Дуэт каннибалов

Один из китайцев уже выхватил у Нам-гю портфель и бесцеремонно заглянул внутрь. Брюнет, вырвавшись из захвата второго, попытался отнять сумку, но китаец уже успел заметить пакеты с порошком. Одобрительно кивнув своим, он обратился к Нам-гю с отчетливым китайским акцентом, ломая корейский: – Ладно, идем со мной. Этого можешь забрать. Нам-гю кивнул, бросил взгляд на Су-бона и едва заметно махнул ему рукой в сторону удаляющейся группы. – Э, чё за хрень тут творится? – пробурчал Танос, явно взбешенный тем, что его держат в неведении. – What is he saying? – прошептал француз, толкая китайца локтем. – I don't know, it's Korean. – отмахнулся тот. Пока шли, стало ясно, что ни яванским, ни индонезийским тут никто не владеет. Общались либо на английском, либо на китайском. Какой-то тип неопределенной национальности шел позади Таноса и не церемонился, подталкивая его в спину, когда тот притормаживал. Вскоре они свернули на узкую тропу, ведущую вниз, к самой воде. Один из китайцев чуть не оступился. Внезапно на головы Нам-гю и Су-бона натянули мешки, и куда их тащат, стало совершенно неясно. Су-бон лишь успел почувствовать оглушительный удар по затылку за очередной поток корейского мата, прежде чем провалился в темноту. Очнулись они привязанными к стульям, спиной к спине.

***

– What the fuck?! – промычал Су-бон сквозь кляп, открывая глаза и отчаянно пытаясь вырваться. Незнакомец, тот самый, неопределенной национальности, склонился над ним и ухмыльнулся, произнеся на чистом нидерландском: – Je bent een homo met geverfd haar. Появился еще один китаец, которого не было видно во время этапирования. Получался уже пятый. Дальше все говорили только на английском. Нам-гю знал его неважно и предпочитал отмалчиваться, а вот Танос без умолку сквернословил, пытаясь выплюнуть кляп. Китаец схватил портфель, раскрыл его прямо перед лицом Нам-гю, демонстрируя пакеты с мясом, и спросил с прищуром: – Вы, смотрю, нам подходите. Кто это был? Та куколка, которую вы вдвоем отымели? Брюнет тихо вздохнул и заговорил на ломаном английском; так Су-бон понял, что кляп воткнули только ему: – Да, все верно. У меня есть опыт… в тихих убийствах. А что касается парня сзади… Он может неплохо применить силу, тоже умеет драться, в общем. Француз, до этого незаметно вошедший в комнату, с деловым видом скрестил руки на груди и уверенно произнес: – Пускай вы и смазливые корейцы, воняющие падалью, хотя, запах смерти – это даже плюс... Вы почти приняты, но сначала... Француз наконец выдернул тряпку у рэпера изо рта и скользнул взглядом по голландцу. Тот подполз к обшарпанному круглому столику, еле державшемуся на сломанной ножке. Толстое основание скрывало ящичек, который голландец бесцеремонно распахнул и извлек оттуда смятый бумажный пакет. Развернув его, он обнажил начинку – чьи-то глаза. Сначала они казались просто бесформенной массой. Но потом начинаешь различать детали. Белки – мутные, с лопнувшими капиллярами, образующими причудливый кровавый узор. Роговица – будто затянутая пленкой, потерявшая свою прозрачность. Зрачки не расширены и не сужены, просто застыли где-то посередине, зафиксировав последний увиденный ужас. Цвет радужки уже не разобрать – все смешалось в грязно-коричневую кашу. Запах сладковатый, приторный, отдающий железом и разложением. Су-бон фыркнул, а голландец, склонившись к нему почти интимно, прошептал: – Угощайся, очи Лиама Младшего. – Лиама Младшего? А где же Лиам Старший? – А Старший – это я. Су-бон на мгновение замер, но тут же пожал плечами, выхватил глаз и, хитро прищурившись, закинул его в рот. Сначала просто покрутил языком, ощущая скользкую текстуру. Комок плоти и влаги. В голове промелькнула мысль, как часто у него бывает в такой ситуации: «А ведь кто-то этим смотрел». Зубы сомкнулись, и глаз лопнул. Не как виноград, а как… как глаз. Раздавил мягкую плоть, слюна смешалсь с соленым соком, заполнившим весь рот. Жуя, он чувствовал, как фрагменты склеры и роговицы царапают нёбо. Вкус был сложноописуемым: намек на рыбу, примесь крови и чего-то гнилого. Странная, липкая консистенция, застревающая между зубами. Прохрипел: – Он мертв? – Неважно. Глаза ему все равно больше не понадобятся, он слеп. Дожевав слепой глаз, он бесцеремонно схватил второй и затолкнул его в рот Нам-гю. Тот лишь коротко буркнул «Эй», но покорно прожевал свою порцию. Су-бон замер, когда в руках француза блеснула какая-то хрень. До него медленно дошло – клеймо. – Че за херня ваще? – Мог бы и громче, – невозмутимо отозвался француз, осматривая стены, – девять слоев гипсокартона, минвата и толстенные одеяла… – Одеяла? – Танос вскинул брови, оглядываясь. И правда, стены были увешаны тяжелыми одеялами. – Именно. Звукоизоляция – высший класс. Мало кто догадывается, как одеяла защищают от шума. Француз уже занес раскаленное клеймо, а один из китайцев задрал Су-бону футболку. – Да пошел ты в жопу, мудила! – Сам мудила, узкоглазый. Меня Роберт зовут. И куда сосок дел? На войне оторвало? – Роберт усмехнулся и резко припечатал горящее тавро на грудь Су-бона, чуть ниже того места, где должен быть сосок. Су-бон заголосил, дергаясь в веревках, а Нам-гю, скрюченный на стуле за ним, обреченно вздохнул и опустил голову, готовясь к своей очереди. – Вы что, совсем охуели?! Теперь на груди Таноса алел свежий оттиск с цифрой двести тридцать. Он устало вздохнул и уставился вниз: – Двести тридцать? Почему двести тридцать? Да вас тут что, до хрена?! – Ну-ну, не психуй так. У твоего дружка номер сто двадцать четыре, он давно уже у нас на крючке, наркоту поставляет. Хотя, должен признать, то, что он еще и убийца – это стало для меня сюрпризом… Вскоре раздалось приглушенное мычание Нам-гю, когда клеймо опалило и его плоть. – И что теперь? – прорычал Танос, злобно сверкнув глазами. – Дайте хоть помыться, блять. А то я вас тут всех, к херам, сожру. – Эй, крошка, ты чего это? Сожрёшь? Скорее мы тебя. Готов поспорить, ты сладенький, – с ухмылкой парировал голландец. Танос лишь приподнял бровь, а брюнет, прильнув к его плечу, откинув голову назад, прошептал на ухо: – Тут каннибалов полно. – Да ладно? – прошелестел в ответ Танос. – Чистая правда, – подтвердил голландец, ловко освобождая их от пут. – Так, слушайте сюда, голубки. Танос с облегчением размял затёкшие запястья, а Роберт, перехватив инициативу, продолжил за Лиама Старшего: – Ты, брюнетка, нам нужна за твои тихие убийственные таланты. Посмотрим, на что ты годна в деле. А насчет тебя, смазливого… Ты у нас, молодой и красивый, для поднятия боевого духа, так сказать. Танос, почувствовав, как закипает гнев, уже хотел было взорваться возмущением, но Роберт опередил его: – Ладно, ладно, ты тоже для мордобоя сгодишься. Пошли покажу вам тут все, – Лиам закатил глаза и повел их вглубь притона.

***

Лиам провёл их через лабиринт узких коридоров, стены которых были исписаны граффити и испачканы чем-то буро-красным, хотя по большей части на стенах висели теплые одеяла, как бы странно это ни звучало. В воздухе висел густой запах пота и дешёвого алкоголя. Из-за каждой двери доносились приглушенные голоса, смех и стоны. Они оказались в просторной комнате, где за столами, заваленными картами и фишками, сидели разношёрстные личности. Кто-то сосредоточенно делал ставки, кто-то пьяно хохотал, кто-то просто тупо смотрел в одну точку. В центре комнаты, на возвышении, стояла клетка, внутри которой были две девушки. Обнажённые. Нам-гю, посмотрев на эту картину, хмыкнул, а Танос удивленно приподнял бровь. Лиам остановился у бара, где за стойкой скучал чувак с выбритой головой и татуировками на руках. — Налей нашим гостям чего-нибудь забористого, барракуда – сказал Лиам, подмигнув. Барракуда, не говоря ни слова, поставил перед ними три стакана с мутной жидкостью. Су-бон залпом выпил свой стакан, поморщился, но одобрительно кивнул. Нам-гю последовал его примеру. — Ну что, нравится? – Лиам обвёл рукой комнату, — это только начало. Здесь у нас можно развлечься на любой вкус и цвет. Но помните, здесь свои порядки. И лучше их не нарушать, — прорычал он с хищной ухмылкой, давая понять, что шутить с ним не стоит. — Первое и главное: чужое мясо не трогать – ни жрать, ни трахать, ни валить без спроса. Второе: с нычками дури не баловаться! Всё, что есть, – делишь по-братски со мной, Робертом и этой пятеркой узкоглазых. Старая истина: у вожака хапка всегда первая. Ну и напоследок: мочи, тырь, еби – только по указке. — Э, когда мочить будем? — вдруг прошептал Нам-гю Лиаму на ухо. — Расслабься пока, сто двадцать четвёртый, я тебе позже всё раскидаю. — А чё, тут у всех клеймо, что ли? — полюбопытствовал Танос. Лиам лишь буркнул: «Объясни этой своей подружке, чего да как», и слинял. Нам-гю кивнул ему вслед и повернулся к Таносу, чтоб объяснить (между собой они общаются на корейском, не считая английские вставки рэпера): — Короче, клеймо не у всех, а только у тех, кто тут околачивается постоянно, ну, или кто в Индонезии торчит. А ренегаты есть по всему миру, на них ничего не написано, но они под колпаком у этих отморозков, и номер у них свой. Занятия банальные: спланированные теракты на заказ, убийства, воровство, похищения для трансплантации органов, сексуальной эксплуатации... Тут и свой бардель есть, если ты понимаешь, о чем я. — Ренегаты, говоришь? — Да, эти ренегаты себя котятами зовут. — Котятами? — Танос еле сдержал смех. — Ага, и рабов тоже котятами дразнят. Ирония судьбы, блин… — Нам-гю скосил взгляд на двух девчонок, запертых в клетке. Пол под клеткой утопал в желто-коричневой жиже, от которой поднимались волны тошнотворного аммиачного запаха. Две фигуры, сгорбившись, сидели прямо в центре этой клетки, настолько худые, что каждое ребро проступало под грязной, землистого цвета кожей. Половина волос свалялась в комки, половина висела сальными прядями, закрывая лица, но даже так было видно, насколько сильно запали их щеки. И тут как рявкнет кто-то, мощно ударив по клетке кулаком: — Эй, котята, чё скучные такие? Шоу давай! Девчонки тут же слились в поцелуе. С каким-то обреченным вздохом одна из них повалила другую на грязный пол, углубляя поцелуй. Так и лежали, сплетясь в мокрой луже, а когда мужик снова саданул по клетке, одна из «кошечек» робко скользнула рукой между ног второй. Та, что рыжая, наигранно, но сексуально застонала, раздвигая ноги шире, пока первая уже вовсю играла с ней пальчиками, вставив средний и безымянный в её сухое лоно. Су-бон присвистнул: – Йоу, а тут, оказывается, не так уж и кисло. Нам-гю молчал, буравил взглядом пол. – Слышь, котенок, а помыться тут где можно, типа? – Су-бон, ухмыляясь, подошел к мужику, который, прислонившись к клетке, с любопытством наблюдал за лесбийскими пиздотерками. Нам-гю подумал, что сейчас Таносу сломают нос к чертям собачьим, но «котенок» лишь лениво бросил: – Там, короче, выйдешь, налево, направо и вверх, душевая. Ну, как душевая… Кран с потолка, вот и вся душевая. Парни вошли в указанную комнату. Бетонные стены, такой же пол, а на потолке – частокол душевых леек, из которых сочилась вода, образуя лужи на полу. Танос, окинув взглядом аскетичное пространство, пожал плечами и принялся раздеваться. Брюнет сначала хмыкнул, затем, осознав неминуемость процесса, странно смутился и тоже начал снимать футболку. Раздевшись догола, они кинули одежду в дальний сухой угол, встали друг напротив друга, под лейками, находящимися рядом. Вода из леек лилась неравномерно, тонкими струйками, создавая ощущение моросящего дождя в помещении. Вскоре лужи на полу стали больше и соединились, образовав скользкую поверхность. Холод пробирал до костей, но Танос, казалось, этого не замечал. Он встал прямо под одну из леек и закрыл глаза, позволяя воде стекать по его лицу. Брюнет последовал его примеру, но с меньшим энтузиазмом. Он поежился от холода и быстро забегал глазами по сторонам. Су-бон неспешно огладил свое тело, лаская его прохладной водой. Легкая ухмылка тронула его губы, когда рука скользнула ниже пояса, и он лукаво взглянул на Нам-гю. Тот неловко поежился, поймав на себе этот взгляд. Он, как завороженный, разглядывал Су-бона, и это смутило его. Нам-гю шумно выдохнул, делая вид, что ему все равно, и принялся за свое, смывая липкую кровь и въедливый запах смерти. Вся его повязка промокла, он даже не снял её и никак не защитил ногу, но ему было плевать. Тоже ухмыльнулся в ответ, чтоб не выглядеть смущенным. Он тщательно массировал голову, промывая волосы, умыл лицо, и, подставив ладони под воду, ополоснул рот, сплевывая под ноги. Он неосознанно повторял движения Су-бона. – Наконец-то… – пробормотал брюнет, с облегчением выдыхая. – А то я весь чесался уже. – Жаль, что мыла нет, – отозвался Танос. Внезапно Су-бон протянул свои руки, испещренные татуировками, к брюнету, обхватил его за талию своими большими, как показалось Нам-гю, ладонями и притянул к себе. Нам-гю, не осознавая, прикусил все еще ноющую нижнюю губу. Су-бон слегка наклонил голову, чтобы компенсировать небольшую разницу в росте, и накрыл его губы своими. Под потоками воды они слились в поцелуе, а руки Нам-гю почти сразу обвили шею Су-бона. Танос углубил поцелуй, прижимая Нам-гю еще ближе к себе. Он чувствовал, как тот немного дрожит, и это лишь распаляло его. Провел языком вдоль его губ, вызывая у Нам-гю короткий вздох. Брюнет ответил на поцелуй с таким рвением, что Су-бону захотелось сжать его в объятиях до хруста костей. Вода стекала по их волосам, по лицам, но они не обращали на это внимания. В тот момент существовали только они двое, только этот поцелуй, только это неистовое желание быть ближе, чувствовать друг друга кожей, быть поглощенными друг другом. Нам-гю отстранился на мгновение, чтобы перевести дыхание. Он скользнул ладонью по напряженному торсу Су-бона, обвел пальцами край раны и номер на груди. Легкая усмешка тронула его губы, когда он почувствовал, как что-то твердое уперлось в бедро. Собственная плоть уже наливалась тяжестью. Су-бон, как нечаянно, скользнул рукой к упругому заду Нам-гю, ощутимо сжав ягодицу. Нам-гю лишь слегка нахмурился, будто нехотя позволяя вольность. Су-бон обхватил свой уже налившийся жаром член и, дразня, провел головкой по стволу Нам-гю. Тот не сдержал стона, и Су-бон, торжествуя, обхватил уже оба члена вместе. Прижав их друг к другу, он начал размеренно двигать рукой. Нам-гю судорожно выдохнул, глаза невольно сузились от накатывающего удовольствия. Он пристально смотрел в глаза Су-бону, а затем, отдавшись ощущениям, уткнулся в его плечо, прикусывая кожу в порыве страсти, и ощущая на своем члене прохладную сталь штанги пирсинга. Теперь, когда они оба были твёрдые, разница в размере бросалась в глаза, что немного бесило брюнета, ведь он знал, что Су-бон заметил это. Танос, хмыкнув, прижал их друг к другу плотнее, а затем начал шептать, посылая мурашки по коже: — Ты будешь быстрее, не так-ли? Су-бон продолжал двигать рукой, наслаждаясь каждым стоном, каждым вздрагиванием тела брюнета. Он чувствовал, как жар охватывает его собственное тело, как кровь бурлит в венах. Нам-гю оторвался от его плеча, снова смотря прямо в глаза. В его взгляде плескалась смесь похоти, вызова и какой-то еле уловимой нежности. Внезапное желание отдаться накатило волной, он даже думать не стал о том, что это будет унизительно или неправильно для него, хотя... Не ему рассуждать о неправильности. Он словно говорил без слов, призывая к чему-то большему, чем просто грубая игра. Су-бон понял этот безмолвный призыв. — Да, — прорычал он, его голос был хриплым от возбуждения. Развернул Нам-гю лицом к стене, обхватывая его за талию. Тот подался навстречу, слегка выгнув спину. Су-бон медленно провел рукой по его животу, спускаясь ниже, к самому паху, но не касаясь его там. Резко сжал упругие ягодицы, заставляя Нам-гю застонать. Су-бон прижался к нему сзади, чувствуя, как их тела соприкасаются каждой клеточкой. Он провел горячим дыханием по шее Нам-гю. — Готов? — прошептал рэпер, касаясь губами его уха. Нам-гю кивнул и напрягся, зная, что это не будет приятно и так страстно, как в порно, ибо порноактрисы на подготовку своей задницы тратят кучу времени. Сейчас же в их распоряжении была только слюна. Обильно смазав пальцы слюной, Танос медленно ввёл их в брюнета. Тот застонал от дискомфорта, но тут же поддался назад, привыкнув к растяжению и легкой боли. Эта жгучая боль его до безумия возбуждала, на головке члена образовалась капля преякулята. Мир сузился до ощущений. Су-бон поднёс головку своего члена к дырке Нам-гю, и, не теряя времени, вошёл во всю длину. Нам-гю издал приглушенный стон, покраснел от напряжения, впиваясь пальцами в стену. В этот момент в его голове было пусто, а чувствовал он лишь потоки воды, стекающие по телу, и физическую боль внутри. Ледяная вода обжигала кожу, контрастируя с пылающим внутри жаром. Все тело будто горело, каждая мышца ныла от напряжения. Но… Когда он ощутил дыхание на своей шее, в голове что-то переклинило. Теплое, почти обжигающее дыхание Су-бона опалило кожу. Этот человек пошёл с ним до конца, он помогал во всем в течение всех этих дней, и вот сейчас он рядом. Он ведь, по сути, жертвовал. В этой кромешной тьме, под ледяным душем, его присутствие было единственным якорем, связывающим с реальностью. На данный момент он казался ему идеальным. Каждая черта, каждый жест, даже этот тихий шепот за спиной – все казалось совершенным. Его желания тоже идеальны, ведь они отзеркаливают или подстраиваются под его собственные. Он словно читал его мысли, предугадывал каждое движение. Желание съесть прямо сейчас Су-бона, разрывать его плоть зубами было невероятным, а потому челюсть каждый раз сжималась от стараний сдержаться. Эта мысль возникла внезапно, как вспышка молнии в темном небе. Первобытное, животное желание, которое охватило его целиком. Все физические чувства притупились, а возбуждение на мгновение отошло на второй план. Съесть Су-бона. Жевать его плоть. Не оставить ни косточки. Осознать, что он полностью поглощён. Что его организм уже переваривает его плоть. Что он будет навеки рядом, его молекулы будут осуществлять взаимодействие с его собственными. И Су-бон этого желал. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела. Он хотел стать частью его, раствориться в нем, быть поглощенным им без остатка. И тут одна из потолочных душевых леек сорвалась, и хлынувшая вода мгновенно превратилась в плотную завесу тумана. Су-бон двигался медленно, давая обоим привыкнуть к ощущению. Он чувствовал, как тело Нам-гю постепенно расслабляется, как он становится податливым, жаждущим этой боли. Каждый толчок отдавался волной тепла, растекаясь по всему телу. Брюнет застонал от наслаждения, чувствуя, как штанга пирсинга на члене Таноса при каждом движении гладит его точку. Су-бон целовал шею Нам-гю, покусывая кожу, наслаждаясь каждым звуком, каждым вздохом, слетавшим с его губ. Темп постепенно нарастал. Движения становились более уверенными, глубокими. Комната наполнилась учащенным дыханием и тихими стонами. Нам-гю начал двигаться в ответ, подстраиваясь под ритм Су-бона. Его тело дрожало от напряжения и удовольствия. Су-бон чувствовал, как приближается предел, как теряется контроль. Ему хотелось кричать, выть от восторга. Он сжал бедра Нам-гю сильнее, углубляя поцелуй в шею. Последние, самые сильные толчки. Нам-гю вскрикнул, изгибаясь всем телом, зашептал: — Блять, Танос...Танос, эта штука на твоем члене... — Что, нравится? Всем сучкам нравится, когда массируют точку G. — Не говори так, ублюдок. Су-бон хмыкнул и укусил Нам-гю за шею сильнее. Член Су-бона был идеального размера, формы, а этот гребанный пирсинг находился точно там, где нужно, принося удовольствие. Мурашки покрыли тело брюнета. Танос, заметив это, хмыкнул: — Ты весь в мурашках. Тебе так нравится? Брюнет только недовольно промычал, но прижался ближе. — Good boy. Нам-гю прижался локтями к стене, нагнувшись сильнее, и стиснул зубы, когда рука Су-бона обхватила его член, набирая темп. Уголок его губ дернулся в едва заметной похотливой улыбке, и он запрокинул голову, выставив кадык. Бедра забились мелкой дрожью, и вот его накрыло волной оргазма, сперма брызнула на стену. Су-бон резко вышел, изливаясь ему на спину. Нам-гю картинно простонал, ощущая жаркую влагу на спине. – Ты что-то совсем притих. Не ожидал от тебя такой скромности. Теперь-то я знаю, как сделать тебя шелковым. – Заткнись, придурок. Блин, вот угораздило же, теперь я буду твоей дыркой… – брюнет с досадой хлопнул себя по лбу. – В следующий раз ты на карачки пойдешь, понял? – Посмотрим, как повезет, – усмехнулся Су-бон, скрестив руки на груди. На него еще текла вода, смывая пот. Брюнет слегка поморщился, стараясь смыть с себя остатки спермы. Танос, улыбнувшись, прижался спиной к стене, наблюдая за Нам-гю в тумане капель, пока тот старательно пытался омыть спину. — Знаешь… странно всё это, — пробормотал Нам-гю, неловко двигаясь под душем. Его лицо исказилось от неприятного жжения сзади. — Да уж, странно. След хоть остался? — Танос провел пальцами по едва заметному следу от зубов на плече, который казался пустяком по сравнению с остальными ранами на шее. Брюнет тихо усмехнулся, закончил мыться и, шаркая, поплелся за Таносом. Он поднял с пола одежду — пропитанную кровью и вонью. С каким-то извращенным удовольствием вдохнул этот запах, уже было собрался натянуть на себя, но Танос остановил его: — Брось, может, что-то чистое тут найдём, а? — Он натянул свои трусы, которые выглядели не такими уж грязными на фоне остальной одежды. Затем поднял остальную одежду и ополоскал её под струёй воды. Нам-гю пожал плечами и повторил за ним. Они вышли из этой «душевой» обратно в комнату с клеткой, в которой томились грязные девчонки. В одних трусах, Танос обратился к одному из «котят»: — Э, чувак, одежды никакой не завалялось? А то это дерьмо только сжигать. — Бля, ну не знаю, — пробурчал пьяный «котёнок», — возьми мыло хозяйское, да ототри, а одежду… Ну, можешь у Х-номера спросить. Танос вздохнул, бросил взгляд на девиц в клетке, которые, сбившись в кучу, уже спали, и пошёл рыскать по комнатам в поисках мыла или хоть чего-нибудь приличного, чтобы на себя натянуть. Нам-гю, если честно, было плевать на чистую одежду. Ему и в старой было бы норм, даже заебись. Он просто тупо ходил за Су-боном, как привязанный. Вскоре стало понятно – облупленные стены, сырость, гнилой запах, ржавые решетки – все кричало о том, что они в заброшенной тюрьме. В итоге, Су-бон заприметил знакомую харю и, отодвинув обшарпанную дверь, которая еле держалась на одной петле, заглянул к Роберту. — Слышь, одежду подгони, как у вас тут, типа… Ну, вы поняли. Су-бон окинул взглядом француза и его прикид. У семи здешних обителей он заметил униформу: красные футболки, бордовые штаны, черные кофты на молнии. Роберт, затушив окурок о грязный пол, нехотя поднялся с кровати. На ней валялась надувная баба, а рядом – втулка от туалетной бумаги. — Вам не положено. — Чё? У вас же есть. Нам-гю молчал. — Именно, только у нас. Мы тут главные, понял, щенок? Слушайтесь нас. Нам-гю почувствовал раздражение, несмотря на то, что щенком назвали не его. Су-бон усмехнулся и присел на тумбочку у прохода. — А кто тут у вас самый главный? — Я. Ну, еще Лиам Старший. Пять китайцев видел? Тоже их слушай. Лысый – Банда-вал, мелкий – Бай-ли. Еще… — Короче, с одеждой что? — Стирать учись, мамки тут нет. — Да ладно, чё ты как? А где мыло взять, блин? Роберт, толкнув Су-бона плечом, вышел из комнаты и кивнул, мол, за мной. Пройдя пару коридоров, они оказались на нижнем этаже. И вправду, тут было несколько камер с решетками, но большинство переделали: вместо решеток поставили деревянные стены. Внутри этих комнат было довольно уютно, даже ковры попадались. Коридоры освещались теплыми лампами, создавая иллюзию обжитого места. — Братья? Друзья? Любовники? Вместе будете? – приговаривал француз, указывая на одну из камер, превращенную в комнату. На двери висел чужой номер. Куда делся предыдущий жилец, никто спрашивать не стал. Спустившись еще на этаж, они наконец пришли в какой-то непонятный зал. Француз вырвал из рук Су-бона и Нам-гю их грязную, вонючую одежду и швырнул какой-то девице. От нее тоже воняло, будто месяцами не мылась. На ней была надета только юбка. Грудь нараспашку. Фигура у нее была ничего, но даже циничного Су-бона, что на него совсем не похоже, это зрелище не впечатлило. Он сразу смекнул: девица — рабыня. Сгорбившись, что-то недовольно бормоча себе под нос, она юркнула в боковой проход, откуда доносился плеск воды – видать, прачкой у них тут служит. Француз как-то странно облизался и двинулся следом. Су-бон хмыкнул, пожал плечами и поплел к камере, которая, похоже, теперь была в их полном распоряжении. Миновав коридор, они оказались там. Брюнет, до этого тихонько плевшийся позади, вдруг юркнул вперед Су-бона. Камера оказалась на удивление уютной и чистой. Шкаф, небольшой круглый столик… Дальше виднелся еще один проход, задернутый шторкой, а там – небольшая двуспальная кровать и полочки над ней. Да уж, тюремные камеры изменились до неузнаваемости. На столике горел ночник, наполняя комнату теплым, мягким светом.