнее, чем пламя кузнечного горна. Но Куай Лян отворачивается. Он любит Ханзо. Любит не только как ученика, как воина своего клана, как того, кто ему предан. Он любит его как любимого, как того, кого желает, кого хотел бы обожать. Но он не может себе этого позволить. Он должен быть в первую очередь грандмастером. А если он признается в чувствах Ханзо… отвергнет ли тот его? Или примет из чувства долга и преданности? Оба варианта вызывают внутреннюю дрожь. Оба варианта… пугают. Он ненавидит упоение властью. Он отчаянно не хочет ею злоупотреблять. Само его признание может быть воспринято даже не как просьба, а как приказ. Он не может этого допустить. И не может потерять доверие Ханзо. Если бы он знал точно, что его чувства разделены именно таким образом, как он чувствует. Он знает, что Ханзо любит его безгранично и готов отдать свою жизнь за него. Но он не уверен в том, что их желания совпадают. Ему страшно потерять этот теплый взгляд, его преданность, их связь. Ведь если ученик его оттолкнет или закроется еще больше… Одна только эта мысль причиняет невыносимую боль. Порой какая-то часть его шепчет о том, что он должен попробовать. Рискнуть. Он уже потерял Харуми как возможную возлюбленную. И потеряет Ханзо. Если будет молчать. Ханзо не из тех, кто стал бы соглашаться на нежеланную связь. Он спорит с учителем, если не согласен. Его преданность не слепая. Он силен духом. Он упрям. Если он чего-то не хочет, если считает, что это не то, что ему нужно, то даже сотни демонов Преисподней не заставят его изменить решение. Его верность добровольная. Он сражается и идет за Куай Ляном, делает так много, потому что сам это выбрал. Ханзо не стал бы принимать чужие чувства из жалости. Возможно, Куай Лян получил бы четкий отказ или четкое согласие. Но потом он видит взгляд Ханзо. Будто он — то абсолютное, что только есть в жизни Ханзо. Этот глубокий искренний взгляд. Как тогда, когда он был подростком. Или восемнадцатилетним юношей. Этот взгляд, будто он точка опоры, центр его мира, солнце, вокруг которого вращается его душа. И Куай Лян отступает, потому что боится, что своими чувствами испортит все. Исказит их связь, сделает несчастным Ханзо, если тот примет его чувства, посчитав, что так нужно. Ханзо заслуживает того, кого будет искренне любить. Кто будет искренне любить его. Куай Лян никогда не перестанет любить Ханзо. Но он не уверен, что заслуживает своего ученика. Что он — тот, кто ему нужен. Потому он отступает, чтобы навечно оставаться в тени. Быть рядом и защищать. Это все, что ему позволено. Только это… правильно. И неважно, что сердце несогласно. Совершенно неважно. — Куай Лян видит, как другие относятся к Ханзо. Слышит тайные шепотки, разговоры, сплетни. Взволнованные взгляды, попытки привлечь внимание. Ханзо великолепный воин. Но он еще и очень красив. Куай Лян знает, что это естественно. Он должен радоваться тому, что у его ученика есть возможность большого выбора. Многие были бы счастливы, прояви он к ним свое внимание. Но Ханзо остается равнодушным. Он даже не пытается нарушить дистанцию, сблизиться хоть с кем-то. Куай Лян не знает, расстраивает ли его это или приносит странное, эгоистичное облегчение. Все сливается в одну сложную непонятную смесь. Его пальцы слегка сжимаются, когда к Ханзо подходит кто-то из очередных поклонников, протягивает подарок или зовет на свидание. Ханзо всегда отказывает. Спокойно, вежливо, но твердо, будто даже ни на секунду не рассматривает варианта согласиться. И это лишь больше подстегивает чужой интерес. — Может, он в кого-то тайно влюблен? — А что, если у него какая-то трагичная история любви в прошлом, поэтому он никого не подпускает? — Он такой загадочный… — Да он просто выше всех ваших глупостей, мне вот тоже не нужна дурацкая романтика! — Да потому что тебя никто не зовет на свидание, вот и все! — А ну иди сюда, я тебя защекочу до смерти за такие слова! Ты явно на это напрашиваешься! Куай Лян с легкой улыбкой делает вид, что не замечает шутливой потасовки двух товарищей под дружный смех остальных. Но слухи о Ханзо сохраняются, и его недоступность лишь подогревает интерес остальных. Он прекрасно понимает всех, кого привлекает Ханзо. Разве может он не привлекать? Своим пламенем, яростью в бою и сдержанностью в обычной жизни, своей дисциплиной и красотой. Кончики пальцев порой подрагивают от желания прикоснуться. Но он боится, что если позволит себе даже дружескую ласку, он не сможет остановиться. Харуми мягко спрашивает у Ханзо, почему тот не дает никому шансов. Советует попробовать. Говорит, что он никогда не знает, где найдет счастье. Ученик опускает голову, отнекивается, но тема разговора ему явно не нравится. — Я служу клану, — говорит он. — В моем сердце клятва воина. Я должен защищать Ширай Рю. У меня нет времени на отношения. — Ты же знаешь, что это не так. Куай Лян сам просит тебя больше отдыхать, дает время для восстановления. Если ты попросишь его, разве он откажет? Тебе не обязательно загонять себя ради общего блага. Я желаю тебе счастья. Я хочу, чтобы ты обрел душевный покой. — Это правда, Ханзо, — отмечает пиромант. Ханзо отводит взгляд. — Если ты хочешь… — Нет, — резко отвечает он. — Не хочу. Куай Лян опускает глаза, смотрит на собственные ладони. Огонь в его жилах нагревает кожу. Это непроизвольная реакция. — Не обязательно вступать в отношения, — мягко подталкивает Харуми. — Просто провести время. Вдруг хотя бы кто-то понравится. Ты мало с кем общаешься. — И меня все устраивает, — сухо парирует Ханзо. Куай Лян испытывает неловкость от самой беседы. Он должен поддержать Харуми, зная, что она права. Но он молчит. — Может, тебя он послушает? — обращается к нему она. — Скажи, грандмастер, что думаешь? — она в хорошем настроении. Титул произносится игриво, шутливо. Куай Лян знает, что она могла бы занять пост лидера. Как воительница из элитной семьи, обученная дипломатии и боевым искусствам. Она могла бы. Но не захотела. А он был настолько занят организационными моментами, распределяя все процессы, что, создав Ширай Рю как структуру, он ее и возглавил, поскольку остальные видели в нем того, за кем можно пойти, да и сам он не протестовал, принимая свою судьбу. Он никогда не должен был становиться правителем. Наследником всегда оставался Би-Хан. Пусть и Куай Ляна тоже учили всему тому, что должен знать лидер. Просто на всякий случай. Куай Лян обдумывает вопрос, кажущийся ему ловушкой. Непроизвольное смущение расползается по коже, жжет, словно угли. Он не должен отвечать правду. Но не может сказать и ложь. — Я… не знаю, — он растерянно пожимает плечами. — Ханзо сам решит, как ему поступить. Если он захочет, то он всегда сможет найти любовь. Я уверен в том, что любой человек будет счастлив быть с ним, — он говорит искренне, но ученик лишь хмурится и едва заметно качает головой, однако не комментирует. — Поэтому если сейчас он не испытывает желания, то лучше не давить. Ничего страшного в этом нет. Ханзо знает сам, что для него лучше, я уверен в этом. Харуми улыбается с легкой укоризной. Ханзо встает, намереваясь пойти потренироваться. Он прощается с Харуми, а Куай Лян не может ничего поделать, как последовать за ним, раз уж у них выдалось немного свободного времени. Он не может не использовать его для того, чтобы попрактиковаться с Ханзо. — После того, как Ханзо ранит Би-Хана, Куай Ляна не покидают кошмары. Он испытывает ужас от видений. Все произошедшее за год — тяжелое ранение Ханзо, этот эпизод, — смешивается в одну мучительную смесь вины, боли и страха. Когда кровь брата была пролита его учеником, Куай Лян был в шоке. Он помнил ясно тот миг, когда Саб-Зиро взмахнул мечом, а он не нашел ничего лучше, как зажмуриться, вместо того, чтобы попытаться защититься. Растерянность овладела им, конечности не слушались, а разум бился в панике. Пиромант помнит, как лихорадочно пульсировала в голове лишь одна мысль. Неужели Би-Хан и вправду меня убьет? Даже сейчас он не понимает себя. Своих дум. Разум крутит лишь по-детски беспомощное: «Он бы не нанес смертельный удар, разве не так?». Но сам же прерывает себя. Он уже пытался убить. И неоднократно. Начиная с того самого дня, когда они отправились на ту роковую миссию, и Би-Хан выбрал сторону Шанг Цунга, раскрыл свои истинные планы и амбиции. Тот день, который лишил его дома, клана, самого близкого человека. День, когда он получил свой шрам. Как клеймо. Но Куай Лян не стыдится шрамов. Би-Хан хотел унизить его. За «предательство». Оставить метку. Как будто уродливого шрама на сердце недостаточно. Куай Лян сидит в темноте и тишине, отгородившись от клановой жизни, смеха, шума, разговоров, веселья. Трет устало веки. Это был тяжелый день. Он закрывает ладонями лицо. Неровная кожа правой половины ощущается как никогда сильно. Старый шрам ноет. Он ведь не верил в происходящее. До последнего. Он принял решение, разделил его с Томашем, который восстал вместе с ним. Но он лишь выглядел уверенно. Пока что-то в глубинах его сознания кричало от ужаса и неверия. Это не может быть правдой. Это не может быть правдой. Этого не может быть. Его родной брат. Его грандмастер и лидер. Его семья. И Би-Хан не колебался, он стремился поразить их с Томашем как предателей за то, что они пошли против его воли, перестали повиноваться. Он победил, и они бежали. Как загнанные звери. Это был чистый импульс. Они содрали клановые нашивки, испытывая ужас и отвращение. Они не просчитывали своих действий. Быть может, было разумнее вернуться в клан, рассказать о том, что сделал Саб-Зиро. О том, в чем он сам признался. Попытаться найти союзников. Их с Томашем уважали как достойных воинов. Они могли бы заручиться сторонниками. Но они ушли, отреклись от Лин Куэй. А Би-Хан рассказал всему клану свою версию. Куай Лян позже не знал, что заставило его победить. Он сражался на чистых инстинктах. Он не добил брата. Не бросил на вражеской территории. Тащил его через заснеженные горы. Оставил в безопасном месте. Ему и в голову не приходило, что он должен был его убить. А в недавнем бою… Он так и не знает, нанес бы брат удар или нет. Тот роковой день восемь лет назад. Когда он верил в брата. Думал, что они на правильной стороне. Делают одно дело. Все было так просто. А потом в одночасье все раскололось, когда колдун поймал их, предложил сделку. И Би-Хан согласился. Боль от происходящего так и не прошла полностью. Он понял лишь, что жил в грандиозном обмане. Когда самый родной человек, тот, с кем они сражались бок о бок, теперь бьется с тобой. Всерьёз. Страшно. Не в тренировке. А потому что хочет нанести вред. Заставить подчиниться. Или даже подарить смерть. Куай Лян закрыл эту рану в сердце. Ширай Рю помог ему справиться с горем потери брата. Томаш и Харуми стали его опорой. Но затем была свадьба. Разбитые надежды на брак с подругой детства. Осознание того, что он сам в этом виноват. Бесконечные «а что, если…». Бессмысленные и беспощадные. И Ханзо. Его милый Ханзо. Как доказательство самой чистой связи в его жизни. Преданности и обожания. Куай Лян верил в Ханзо. Всегда верил. Это не изменится. Никогда. Взгляд ученика как открытая рана. Кровоточит страхом, виной и болью. Он так боится. Боится реакции Куай Ляна. Ненависти в его глазах. От этого сжимается сердце. Как ты мог хоть на секунду подумать, что я рассержусь? Отвергну тебя? Тогда как ты защищал меня. От человека, которого в глубине души я до сих пор боюсь. Не физически. Иначе. Как того, кто всегда будет выше. Грознее. Кто знает все мои слабости и сколы, трещины в душе. Слова Сектор ядовиты. Как и всегда, Куай Лян молчит. Нет резона что-то доказывать Лин Куэй. Если бы он мог, эта глупая война бы прекратилась. А их насмешки, их попытки ткнуть в больное место бессмысленны. Сектор называет его мальчишкой, а Ханзо псом. Но с каких пор верность — повод для оскорбления? И уж не Сектор об этом говорить, если сама она всегда слепо следовала за Би-Ханом. А он давно не мальчишка, грандмастер и учитель, воин, взрослый мужчина. Это чистейшая, неприкрытая попытка унизить. Совершенно глупая. И все же ее слова о брате задевают. Куай Лян ненавидит себя за то, что все еще беспокоится. Он не хочет смерти Би-Хана. Он переживает за его рану. Но сжимает кулаки и не отвечает ничего, позволяя Лин Куэй уйти. Опять. Он надеется на то, что Саб-Зиро выживет. И не может ничего поделать с тем, что первой его реакцией был неприкрытый инстинктивный ужас за Ханзо. Он знает старшего брата. Тот никогда не простит поражения. Как не простил поражения от рук младшего брата тогда. Противоречивые эмоции разрывают его на части. Ханзо не смотрит ему в глаза, избегает, хотя Куай Лян первым делом проверяет состояние его тела, как и всегда, поручает перевязать раненых. Он хочет показать, что не сердится. Что его ученик — самое дорогое, что у него есть. Ничего не выходит. Ханзо отказывается от спарринга после, убегает. И Куай Лян принимает это. Не идет на следующий день на ужин. Потому что и ему необходимо побыть одному. Однако его уединение и тоска превращаются в идеальную ловушку. Как только он закрывает глаза, он видит сны. Яркие, мучительные. Кровь Ханзо стекает по его ладоням. Он прижимает тело ученика к себе, и алый цвет обжигает похлеще дара пиромантии. Кроваво-красное море плещется вокруг них, и небо багровое, под стать. В глазах Ханзо боль. — Я никогда не предам тебя, — шепчет Куай Лян. — Никогда не подниму своей руки против тебя. Его сердце горит. В груди что-то объемное, выталкивающееся наружу. Он любит Ханзо. Так сильно любит. Что скорбь его сожгла бы планету, будь она его пламенем. — Я знаю, — Ханзо улыбается, кровь стекает тонкой струйкой с губ. — Конечно же, знаю. Именно поэтому это я был тем, кто бросился под твой меч. Ты же знаешь… если нам суждено скрестить мечи, то пусть мое сердце будет пронзено твоим клинком. Не наоборот. Я умру за тебя. Ты знаешь это. Знаешь. Его сердце сжимается в болезненный узел. Слезы размывают глаза. Он просыпается, судорожно хватая ртом воздух. Слова Лю Кана реверберацией бьются о стенки черепа. Вы смертельные враги.

Вы те, кто связаны клятвой верности.

Вы пытались убить друг друга неоднократно.

Вы любили друг друга. Никогда не предавали.

Козни и недопонимания уничтожили вас.

Риск в этой жизни сохраняется. Куай Лян бьет кулаком в стену. Этого не будет. Он не допустит. Усталость затмевает сознание. Гнев испаряется. Как и печаль. Ему снится его брат. Он прикладывает лед к его ожогам. Его руки прохладные, родные. Он улыбается, особенной редкой улыбкой, когда его взгляд смягчается, когда он становится… теплее. — Будь аккуратнее, брат, — его голос успокаивает. Би-Хан не осуждает за ошибки на тренировках. За неумение сладить со своей силой. — Я не хочу, чтобы тебе было больно. Все будет хорошо. Ты справишься. Если бы ты был криомантом, я бы мог тебе помочь. Мне очень жаль, Куай Лян. Ты не должен страдать. Куай Лян улыбается. Брат верит в него. Он защитит. Он станет таким же сильным. Ему под стать. Они всегда будут сражаться вместе. Править кланом. Они никогда не покинут друг друга. Навсегда останутся семьей. — Я не хочу, чтобы тебе было больно, — повторяет Би-Хан. — Никогда. Плеск ручья успокаивает. Солнце играет бликами на воде. От криомантии легче. Но еще легче от теплого взгляда брата. Пока они вместе, все вместе, втроем, они справятся со всем, они сила. Меч Ханзо пронзает грудь криоманта. Его ученик убивает его брата. Глаза сверкают яростью. — Я защищу тебя… от него. Ты не должен… страдать. Би-Хан хватается за грудь. Выражение его лица по-детски беззащитное. Ханзо тянет к нему свою руку, касается щеки. — Ты гордишься мной, учитель? Куай Лян просыпается с немым криком, замершим на устах. Он не может спать больше. Он вспоминает взгляд Ханзо. Чистейший ужас отвержения. Теперь ты будешь ненавидеть меня, да? Куай Лян закрывает глаза и прижимает руку к лихорадочно бьющемуся сердцу. К сердцу, в котором заключено знание — знание, которого он страшится. Даже если бы Ханзо убил Би-Хана… Разве смог бы Куай Лян от него отвернуться? Разве смог бы… не простить? Он сжимает кулаки от того, что ответ слишком очевиден. Он… простил бы своему ученику все. Даже… это. Его пугает то, насколько естественной кажется эта правда. Он бы испытывал скорбь и боль. Пожизненно. Но никогда не смог бы злиться на Ханзо. Никогда бы не смог… разлюбить.