Невыученный урок (Никогда не смотри на солнце)

Сны терзают его. Би-Хан, убивающий Ханзо. Ханзо, закрывающий глаза навеки в Гималаях. Ханзо, целующий его страстно. Куай Лян прижимается губами к его горячей шее, к точке быстро бьющегося пульса. Зарывается пальцами в черно-серебристые волосы. Его собственное сердце бьется, как бешеное, в такт другому. Он сходит с ума по Ханзо. Он хочет его. Он не может себе этого позволить. Сны пылают алым. Ему снится бесконечное кровавое море. Незнакомое наяву. Он никогда не видел ничего подобного. Но видение сродни осколку в памяти — он может ощутить каждый всплеск волны, каждое очертание береговой линии, каждый оттенок красного. И особенно отчетливо он помнит запах железа. Это вселяет в него тревогу. Сердце сжимается от плохого предчувствия. Он должен найти Ханзо. Нельзя оставлять его здесь. Нельзя. Если он поторопится, он успеет. Он спасет его. Они вернутся вместе. Куай Лян не может ничего поделать с собой: наяву он оберегает Ханзо лишь сильнее. Защищает от ударов Саб-Зиро, других врагов, бдительно следит взглядом за его безопасностью. Он часто проводит с ним спарринги. Ханзо должен уметь защищаться. Всегда. Он обязан быть лучшим. Чтобы никто не причинил ему вреда. Но Ханзо уже научился всему, что умеет Куай Лян. Остается только оттачивать обретенное за годы мастерство. Он сжимает пальцы в кулак под рукавами, когда к Ханзо подходят другие воины с предложениями о свидании. Но ничего не говорит. Поскольку не имеет права. Если ученик и был влюблен в него в свои восемнадцать лет, то сейчас он давно все перерос. Куай Лян знает это. И это вполне естественный порядок вещей. Так и должно быть. Именно этого он и хотел. Во снах Ханзо приподнимает его за подбородок. Пальцы скользят небрежно, останавливаются на губах. Куай Лян на коленях перед ним. Он тянется за чужой рукой бессознательно, почти инстинктивно. Ханзо усмехается, опускается на один уровень с ним. — Я женюсь, — говорит он. — Она для меня — целый мир. Я никогда ее не забуду. Благословишь меня? — его улыбка слегка насмешливая. — Или так и будешь молча завидовать той, кого я выбрал? Куай Лян отворачивается, но Ханзо не дает ему этого сделать, удерживая его за подбородок. Во взгляде его что-то напряженное, то, что он порой ловил наяву. Странная тоска, интенсивность эмоции, похожей на гнев или отчаяние. Но Куай Лян не помнит, что бы он мог сделать такого, чтобы вызвать это. Они никогда не ссорились с Ханзо. — Что, если я всегда ошибался в тебе? Ты не мудрый учитель, ты трус. Ты не нужен мне больше. Имеешь ли ты мужество отпустить меня? Или так и будешь жалко цепляться за свою роль наставника как за оправдание находиться рядом со мной? Я не люблю тебя. И никогда не полюблю. Смирись. — Прости, — шепчет Куай Лян. Глубокий стыд и тоска разрывают его на части. — Пожалуйста, прости. Он не может не тянуться к чужой руке, что ласкает его, несмотря на слова, твердящие об обратном. Ханзо гладит его по волосам, проводит нежно ладонью по щеке, и Куай Лян закрывает глаза. — Как же ты… жалок, — тихо произносит Ханзо. — Ему будет лучше без тебя, — мягко смеется Харуми. — Как мне стало без тебя, Куай Лян. — Ты всегда был слабым, брат, — шипит Би-Хан. — Ты никогда не был нужен Лин Куэй. Ты никогда не был нужен мне. Разве в противном случае попытался бы я убить тебя так легко? Ты всегда был лишним. Балластом, от которого легко избавиться. Куай Лян молча опускает голову, не в силах отрицать правоту чужих слов. Руки Ханзо все еще касаются его лица. — Он спит по несколько часов в день. А потом перестает спать вообще. Так больше времени, говорит он себе. Нужно разобраться с делами. Он будет более эффективен. Он сильнее, чем думает. Он способен на многое. Это ложь. Наглая ложь. Его всегда учили обратному. Воин, пренебрегающий физическими потребностями, неизменно проигрывает. Голод ослабит мускулы. Отсутствие сна лишит бдительности. Заставит совершать ошибки. Неудивительно, что самый верный способ кого-то убить — это загнать так, что при погоне у того не останется времени восстановить силы. Это приведет ко множеству сбоев, и один из них неизбежно окажется роковым. Он знает, что сейчас он нарушает все правила. Но он не может ничего с собой поделать. Едва голова касается подушки, едва забытье уносит его сознание с собой, глубины психики открывают бездны, заставляющие его содрогаться. Порой ему кажется, что он медленно сходит с ума. Он избегает Ханзо, однако в итоге это заставляет его совершить колоссальную ошибку на глазах у всего клана. Они обсуждают миссию, и от самого присутствия его ученика ему так тепло. Куай Лян тянется к Ханзо словно подсолнух к солнцу, улыбается и едва подавляет импульс взять того за руку. Но, хоть он и не спал несколько суток, он все же может различить, где реальность, а где сны. Он рационализирует свою бессонницу, думая, что это временно, и дела действительно засыпают его с головой — он разбирается с одним только для того, чтобы столкнуться с горой других нерешенных вопросов. Пребывать в этом странном темпе сливающихся дней, безэмоциональном оцепенении почти приятно. Его эмоции ровны, как горящее пламя свечи, ничего не колышет, не беспокоит, а сознание окутывает вязкая мгла безмолвия. Это прекратится рано или поздно. Это не проблема. Физическая усталость неизбежно возьмет верх над кошмарами. Однозначно. И он будет спать без сновидений. Он говорит с Ханзо спокойно, почти нейтрально. Внимательно выслушивает его донесения и предложения. Миссия требует множества деталей, которые необходимо учесть. Но он сбивается с мысли, когда к Ханзо внезапно подходит новая воительница, переведшаяся недавно. Она дала присягу Куай Ляну несколько месяцев назад, а до этого служила в Спецназе. Она прямолинейна и сильна, а еще очень красива. Светлая коса спадает на плечи, серые глаза горят решительным пламенем. — Ты мне очень нравишься, я хочу узнать тебя получше. — Она вкладывает записку в ладонь Ханзо. Она действует уверенно, намеренно растягивая физический контакт. Куай Лян ощущает, как что-то в нем начинает медленно закипать. — Ты сильный воин и не тратишь слов на дело. Мне это по душе. Прежде чем отказать, как остальным, подумай хорошенько. Я не повторяю свои предложения дважды. Я могу быть тебе хорошей боевой подругой. Ханзо рассеянно берет записку и смотрит на Куай Ляна. В его взгляде замешательство. Он не привык к тому, что приглашение на свидание происходит вот так сразу, во время его разговора с грандмастером. Куай Лян тоже не привык. — Дай мне эту записку, — он протягивает руку. Его голос ровный и спокойный, будто он просит передать оружие. Ханзо, как и воительница, смотрит на него с легким недоумением, но передает записку без возражений. Хорошо, думает Куай Лян про себя. Он испытывает удовлетворение. Записка обжигает. Нет, он сжимает пальцы сильнее. Дыхание едва заметно учащается. Нет, никто не отнимет его внимание, пока я с ним говорю. Никто не имеет права вмешиваться в нашу связь. Никто. Потому что он мой. Записка вспыхивает. Бумага горит ярко. Теперь уже обе пары глаз глядят с чистым шоком. Разговоры во дворе внезапно затихают. Все смотрят прямо на них. Куай Лян спокоен и сдерживает легкую улыбку. Он просто устанавливает правила. В конце концов, он давно хотел это сделать. — Это нарушает дисциплину, — он произносит целую речь, вкладывая в нее весь свой пыл. Он чувствует облегчение. Его давно раздражало чужое внимание к его ученику. И он не был доволен тем, что многие воины клана относились к Ханзо как к предмету спора, трофею, который нужно заполучить. Должно быть уважение к чужой воле. Если Ханзо будет с кем-то встречаться, то это должен быть тот человек, который будет смотреть на него как на чудо. А не как на возможность удивить товарищей, перегнать их в чем-то. Он бы не испытывал такого гнева, если бы не слышал пересудов, на которые закрывал глаза до поры, до времени. Ханзо заслуживает совсем другого. Искреннего сближения, искреннего интереса к нему как к человеку, а не как к загадке и азартной игре попробовать свои силы в том, чтобы пробить броню чужой нелюдимости. Тишина становится неловкой и давящей. Девушка улыбается, но ее улыбка странная. В глазах мелькает что-то нечитаемое. Она кивает и ретируется. А Ханзо смотрит прямо на него, пораженно, будто совсем не ждал такой реакции. Куай Ляну хочется стереть это хмурое выражение лица своего ученика. Улыбнется ли он, если пиромант его поцелует? Почему-то в тот момент эта мысль совсем не кажется дикой. Томаш спешит к ним, говорит что-то о бессоннице и ледяном кофе. Куай Лян не понимает, какое отношение все это имеет к происходящему. Он хватает Ханзо за рукав и впервые за долгое время чувствует себя почти счастливым. Ему почти хорошо. Спокойно. Желание взять Ханзо за руку слишком сильно. Он улыбается еще шире, когда слышит, что Ханзо не против его вмешательства, что чужое внимание его раздражает. — Надеюсь, они все отстанут, — лаконично произносит Ханзо, и слова эти словно мед для ушей Куай Ляна. Только Томаш хмурится сильнее и задает странные вопросы, ставящие его в тупик. Как давно он не спал? Да разве он считал? Кажется, четвертые сутки, но какое это все имеет отношение к разговору? Он знает, что не должен позволить раздражению нарушить столь редкую для него безмятежность. В итоге они договариваются о том, что брат поможет ему с расчетами. Куай Лян неохотно отпускает Ханзо, не осознавая, что так и цеплялся за его рукав. Кончики пальцев покалывает от странного напряжения. И чего Томаш говорит о том, что он страдает? С ним все в порядке. Такой гармонии с самим собой он так давно не чувствовал. Но ошеломленный взгляд Ханзо почему-то не дает ему покоя. — — Брат, ты далеко не в порядке, — Томаш хмурится, его серые проницательные глаза выдают тревогу. — Твое поведение… — он не заканчивает фразу, но Куай Лян понимает. Его поведение неадекватно. Пугающе. Он делает глоток успокаивающего травяного отвара. Мысли затуманиваются, глаза слипаются. Харуми принесла чай, что поможет уснуть. Томаш не позволил ему заняться отчетами, сделал все сам. Куай Лян с рассеянной улыбкой вспоминает, как Ханзо с готовностью предложил ему свою помощь в отчетах. Как хотел помочь. Как он всегда предлагает помощь, тут же, не раздумывая ни на секунду. Он проводит рукой по волосам, думая о том, что он поступил правильно, отказав ему. Ибо он бы мог поцеловать своего ученика, если бы они остались наедине. И это бы испортило все. Слишком хрупок сегодня его самоконтроль. Пепел сожженной записки все еще ощущается на его ладонях. Он почти чувствует структуру остывающей, но все еще горячей пыли. Он совершил непростительную ошибку. Контроль над собой рухнул. Но он слишком устал, чтобы осознать весь масштаб. Его разум кричит от того, насколько это неправильно. Он никогда так себя не вел. Однако он ничего не чувствует сейчас. — Мы поговорим завтра, — наконец решает брат. — Отдыхай. Если я увижу тебя сегодня в кабинете — получишь, так и знай. Я не шучу, — в обычно мягких интонациях бойца дыма прорезается сталь. — Я быстрее тебя и надеру тебе зад. И это будет очень даже нечестным боем, Куай Лян, потому что ты едва на ногах держишься. Потому не вынуждай меня становиться тем, кто пользуется чужими слабостями, пощади мою воинскую честь. — Хорошо, брат, — Куай Лян издает слабый смешок. Он допивает отвар и кладет чашку на стол. Он дрожит от странного холода. Голова тяжелая. Все, чего он хочет, это поскорее рухнуть в постель и закрыть глаза. Уснуть, желательно в объятиях Ханзо. Он слегка сжимает пальцы, напоминая себе о том, что это не его сны. Прощается с братом и идет в свои покои. Он думает о Ханзо, прежде чем окончательно погрузиться в сон. Тьма укутывает его как мягкое одеяло, как чужие объятия. Ему ничего не снится, и это облегчение. Наутро он открывает глаза, и события вчерашнего дня кажутся ему абсурдным кошмаром, какой-то глупой и жестокой шуткой. Он чувствует ужас от того, что это все не сон. Это чистая реальность. Неумолимая, нестираемая. Реальность, в которой он вел себя совершенно неприемлемо. Неадекватно. Куай Лян пьет чай, благоразумно решив полностью отказаться от кофе, пока его проблемы со сном не будут улажены. С его бессонницей надо что-то делать. Хорошо, что Харуми предложила помочь. Ее травяные настойки позволят засыпать спокойно. Томаш сидит напротив него. — Ты знаешь, что это ненормально, — несмотря на резкий тон, в глазах брата забота. Куай Лян ясно это видит. — Ханзо твой ученик, а не твоя собственность. Ты должен извиниться перед ним за свое поведение. Куай Лян ощущает дикое желание закрыть руками лицо. Стыд обжигает похлеще раскаленного металла. Что он наделал? Какое он имел право вмешиваться? Теперь Ханзо будет злиться на него, презирать. Он и так часто бывал недоволен его защитой, а здесь он перешел все границы. Кто дал ему право решать, с кем Ханзо пойдет на свидание? — Ты прав, Томаш, — бормочет пиромант. — Я должен извиниться и перед той девушкой, чью записку я сжег. Ее зовут Мэри. Он очень высоко оценил ее навыки. Уважал ее несгибаемую волю. Боги, как он мог так облажаться? Как он мог так обидеть ее? Да, его злило отношение других воинов. Но это совсем не значило, что и она могла так относиться. Ведь ее порыв был направлен на сближение с Ханзо. Если из-за этого инцидента она уйдет или он потеряет авторитет как грандмастер, то виноват будет только он один. Он должен был учесть ее чувства. — То, что ты вчера сделал… — осторожно говорит Смоук. — Это была… ревность? Куай Лян опускает взор. Он знает ответ. Это была чистая, неприкрытая ревность. Желание показать, что Ханзо его ученик, что никто не имеет права вмешиваться в их связь, что Ханзо просто его человек. Бред. Какой же это бред. Ханзо не принадлежит ему. Он не принадлежит никому. — Я перегнул палку, — отвечает Куай Лян. — Этого больше не повторится. Он сделает все, чтобы этого не повторилось. — Некоторые вчера шептались… о том, что у вас тайный роман, поэтому ты вмешался. Поэтому Ханзо всем отказывает, — Томаш отводит взгляд. — Это же… неправда? Мы бы с Харуми знали, ведь так? Вы же… не стали бы скрывать такой важный факт от нас? К тому же, вы оба всегда уважали вашу наставническо-ученическую связь. Не то, чтобы я осуждал, если бы это действительно был роман, — брату неловко. — Я знаю, что ты очень высоко ценишь Ханзо. Кровь приливает к лицу. Тайный роман? Глупости. Но теперь весь клан будет думать... не то. Надо срочно это исправить. Потому как его вчерашнее поведение действительно выглядело так, будто он заявляет права. А ведь он меньше всего хотел бы ставить препятствия Ханзо в личной жизни. Холодный ужас и раскаяние плещутся в душе. Что с ним творится в последнее время? — Чушь, — холодно отвечает Куай Лян. — Ханзо не мой возлюбленный. У нас нет романтической связи, — он говорит правду. Не всю. Потому как сам безумно влюблен в своего ученика. Но он не готов озвучивать это вслух. Да и смысла нет. — Это просто сплетни. Я извинюсь, и инцидент будет исчерпан. Он до жути боится, что испортит Ханзо все. Это будет полным кошмаром. Нужно ясно показать, что его ученик свободен. Он не должен лишать его шансов на союз с кем-либо. Это было бы эгоистично. — Но ведь дыма без огня не бывает, — брат смотрит слишком внимательно, долго. Куай Лян не выдерживает этого взгляда. — Я не в настроении для твоих присказок, Томаш, — резко произносит он. И тут же испытывает раскаяние. Брат не заслужил такого, не после того, как помог, не после того, как всегда остается на его стороне. — Прости меня, пожалуйста, — он кладет руку ему на плечо, сжимает крепко, тепло. — Я не должен был так говорить. — Все хорошо, — Томаш сжимает его плечо в ответ. — Но… Ханзо действительно только как ученик для тебя? Ты же знаешь, я всегда готов тебя выслушать. Куай Лян знает, что это правда. Брат не осудит. Может быть, и посоветует что-то. Но его влюбленность бессмысленна. Она никогда не найдет выхода. — Ты же знаешь, что Ханзо для меня больше, чем ученик, — он впервые улыбается за утро, искренне. — Он моя семья. Томаш отпускает его, удовлетворенный переменой настроения. Они идут проверять склады. — Он встречается с Ханзо, и все в нем закручивается в нервный узел. Смущение и вина захлестывают с головой. Он просит прощения искренне, не прячет своего взгляда, однако Ханзо лишь улыбается и горячо уверяет его в том, что все хорошо, ему не за что извиняться, все в порядке. Взгляд его мягкий, теплый, и пироманту на какой-то момент и вправду становится легче. Ученик не сердится на него. Не стал избегать. Он по-прежнему рад его видеть. Громадное облегчение разжимает тиски тревоги. — Меня бы тоже это все раздражало, — беспечно произносит Ханзо. — Ну, если бы мы с тобой поменялись местами. Может, я бы и хуже себя вел, если бы к тебе постоянно проявляли внимание поклонники… — он замолкает. В его взгляде мелькает легкое смятение. Он опускает глаза, сцепляет пальцы в замок. — То есть нет... я совсем не это имею в виду... тебя же разозлило, что вмешались в важный разговор, так? Куай Лян неопределенно пожимает плечами, затем неуверенно кивает. Значит, вот как Ханзо это воспринял. Не как вспышку ревности, а как раздражение из-за вмешательства в их беседу? Он не знает, испытывать ли радость по этому поводу или разочарование. В любом случае, хорошо, что он не выдал себя. Он извиняется перед Мэри публично, говорит о недопустимости своего поведения. Она поджимает губы, но в конце ее взгляд немного смягчается. — Ладно, главное, что мы все признаем свои ошибки, да, грандмастер? В этом ты лучше моего прошлого командира, тот всегда упирался рогом, даже зная, что не прав, лишь бы не терять лица. А насчет Ханзо... Что ж, его молчание и передача записки стали предельно ясным ответом, а я не повторяю все дважды, — она ярко улыбается и, отсалютовав, уходит. Кажется, ситуация улажена. По крайней мере теперь на него перестают смотреть со странным любопытством, когда он говорит с Ханзо. Жизнь клана течет своим чередом. Поклонники Ханзо приглашают его на свидания реже, но все же приглашают, а значит, Куай Лян не навредил его личной жизни. Успокаивающие отвары подруги помогают. Куай Лян замечает, как сильнее начинает хмуриться Такеши, когда Харуми все чаще посещает его кабинет, передавая зелья. Он думает, что эта ревность бессмысленна, ведь Харуми выбрала Такеши, а не грандмастера, и она совсем не из тех, кто меняет свое решение или сомневается в нем. Она любит своего мужа и ценит их семью больше жизни. Он знает свою подругу. И все же он, не желая создавать ненужного напряжения, просит Ханзо стать посредником, чтобы Харуми передавала все ему. Он давно отпустил Харуми. Она для него подруга и близкий человек. Не возлюбленная. Тебе надо отпустить и Ханзо, шепчет голос в его голове. Ты не сможешь вечно так жить. Рано или поздно, но кто-то из поклонников добьется успеха. А твоя выходка ревности говорит о том, что и на его свадьбу ты опять рискуешь совершить какую-нибудь глупость. Из серии громкого признания в любви или попытки отговорить жениться. А может спонтанного поцелуя. Тебе нужно отпустить его сейчас, чтобы в будущем не возникло подобных прецедентов, чтобы ты был рад за него искренне. Кажется ироничным, что именно Ханзо когда-то давно подбивал его на свадьбе Харуми во всем ей признаться и бороться за любовь. А он тогда сказал, что отпустить — это его долг. Так почему сейчас он… ведет себя как глупец, не умеющий совладать с собственной страстью? Учитывая, что всю жизнь его учили контролю над эмоциями. Впрочем, он знает, что если Ханзо будет счастлив с другим человеком, то его собственные чувства не будут иметь никакого веса. Он не позволит себе разрушить его счастье. Возможно, это была ошибка — вообще начинать разговор о личной жизни ученика. Однозначно это была ошибка. Куай Лян осторожен, пытается спросить, нравится ли Ханзо кто-либо, неужели ни один человек не вызвал даже легкой симпатии, желания попробовать сблизиться? Однако Ханзо холоден и резок, отворачивается от пристального взгляда пироманта, и кажется, что ему и вовсе неприятно обсуждать эту тему. — А если бы тебе признался в любви тот, кому ты доверяешь, с кем ты дружишь… — голос его хриплый, сердце бьется сильнее. Он ходит по тонкому льду. — Ты бы пошел на свидание, дал бы шанс? — Ты сам прекрасно знаешь, что дружу я только с тобой, Харуми и Томашем. И я сильно сомневаюсь, что кто-либо из вас троих поступит таким образом, — он саркастично усмехается. — Харуми замужняя женщина, Томаш как старший брат. Я бы точно с ними никуда не пошел, если бы они оба внезапно сошли с ума и воспылали не дружескими чувствами ко мне. С тобой… — он внезапно замирает. Во взоре вспыхивает огонь. А затем сменяется отблеском неожиданной паники. Но он угасает так быстро, что пиромант не уверен, действительно ли увидел страх в его глазах. В конце концов, Ханзо нечего бояться. Обычно его эта тема всегда лишь раздражала. Куай Лян отчего-то задерживает дыхание, когда рука Ханзо тянется к его ладони. Но он быстро останавливается и сжимает пальцы в кулак. Куай Лян вновь не уверен в том, не показалось ли ему все. — Слушай, прекращай все это. Я не хочу выслушивать твои нотации. Хватит с меня твоей гиперопеки, — он встает резко. — Моя личная жизнь оттого и называется личной, что это только мое дело. Давай закончим этот разговор. Куай Лян немного пугается этой вспышки и примирительно отступает. А после бьет манекены в пустом зале, сквозь зубы бормоча о том, какой же он дурак. Естественно, Ханзо неприятна эта тема. Естественно, он разозлился, когда речь зашла о гипотетическом свидании с ним. Он думает о том, что хотел сказать Ханзо тогда, прежде чем взорваться раздражением. «С тобой это было бы особенно отвратительно? Нелепо? Неуместно?» Он вздыхает. Его ученик даже деликатен, раз не высказал первую же пришедшую в голову мысль. Впрочем, Ханзо всегда относился к нему с уважением и глубочайшей преданностью. Он бы не стал так говорить. Но сам факт того, что он, скорее всего, так подумал, почему-то ранит. Впрочем, это не имеет никакого значения. Он и так знал, что его чувства безответны. Стыд обжигает его при этом воспоминании. Ханзо слишком великодушен, простил его выходку с запиской, однако терпение его не безгранично. Кому понравится, когда он сначала повел себя как ревнивый собственник, а позже стал лезть с неуместными расспросами? Вполне логично, что он получил отповедь. Куай Лян обещает себе больше никогда не поднимать эту тему и запечатать свои чувства поглубже. Он не должен испортить отношений с Ханзо. Иначе это будет катастрофой. Ханзо слишком важен для него. Безмерно. — Последующие два года его разум был поглощен войной. Это самая настоящая гонка на выживание. Новые технологии, попытки ничем не уступить Лин Куэй. Ширай Рю должны лучше защищаться, в противном случае их сотрут с лица земли. Куай Лян ощущает невыносимую горечь. У него было столько возможностей в прошлом остановить это безумие. Но он дрогнул. Не смог оборвать жизнь родного брата. А правда заключалась в том, что даже если бы сейчас неведомая магия переместила его назад по времени, он все равно не был бы способен убить Саб-Зиро. Он защищает Ханзо, зная прекрасно, что сам виноват в том, что теперь его ученик в постоянной опасности. Если бы он был сильнее, Ханзо не пришлось бы так самоотверженно его защищать. Если бы в том бою, два года назад, он не дрогнул… Проблема, пожалуй, в том, что чем отчаяннее он оберегает Ханзо от атак брата, тем яростнее цепляется Би-Хан к его ученику. Стремится нанести больше ударов, ранить, сокрушить неудержимым натиском. — Он твое слабое место, — криомант усмехается, но в его усмешке ни капли веселья. Глаза сверкают ненавистью. — Как долго ты будешь опекать своего найденыша? Куай Лян пытается не дать Ханзо совершить опрометчивую и непродуманную атаку. Его ученик ненавидит подобные высказывания. Он становится импульсивным, а значит, может пострадать. — Ханзо, — он ловит его взгляд, удерживает, давая понять, что не стоит верить словам врага, как и поддаваться на провокации. К счастью, его ученик мудр и успокаивается, его движения рассчитаны и взвешены. Он не теряет головы. Больше нет. Это радует. — Будешь ли ты плакать, если я убью его? — издевается Би-Хан. — Или найдешь нового подопечного? Ты же у нас обожаешь подбирать бродяжек с улицы. А может быть, ты предашь его раньше, чем я убью его? Что скажешь, парень, не хочешь служить мне? Ведь здесь и всевидящего ока бога Огня не надо, чтобы понимать, что Куай Лян ненадежен. Ты в нем все равно разочаруешься. А Лин Куэй нужны умелые воины. Чего зря время терять? — Заткнись, — рычит Ханзо, отбивая удары Саб-Зиро. Куай Лян делает ложный выпад, и криоманту приходится отступать. Одновременно они уворачиваются от залпов Сектор. Куай Лян хватает Ханзо за руку, успевая переместить их за секунду до разрыва снаряда. Ханзо смотрит на него с каким-то отчаянием, и Куай Ляну хочется успокоить его. Им на подмогу спешат другие воители Ширай Рю. В этой схватке они побеждают Лин Куэй. — Учитель, я подвел тебя, — после боя Ханзо опускается на колени. — Я всегда тебя подвожу, — его глаза блестят, он злится, сжимает кулаки. — Я ненавижу все это. Просто ненавижу, ведь он прав в одном, я для тебя обуза. — Неправда, — Куай Лян потрясен. Он опускается на колени рядом с учеником, хватает его ладони. — Ханзо, пожалуйста, не слушай его. Он будет болтать все что угодно, лишь бы задеть тебя. Ослабить твой боевой дух. Ты знаешь, почему мы всегда сражаемся рядом? Потому что ты понимаешь меня лучше, чем кто-либо на свете. Словно читаешь мои мысли. Ты не обуза, ты мое преимущество. — Ты так говоришь только, чтобы успокоить меня, — Ханзо отворачивается. — Ты недооцениваешь себя. — Нет. В том-то и дело, что два года я мишень для него, однако все еще не могу его победить, а тебе приходится постоянно защищать меня от него. — Я тоже не могу его победить, — признает Куай Лян. — Ты другое дело, — отрезает Ханзо. — Ты просто отвлекаешься на меня, потому что он видит, что ты не сможешь продолжать бой в полную силу, если мне грозит опасность. И он пользуется этим — тем, что моя защита высший приоритет для тебя. Ты слишком благороден. А он нет. — Ханзо, послушай, но ведь ты уже победил его один раз. Это я виноват перед тобой. Из-за меня твоя жизнь постоянно на грани… Если бы я оказался сильнее… — Нет! — Ханзо распахивает глаза. Его голос несет в себе жар лихорадочной убежденности. — Ты не виноват! — его пальцы крепче сжимают руки Куай Ляна. Пиромант тихо выдыхает. Ханзо всегда готов защищать его. Даже от себя самого. Сердце бьется сильнее. Огонь, не имеющий ничего общего с пиромантией, разгорается в душе. — Ханзо, — он касается его запястья. — Я буду защищать тебя, потому что я этого хочу, — его тон спокоен, будто это решенный вопрос. — Это я должен тебя защищать, — речь Ханзо слегка прерывиста, он запинается. — А не ты меня. Ты мой… лидер. Я хочу защищать тебя. — Тогда будем защищать друг друга вместе, хорошо? — Куай Лян прижимает его ладонь к собственному сердцу. И своей рукой касается груди Ханзо. — Наши сердца не дадут соврать. Ханзо краснеет, опускает взгляд. — Д-да, так и есть, — даже сквозь металл доспехов Куай Лян чувствует сильный ритм сердца в его грудной клетке. Ханзо воспринимает это обещание предельно серьёзно. — Яркие цветные вспышки заклинаний подобны салюту на фестивалях. Только здесь не празднество, а самая настоящая битва. Любое неосторожное движение, и гибель ждет от разноцветных огней. Ханзо и Куай Ляну почти удается обездвижить колдуна, однако тот в итоге испаряется прямо в воздухе с ехидной улыбочкой. Им остается лишь злобно выругаться. Точнее, выругивается Ханзо, а пиромант просто пожимает плечами. — Никуда не денется, — говорит он. — Не переживай, Ханзо. Их враг не такой сильный, как были сильны не к ночи упомянутые Шанг Цунг и Куан Чи. Сам Ханзо в той битве между титанами временных линий не участвовал, однако знает историю. И видя, что грандмастер не переживает, он успокаивается. Все же этот — один из тех, кто заполучил книгу проклятых душ из Преисподней, и теперь необходимо отнять фолиант, который дает ему силы. Колдун явно кто-то из местных жителей, поскольку в других окрестностях он себя никак не проявлял. А сейчас использует свои знания и дарованную силу для сохранения инкогнито и запугивания жителей деревни. Куай Лян прищуривается, пытаясь свести воедино всю полученную информацию. Пропадали люди. Их объединяло только то, что их ненавидел один человек в деревне, какой-то купец. Однако и купец пропал. Кажется, что все слишком очевидно. Купец где-то нашел проклятую книгу, решил отомстить обидчикам и теперь отрывается. Но в любом деле нельзя полагаться на простоту. Им нужно отдохнуть, и они устраиваются в доме фермера, который и послал к Ширай Рю за помощью. Он готов щедро отплатить за их вмешательство, поскольку жители отчаялись жить под пятой невидимого кукловода. Каждый боится за свою жизнь — что именно он станет тем, кто пропадет ночью. У фермера всего одна дополнительная комната — для дочки, что приезжает периодически из столицы. Ханзо и Куай Лян будут спать на одной кровати. Это практичность, ведь удобный сон для воина — жизненная необходимость. Однако Ханзо нервничает. — Может, я посплю на полу? Или в стоге сена на дворе? Все равно ночью тепло? — спрашивает он. Его невозмутимый ученик сейчас как будто смущается. Для Куай Ляна это странно, поскольку он знает, что его воин совсем не чурался тесных пространств, разделенных с другими воинами в миссиях. Стеснение совсем ему не присуще. Даже с девушками ночевал вполне спокойно. — Глупости, — Куай Лян разводит руками. — Спи со мной, места хватит. Я не хочу, чтобы ты мерз, а ночи здесь все же холодные. Вдвоем нам будет теплее, это однозначно. — Не хочу доставлять неудобств, учитель, — он опускает глаза в пол. — Ты не доставишь, — искренне заверяет пиромант и хлопает его по плечу. Ханзо все еще кажется неуверенным, однако больше не спорит. Они расставляют по периметру ловушки. Деревня небольшая, и каждый житель должен быть защищён. У Ширай Рю есть свои секреты. Если что-то пойдет не так, они это почувствуют. А сами ловушки станут серьезной помехой для колдуна, если он задумает очередное похищение. Они оба вымотались и отрубаются быстро. Куай Лян просыпается с первыми лучами солнца. За ночь ничего не произошло. Он чувствует чужое тепло, руки, смыкающиеся на его талии, горячее дыхание, обжигающее шею. На какой-то момент он не понимает совершенно ничего, однако тело реагирует сильным жаром. Он узнает пальцы Ханзо, понимая, что сейчас ученик обнимает его слишком крепко. Смущение заполняет его от макушки до пят. Он глубоко вздыхает, пытаясь не делать резких движений. Он не хочет будить Ханзо, но нужно выйти во двор, посмотреть, не прибыл ли Томаш, что должен был помочь им в миссии, да и на то, как обстоят дела на улицах деревни. Ученик не отпускает его, напротив, прижимается еще ближе. Его губы случайно касаются шеи. Электричество пронзает его в месте соприкосновения, и он чувствует, как кровь приливает к лицу. Это полная катастрофа. Он мягко пытается высвободиться, но ничего не получается. Наконец, ему удается опустить его ладони, однако он не успевает уйти, поскольку Ханзо просыпается. Резко. Он чувствует, как изменился темп его дыхания. — Учитель? — его руки инстинктивно удерживают его, изучающе скользят по телу, и это вызывает сильнейшее ошеломление. Куай Лян осторожно поворачивается и сталкивается с Ханзо лицом к лицу. Тот сонно моргает, словно не понимает, что вообще происходит. Ладони поглаживают его плечи. Во взгляде напротив неподдельное тепло и восхищение. А затем щеки ученика заливает краска. Осознание вспыхивает в глазах. Сменяется диким смущением. — О нет, прости-прости-прости! — он резко подается назад, и прежде чем пиромант успевает сказать хоть слово, падает на пол в попытке отскочить. Куай Лян автоматически стремится поймать его, но инерция оказывается сильнее, и в итоге они оба валятся на пол. — Ты не ушибся? — осторожно спрашивает пиромант. Сердце его бешено колотится в груди. Ханзо смотрит на него зачарованно. — Нет, — голос его хриплый. — А ты? Куай Лян качает головой. В конце концов, основной удар принял Ханзо. А он упал на него. Эта близость опьяняюща. Так легко наклониться ближе и коснуться чужих губ своими. Он закрывает глаза, борясь с собственным желанием. Нельзя. Это разрушит все. Он не может позволить себе потерять Ханзо. Он уже готов отстраниться, не превращая этот момент в неловкий, однако Ханзо зарывается пальцами в его волосы. Это… невыносимо. Он чувствует, что краснеет. Ученик лукаво улыбается. — Вот и нашелся повод отомстить, — говорит он, пальцы его касаются кожи головы, слегка массируя. Это очень приятно. Глаза его ученика полны тепла. — За что? — Куай Лян не пытается вырваться, только губы растягиваются в непроизвольной улыбке. Словно весь он сейчас состоит из жидкого солнечного света. — За то, что ты ерошил мне волосы при любой возможности раньше, — Ханзо смеется, и Куай Лян не может не смеяться тоже. Чужое веселье заразительно. Он все еще испытывает сильное смущение, и каждое прикосновение ощущается как сладостный ожог, но он чувствует, что в этот момент все его переживания и тяжелые думы отступают. Остается только это светлое утро. И Ханзо. В дверь стучат. Куай Лян машинально говорит войти, и лишь когда Томаш заходит в комнату, понимает, что, возможно, не стоило так беспечно отвечать, что входить можно. Хотя, они с Ханзо не делали ничего предосудительного. Но руки его ученика все еще в его волосах, а они оба слишком растрепаны и взволнованы. Томаш смотрит странно. Очень странно. Куай Лян знает, что теперь от подколок брата вовек не избавится. Он поднимается, протягивает руку смущенному Ханзо. — У нас тут небольшое неудачное пробуждение, — голос его звучит ровно. Он не собирается давать брату еще больше козырей. — Ясно, — в глазах воина дыма легкая насмешка. — Разминка перед битвой, я так понимаю? — его тон звучит слишком невинно. Куай Лян делает мысленную пометку найти компромат и на Томаша тоже, чтобы уравновесить счет. Пока что, как и всегда, брат лидирует. С колдуном у них не возникает лишних хлопот. Втроем, слаженно, они отбирают у него книгу, обезвреживают колдуна и находят пропавших жителей. Все живые, и это радует сердце. К сожалению, не все миссии бывают такими бескровными. Селяне измучены и напуганы, но совершенно невредимы. На удивление, виновником оказывается совсем не купец — купец как раз среди пострадавших, — а дочка фермера, обратившегося к Ширай Рю за помощью. Они узнают, что купец состоял в любовной связи с девушкой, но бросил ее ради богатой вдовы, и она поклялась отомстить, подставив его. Она действовала так, словно за всем стоял купец, зная прекрасно его слабости и характер, а также мотивы, которые уже существовали и неизбежно ему припишут. Она хотела разрушить его репутацию и жизнь. Куай Лян долго говорит с добрым фермером, утешая его. Он прекрасно понимает, как это больно — видеть, что близкий человек окунул себя во тьму. Девушка злится, но не сопротивляется. Пиромант обещает ходатайствовать за нее, попросить смягчить приговор императрицы Милины, чтобы ее ждала не казнь, а заключение. Это мало, что изменит, но по крайней мере ее отцу будет спокойнее. Куай Лян думает о том, что если Милина откажется от исполнения милосердного приговора, он потребует эту девушку в качестве воительницы для Ширай Рю, чтобы спасти ее жизнь. Но, к счастью, девушка готова понести наказание, а императрица Внешнего мира не намерена прибегать к излишней жесткости, раз не было жертв. Дочь фермера ждет тюремное заключение сроком в шесть лет и общественные работы. Отец в горе, но подчиняется приговору, осознавая его справедливость. Он намерен навещать и поддерживать свою дочь. Воины Ширай Рю возвращаются домой. — Ну и миссия, — Томаш вытирает пот со лба, откидывая прядь длинных серебристых волос. В Лин Куэй он их стриг, а здесь решил отращивать. — Вот поэтому я избегаю любви. Страсть порой может открывать такие бездны в человеческой душе. А мне моя жизнь еще дорога, если я случайно разобью кому-то сердце, — он шутит, однако Куай Лян отчего-то воспринимает его слова всерьез. Он вспоминает обо всех случаях, когда терял контроль над собой из-за любви к Ханзо. Жестокость к сектантам, кто ранил его ученика почти смертельно, его мольба на коленях перед богом Огня за его жизнь, его дикая ревность два года назад, когда он перешел все границы, его бессонница, что затаилась, отгоняемая военными заботами и лекарственными сборами Харуми. Можно сказать, что во всех вспышках временного безумия была виновна его страсть к Ханзо. Однако он не хочет отказываться от чувства, столь сильного и чистого, ради которого бьется его сердце, ради которого он живет. Ханзо его лучший ученик, его доказательство, что и он может не только разрушать, но и создавать, исцелять. Весь клан Ширай Рю свидетельство его пути, отличного от пути старшего брата. Но не это ценно, а то, что каждый может обрести здесь свой дом. — Любовь — это великая сила, — Ханзо хмурится. — Священная и неумолимая. Если отдельные безумцы творят злодеяния во имя ее, то это еще не значит, что любовь скомпрометирована. Я бы не смог причинить боль любимому человеку, пусть даже он бы и отверг мою любовь, — его слова кажутся слишком личными, и Куай Лян смотрит на ученика потрясенно. Он не ожидал того, что Ханзо вообще скажет что-то о любви, учитывая, что он сам отказывается от всех свиданий и романтических отношений. В глазах Ханзо какой-то вызов. Мурашки бегут вдоль спинного хребта. Куай Лян отчего-то ощущает важность и тяжесть этого момента, этих слов. Он неловко сглатывает, испытывая сильное волнение. — Я согласен с Ханзо, — его собственный голос кажется чужим, доносящимся словно бы издалека. — Любви не следует избегать из-за отдельных безумцев. — И это все торжественно сказали те, кто не имеет отношений и даже не собирается их заводить, — расхохотался Томаш, совершенно не впечатленный синхронными убийственными взглядами, которые бросили в его сторону учитель и ученик.