Дуэт каннибалов

Нам-гю снова проснулся первым, и, как назло, в объятиях Су-бона. Пытался вывернуться из его цепкой хватки, но тело было словно чужое, вымокшее до нитки, даже трусы, которые были единственной одеждой на нём, прилипли противной тряпкой. Ломало всё так, что искры из глаз сыпались. Су-бон, как назло, бесил неимоверно, только хуже делал своим присутствием. Нам-гю с трудом высвободился из объятий этого Таноса, дополз до стола и схватил сумку, а из неё бутылку. Пригубил немного. Взгляд упал на труп – обглоданный, потерявший всякую привлекательность. Да и есть совсем не хотелось. Сжал свою сумку так, что костяшки побелели, и его затрясло. Зрачки забегали, а в каюте, как ему казалось, землетрясение началось. Нам-гю судорожно выдохнул, застегнул проклятый портфель и отшвырнул его в другой конец комнаты, поражаясь собственной воле. И тут же начал биться головой о стену, разбудив этим Су-бона. – Какого хрена творишь? – прохрипел Су-бон, приподнимаясь на локте. – Хуёво… Пиздец как хуёво, – простонал Нам-гю, растирая виски. Танос бросил на него недовольный взгляд и, тяжело поднявшись, направился к брюнету. Он устало вздохнул и уставился на шкаф. Обшарпанный, коричневый, весь в пыли, с полуотвалившейся дверцей, сквозь щель которой виднелось содержимое. Подойдя ближе, Танос заметил на верхней полке затертые карты хато. Ухмыльнувшись, он дернул дверцу, и та с грохотом рухнула на него, оставив занозу в руке. Недовольно зашипев, он все же выудил из шкафа потрепанную, рваную пачку. – Э, слышь, в месяцы не желаешь сыгрануть? – Пошел на хуй… Ладно, давай. Нам-гю бил озноб, будто его ломали на части, а по вискам струился пот, липкий и холодный. Играл он из рук вон плохо, будто делал одолжение, но фортуна, дрянь такая, упрямо улыбалась ему. Су-бон же, наоборот, натянулся. Еще полчаса назад он смаковал предвкушение легкой победы, а теперь его бесил каждый хриплый вздох Нам-гю. – Монг-тан, – просипел Нам-гю, даже не взглянув на карты. Су-бон, стиснув зубы до скрежета, бросил в ответ: – Монг-тан. Первая пара, словно зачарованная, перекочевала к Нам-гю, прихватив с собой горстку звонких вон. Нам-гю небрежно отшвырнул «ёль», как будто избавлялся от прилипшей гадости. Су-бон едва удержался, чтобы не вырвать карту из его рук, уже предвкушая блестящий ход. Но Нам-гю вытянул из колоды карту, идеально завершившую его комбинацию. – Пи, – едва слышно выдохнул он, забирая очередной круг. Кровь вскипела в жилах Су-бона, как от удара кипятком. Он резко выпрямился, стукнув кулаком по полу. – Да как ты это делаешь?! Издеваешься, что ли?! Нам-гю опустил глаза. – Играть надо уметь, – прохрипел он, – Может, хватит на сегодня? – прозвучал тихий, полный измождения вопрос, но Су-бон уже тасовал карты. – Еще одну! Последнюю! – выплюнул он сквозь стиснутые зубы. Нам-гю устало вздохнул, но спорить не стал. Сейчас лучше не перечить. На щеках играл болезненный румянец, взгляд скользил по полу, а в голове настойчиво стучало. Су-бон с остервенением тасовал карты, швыряя их брюнету. Нам-гю молча поднял свои, стараясь избегать взгляда Су-бона. Дрожь пробирала до костей, в висках пульсировала блядская боль. Су-бон играл нагло, блефуя на каждом шагу. Нам-гю отвечал вяло и осторожно. С каждой раздачей ему становилось все паршивее. Но чем хуже себя чувствовал Нам-гю, тем лучше ему шла карта. Парадоксально, но удача явно решила сегодня ему подсобить. Благоприятные карты липли к рукам, а Су-бон терял хладнокровие. Ошибки сыпались одна за другой. – Да хуйня это всё, – Су-бон закатил глаза и с раздражением откинулся назад. – Надоело. Так они и коротали день, маясь дурью до ночи. Таноса то и дело выворачивало, а Нам-гю, изнывая от ломки, с надрывом вздыхал и каждые полчаса безуспешно пытался забыться сном. Брюнет вздохнул с хрипом и снова съежился, хотя вокруг стояла удушающая жара. Ему становилось все хуже. Облокотившись на стену, он простонал: – Дай воды, а… – Да нет уже, – отозвался Танос, с глухим стуком потряхивая пустой пластиковой бутылкой. – Есть… Там… В сумке… Су-бон уже потянулся было к сумке, но Нам-гю вдруг словно проснулся, в глазах мелькнула паника. – Погоди, погоди… Я сам… Но было поздно. Танос уже распахнул сумку, нашарил одну из трех небольших бутылок с водой и вдруг замер, словно напоровшись на что-то взглядом. – Да ты охуел! Где ты столько хмурого достал?! И молчал, damn bastard! – Су-бон выхватил пакеты с порошком и испепелил Нам-гю взглядом. – Это… для ребят из Куты! – Ребят?! Да я сейчас все сам снюхаю! – Су-бон прижал добычу к груди. Нам-гю пополз к нему на коленях, взмолился: – Ну, Су-бон! Не ломай кайф, блин. Ты… да ты просто конченый ублюдок! – Я?! Да ты сам… Ну как так можно-то?! – Как? – Ни слова не сказал! – Потому что знал, как ты отреагируешь! – Брюнет свернулся калачиком на полу, закрывая лицо руками. – Бля-я-я… Су-бон приподнял бровь, легонько потрепал Нам-гю по голове и хмыкнул, успокоившись: – Ладно-ладно, понял. Но мы же чуть-чуть? Ну совсем капельку, да? Нам-гю тяжело вздохнул и уставился на лицо Су-бона, нависшее над ним и решил не противиться: – Да. От первого героинного похмелья было куда хуже, но стоило лишь завидеть вожделенные пакетики, осознать, что доза пригрелась в сумке, как давно забытая ломка сдавила тисками. Вечная петля на шее нарика – никогда не знаешь, когда эта дрянь снова потянет к себе. – Зеркало есть? – Нет. Су-бон рухнул на стул, к заляпанному пылью и невесть чем столу. Смахнул грязь и швырнул на столешницу пакет. – А купюра? – Щас… – Нам-гю достал карточку и принялся её сворачивать, скрупулёзно закручивая, чтобы не развернулась. Упрямый картон поддался не сразу, пришлось его немного приплюснуть. Танос уже орудовал ребром ладони, выравнивая дорожку. Длинную, до неприличия. Нам-гю склонился над столом, готовый вдохнуть белую полоску. Танос ухмыльнулся, зажал одну ноздрю и присоединился к брюнету, и вот уже они втягивают дорожку с разных концов, с комичным стуком столкнувшись лбами. Их улыбки встретились – одинаковые. Нам-гю запрокинул голову, будто пытаясь разглядеть что-то невидимое в мутном потолке, и вдруг Танос разразился смехом, хриплым и надтреснутым, как старая грампластинка. Здесь вязкая темнота начинала сгущаться по краям сознания. Сначала – легкая рябь на периферии, как мошки перед глазами после яркого солнца. Потом – тепло, расползающееся по телу, как патока. Мир замедлялся, звуки приглушались, превращаясь в далекий, неразборчивый гул. Тело растворялось, теряя границы, превращаясь в бесформенную массу. Тревога, страх, тоска – все это отступало, уступая место всепоглощающему, блаженному безразличию. Возникали яркие, калейдоскопические видения: сначала – смутные, абстрактные образы, затем – лица, места, события, перемешанные в нелогичном танце. Временами пробивались обрывки мыслей, но они были слабыми, неспособными задержаться в ускользающем сознании. Время переставало существовать. Было только тепло, темнота и бесконечное небытие, обещающее унести прочь от боли, отчаяния, от самой жизни. Уже в первые пятнадцать минут они оба были в экстазе. Начинался новый день, а они и не заметили.