Дуэт каннибалов

Су-бон фыркнул, окинув взглядом комнату. Довольно уютно и чисто, хоть и не хай-тек ни разу. Он рухнул на кровать (на этот раз выдержала, не развалилась), уставился на стену напротив. Там красовалась надпись на китайском, написанная чем-то бурым: «Ешь, молись, трахай». Пародия на Гильберт, что ли? Впрочем, для этого места вполне уместно. Брюнет тем временем копался в шкафу. Выудил со дна три одинаковых черных футболки, на вид вполне свежие, драную кофту, видавшую виды, шорты, пару сломанных ножей и один целёхонький нож-бабочку. Нам-гю хмыкнул, хотел было сунуть его в карман, но облом – он же в одних семейниках. Су-бон, в боксерах, принял шорты, скривился как-то странно, но натянул. Нам-гю (с чего вдруг такая забота?) кинул их ему. Сам же напялил футболку, вроде бы чистую, как ему показалось. — Думаю, Роберт подтянется, как разберется с этой… прачкой своей. — А она ничего такая, да? — прищурился Су-бон с хитрым огоньком в глазах. — Ничего? Понравилась тебе, что ли? Буфера её, да? — Да я шучу, чего ты. Нам-гю закатил глаза, а Су-бон, когда брюнет подошел ближе к кровати, потянулся к его бедрам, притянул к себе так, чтобы тот стоял между его ног, и посмотрел снизу вверх с каким-то щенячьим обожанием. Нам-гю задумался, поджав нижнюю губу, а затем взгляд его мгновенно изменился – стал хищным, прищуренным, как у кошки, завидевшей мышь. Движение вышло резким, но контролируемым: пальцы обхватили подбородок Су-бона, заставляя его податься назад. Нам-гю слегка наклонился, и кончик его языка неторопливо скользнул наружу. Тягучая, почти невесомая ниточка слюны потянулась с языка, медленно приближаясь ко рту Су-бона. Капля сорвалась и упала прямо на его чуть приоткрытые губы. Удивление короткой вспышкой отразилось в глазах Су-бона, но быстро сменилось чем-то вроде заинтересованности, даже вызова. Он еще шире открыл рот, приглашая к большему, и подмигнул. Принялся поглаживать поясницу Нам-гю. Идиллию прервала прачка, возникшая за спиной в своём экстравагантном наряде: обнажённая грудь и чёрная, явно тесная кожаная юбчонка, которая поблескивала при свете ночника. — Зайдите в комнату с синим пятном, — тихо проговорила она и с раздражением швырнула им мокрую одежду. Нам-гю от злости сжал кулаки и резко обернулся, а Су-бон лишь присвистнул и подмигнул ей. Девушка, сдерживая гримасу отвращения, поспешила уйти, а Су-бон смотрел ей вслед, закусив губу. Что это было? Он пытался показать себя Нам-гю или это просто озабоченность? Что бы это ни было, Нам-гю уже закипал от ярости. — Комната с синим пятном? Су-бон задумался, и глаз его слегка скосил, как бывало всякий раз, когда он напрягал извилины. Нам-гю едва заметно улыбнулся — эта его особенность всегда казалась ему забавной. — Вроде, та, где мы Роберта видели. На её полудохлой двери синее пятно такое… — А, да, точно, — Су-бон зевнул, потянулся и поднялся с кровати. Рядом с их камерой, справа, было ещё шесть таких же. Непонятно, все ли заняты, но, скорее всего, да. Не зря же их в одну ютиться согнали. Напротив — тоже семь камер, но три с решётками, а остальные вообще нараспашку. Налево если свернуть — там три ступеньки вниз и просторное подземелье, бетонные стены да потолок. Одеял нет — нижний этаж, он под землей. Есть ещё пару тёмных, таинственных даже проемов и тот самый проход со шторкой, где прачка, кажется, отсиживается. Направо от их комнаты — ещё один проход, а за ним длинный коридор. Там тоже камеры и пара каких-то странных комнатух, но это потом. Дальше — лестница наверх, где коридоры поуже и стены войлоком обиты. Там же самопальный бар и комната Роберта, который у них сейчас вроде как феодал. Су-бон, поднявшись, двинулся к выходу. Вышел, было уже направо собрался, да почувствовал, как Нам-гю за локоть его держит. — Иди без меня, мне отлучиться надо, лады? — буркнул Нам-гю. — Чё? Куда? C'mon. — Посрать схожу. Су-бон повёл бровью, пожал плечами и поплелся туда один. Нам-гю, прикинувшись знатоком местности, свернул налево, якобы в поисках туалета. За углом он замер на пару секунд, выжидая, а затем украдкой выглянул из-за стены, провожая взглядом удаляющегося Су-бона. И тут же двинулся в сторону прохода, прикрытого шторкой. В голове, как назойливый пульс, билась мантра: «Чужое мясо не трогать – ни жрать, ни трахать, ни валить без спроса» Но он продолжал идти вперед. К тому же, нет же у этой девки бирки на шее. Нет ведь? Шторка была грязной, полупрозрачной, как засаленное стекло. От нее пахло сыростью и стиральным порошком. Нам-гю замер, прислушиваясь. Ни звука. Он медленно отодвинул ткань, заглядывая внутрь. Комната оказалась крохотной, освещенной тусклой лампочкой под потолком. В углу стоял тазик, заваленный тряпками и вещами, рядом с которым лежала стиральная доска. На веревке поперек комнаты висело мокрое белье. Девушка сидела на полу, обхватив колени руками. Юбка плотная и закрывала всё ниже бёдер, иначе ввиду её позы было б видно все, что ниже пояса. На вид ей было около двадцати лет. На голове у неё был прилизанный пучок. Она подняла взгляд, полный обречённости, и посмотрела на Нам-гю. Тот невесело хмыкнул и подошёл ближе. Теперь он мог разглядеть татуировку на её ключицах — «dirty whore is waiting for you». Она была небольшой и написана расписанным почерком. Девушка медленно распрямила ноги, прислонилась к стене и посмотрела наверх, не в глаза, а куда-то в лицо Нам-гю. Нам-гю со всей дури пнул её в живот. Она лишь слабо дернулась, даже не пискнула. Эта покорность вызывала тошнотворную жалость и бесила. Схватив её за волосы, поднимая на ноги, прорычал: — Вставай, тварь! И тут же принялся душить, шипя прямо в лицо: — Шлюха, да я тебе одолжение делаю! Она пыталась отбиться, но он вдруг резко схватил её за подбородок, впился пальцами и одним рывком сломал шею. Тело обмякло, осело на колени, а потом безвольной куклой сползло по стене на пол, на бок. Нам-гю с наслаждением надавил ногой на её живот, перевернув тело с бока на спину. Почувствовал, как что-то хрустнуло внутри. Оглянулся по сторонам, убедился, что никого нет, и без колебаний встал на неё обеими ногами. Начал прыгать, ощущая под тонкой кожей, как ломаются ребра, как внутренности превращаются в кровавое месиво. Комнату наполнил хруст костей, его злобное пыхтение и последние, хриплые выдохи, вырывающиеся из раздавленных легких. Он грубо нагнулся, вцепился в её ногу и поволок за собой в их убогую камеру. Голова девушки глухо стучала о каждую ступеньку, а волосы цеплялись за щербатые края, рассыпаясь по лестнице. Аккуратный пучок растрепался, превратившись в жалкое подобие гнезда, вырванные пряди остались темными мазками на фоне бетона. Нам-гю, втащив тело в камеру, не церемонясь, пронес его за занавеску в комнату и швырнул на кровать. Он схватил нож-бабочку со стола, ощущая холод металла в ладони. Поднял его над распростертым телом, и взгляд, полный какой-то змеиной ненависти и больной ревности, задержался на лезвии. Без раздумий, со злобным рыком, он обрушил нож на живот. Хлынула густая, темная кровь, обжигая руки. Он принялся яростно кромсать плоть, оставляя рваные, кровоточащие раны. С каким-то маниакальным остервенением он рвал кожу, рука дергалась, нанося все новые и новые, близкие друг к другу порезы, которые, накладываясь друг на друга, образовывали красную, едва различимую сетку, превращая живот в кровавое месиво. Бросив нож, он грубо раздвинул края распоротой раны пальцами, сжав скользкую от крови плоть. И тут же замер, как очнулся. Кровь с живота мерзкими каплями падала прямо на белоснежное покрывало. Его лицо исказилось. — Блин… Он, чертыхнувшись, поволок тело на пол, оставляя за собой багровый след. Взгляд упал на её грудь, вызывая новую волну ярости. Матерясь, принялся остервенело отрезать обе груди, а в голове пульсировал похотливый взгляд Су-бона. Нож вяз в плоти, скользил по костям, издавая смачный хруст. Устав от этой возни, Нам-гю со звериным рыком вцепился пальцами в края ран, сжимая их с такой силой, что они соскальзывали, а плоть начала рваться. С диким усилием он оторвал груди, обнажая окровавленные ребра. Кожа лопнула и отслоилась с влажным звуком, а брюнет, подняв окровавленные трофеи к лицу, увидел, как на полу образовалась огромная, зловонная лужа крови. Посмотрел на куски мяса. Округлые, усыпанные пупырышками, как застывшими мурашками, налитые кровью. Соски – притемнённые угольки, окруженные зловещими синими кляксами. Зарычав от непонятной злобы и отвращения, парень внезапно впился зубами в один из кусков, пытаясь откусить его, чувствуя, как солоноватая кровь наполняет рот, а твердая плоть застревает между зубами.

***

Су-бон влетел в комнату, что-то щебеча, но запнулся, увидев Нам-гю. Тот сидел на кровати, с каким-то наслаждением обгладывая чьи-то отрубленные сиськи, и пачкал пол алым, стараясь не пачкать себя самого. Как пойманный с поличным котенок, замер. — Нам-гю, ты уже успел проголодаться? — процедил Су-бон, удивленно вскинув бровь, но тут до него дошло – эта скотина нарушила правило. Лицо его мгновенно окаменело. – Fuck, ты че творишь?! Нас же прикончат, либо выставят отсюда нахер. Он нервно оглянулся, выискивая взглядом кровавые следы, ведущие к их камере. Вроде чисто. Нам-гю уже лихорадочно скручивал тело в простыню, сорванную с кровати, туда же, ей в дыру в животе, вложил её сиськи. Сначала той же простыней он попытался оттереть кровь. Су-бон, подскочив, помог запихнуть труп в шкаф, сквозь тонкую ткань чувствуя под руками тепло распоротого живота и вываливающиеся внутренности. Прижавшись к двери, чтобы получше закрыть её, он услышал, как рухнули нижние полки. Звук приближающихся шагов заставил обоих замереть. Су-бон скрестил руки на груди, прислонившись спиной к шкафу, а Нам-гю тут же сделал вид, что увлеченно изучает какие-то каракули на стене. В дверях внезапно возник Лиам. — Эй, котенок двести тридцать, ты этому своему уже сказал? Тебе же сказали? — Да… да, я ему сказал. Голландец окинул взглядом комнату, заглянул в проем. Шторка была распахнута. Крови на одеяле видно не было – Нам-гю предусмотрительно загнул его. Пол хоть и оттереть до конца не удалось, и он отливал рыжим, в полумраке это не бросалось в глаза. Лиама насторожил лишь запах. — Что это у вас тут железом воняет? — А, это… — Нам-гю тихо хмыкнул, размазал под носом кровь девушки и заявил, — Да мы тут, вот, подрались немного. — Надо же. Подрались, говоришь? — Лиам бросил на них недоверчивый взгляд, но допрашивать не стал и молча удалился. Нам-гю выдохнул и рухнул на кровать, а Су-бон уставился на него с нескрываемым укором. — Ну и на хрена? Брюнет ничего не ответил. Выскользнул из камеры, подошел к лестнице и нагнулся, поднимая что-то с пола. Су-бон, последовав за ним, увидел, как Нам-гю крутит в ладонях ком чьих-то волос. — Серьезно, ты отрезал ей грудь… Зачем? — Чтоб ты больше не пялился. И не расслаблялся. Су-бон лишь хмыкнул и покачал головой. Глухой удар сотряс их камеру, что-то рухнуло на пол. Заскрипела дверь. — Чего сказать-то должен был? — Нам-гю, слегка покачиваясь, вплыл обратно в камеру. Танос устало вздохнул, не отрывая взгляда от него. — Задание. Ночью с Банда-валом куда-то пойдем. В три часа ночи надо в баре быть. Брюнет криво усмехнулся, разглядывая труп, вывалившийся из шкафа. — Жрать охота. Тут вообще кормят? — спросил брюнет, надеясь, что Су-бон хоть немного здесь освоился. — Ага, кормят. И человечинкой тоже. Придурок, только дел наворотил. Брюнет опустил взгляд. Хотелось сказать, что все из-за ревности, но он и сам себе в этом не признавался. Су-бон стоит того? А впрочем… почему нет? Брюнет прислонился спиной к стене, виновато потупившись. Су-бон вплотную подошел и медленно приподнял его за подбородок. — Какой же ты плохой. Не слушаешься. — Кого я не слушаюсь? Тебя, что ли? — презрительно процедил Нам-гю. — Я про главных котят, stupid. Неожиданно для всех Нам-гю залился краской, поняв, что подумал не о том. Су-бон как-то умилительно улыбнулся. — А ты, оказывается, как я заметил, легко смущаешься, — прошептал Су-бон, наклоняясь ближе. — Я думал, ты у нас самый крутой. Нам-гю попытался вырваться из его захвата, но Су-бон держал крепко. Он чувствовал его тепло, его запах, и где-то в глубине души ему это нравилось. Нам-гю юркнул под руку Су-бона: — Труп надо убрать. И простыни застирать. — А давай его на кухне приготовим? — Су-бон помог поднять тело, а Нам-гю с подозрением покосился на него: — На кухне? В смысле? — Ну, тут рядом кухня. На этом же этаже. Они поволокли труп по коридору, краем глаза проверяя, чтобы не было свидетелей. За следующим поворотом обнаружился еще один коридор, забитый похожими камерами. Проходя мимо одной, Су-бон остановился и кивнул в сторону двери: — Заглянем? Там всякое интересное валяется. Нам-гю пожал плечами, и они осторожно опустили тело на пол. Убедившись, что коридор пуст, они нырнули внутрь. Комната оказалась пыточной. В центре возвышался ржавый железный конь – садистское седло, на которое сажали провинившихся. Обычно на ноги жертве вешали груз, чтоб давление на промежность было сильнее. Рядом валялся стул с шипами и потемневший от времени столб, к которому крепили руки и голову. Стены украшали зловещие приспособления, но больше всего выделялись страшные маски позора. Эти маски, с острыми металлическими кляпами, лишали жертву дара речи, жестоко калеча язык и губы при каждой попытке высказаться. Все это выглядело так, будто комнату просто забыли прибрать после закрытия средневековой тюрьмы. Су-бон хмыкнул, заметив странное приспособление – железную грушу, раскрывающуюся винтом. У неё было четыре лепестка. — Эй, Нам-су, знаешь, что это за хрень? — Не-а. Что за извращенская штуковина? — Это «груша страданий». Раньше ее пихали в задницы шлюхам и таким гомикам, как ты. — Это я-то гомик? Ты вообще охуел? Сам-то чем лучше? — поморщился Нам-гю. — Ну, я-то свою задницу не подставлял. Нам-гю вяло улыбнулся и покачал головой: — Если ты не собираешься испытать эту хрень на мне прямо сейчас, то пошли уже. Ты обещал показать кухню. Они волоком потащили тело дальше по коридору. Нам-гю, тяжело дыша, бормотал что-то про то, что Су-бон слишком много выпендривается. Тот в ответ лишь фыркал, ускоряя шаг. Наконец, они добрались до двери с облупившейся табличкой «Кухня». Запах внутри был странной смесью хлорки и чего-то протухшего.

***

Кухня оказалась небольшой и захламленной. Посреди комнаты стоял грязный стол, уставленный прогорклым барахлом. В углу, возле разбитой раковины, валялись крысиные экскременты. Они завалили труп на стол, смахнув на пол вещи. Развернули его. Убрали простыни. Труп был без грудей, живот распорот. Края раны неровные, багрово-синюшные. Внутри виднелись скрученные петли кишок, лоснящиеся от влаги и тусклого, жёлтого света кухни, которые наполовину были прикрыты грудями, лежащими в животе. Запах стоял тяжелый, сладковато-гнилостный. Те две мухи, которые до этого бились об лампу, облепили липкие от крови участки кожи, жужжа и копошась. Лицо было бледным, землистым, с запавшими щеками и синими кругами под глазами. Губы потрескались и обветрились, как старая кожа. Волосы грязные, слипшиеся в пряди от крови и пота. На шее виднелись темные полосы – следы пальцев Нам-гю. На столе, у раковины, лежал увесистый тесак с костяной рукоятью, лезвие было наточено до бритвенной остроты. Нам-гю взял труп за волосы, оттягивая голову назад, обнажая шею. Кожа натянулась, как барабан. Второй поднял оружие. В воздухе просвистел металл. Первый удар пришелся по позвонкам. Хруст костей, брызги крови – темно-красная жидкость, пахнущая смертью. Брюнет удержал голову, дернувшись от силы удара. Су-бон ударил снова, теперь прицеливаясь точнее, к основанию черепа. Мясо и связки разорвались. Голова держалась на тонкой полоске кожи и сухожилий. Он отложил тесак и взял грязный нож со стола рядом, тонкий, острый. Провел им по этой полоске, завершая дело. Голова отделилась от тела, упав на пол с глухим стуком. Глаза уставились в потолок, пустые и безжизненные. Нам-гю хмыкнул, поднял голову в руки и повертел её. Кровь сочилась, но уже не так сильно, как при жизни. Су-бон решил отделить конечности. Потянув за руку, он ощутил противное сопротивление суставов. Крепко держась за предплечье, он резким движением вогнал нож в плечевой сустав. Хруст костей и брызги крови – звук знакомый, почти привычный. Нам-гю, тем временем, сосредоточился на ногах, взяв тот же тесак. Он, кряхтя, попытался отделить первую ногу. Тесак застрял в кости. Он нахмурился, приложил больше силы и, наконец, со странным хрустом, отрубил ногу. Вторая нога далась ему легче. Он отбросил ее к первой. Неожиданно в дверях кухни возник силуэт. Один из котят. Замер на пороге, созерцая натюрморт: Су-бон и Нам-гю склонились над общим, заляпанным столом, разделывая тушку, а на полу покоилась чья-то голова. Лица не разглядеть – отвернулась. Котенок пожал плечами, узрев обыденность, и, проскользнув внутрь, направился к холодильнику. Достал бутылку молока, жадно припал к горлышку. Сделав пару глотков, хмыкнул, поймав на себе взгляды застывших парней: — Изжога, — буркнул он и, не дожидаясь ответа, скрылся за дверью. Ребята переглянулись и вернулись к прерванному занятию. Нам-гю раздвинул края раны на торсе и извлек печень, селезенку, затем, немного повозившись, вытянул петли кишок, постаравшись сохранить их изначальный порядок, не разворачивая клубок. Аккуратно разложил органы на столе, сиськи, конечности – рядом. — И чего готовим? Су-бон заглянул в холодильник. Скудно. Но, к удивлению, нашлось немного овощей. — Хм…Суп. Су-бон решительно открыл верхний шкафчик над обшарпанной столешницей. Нам-гю, подтолкнул табуретку и помог тем самым ему достать оттуда огромную, видавшую виды кастрюлю. Су-бон поставил её в раковину и наполнил водой. Струя была слабая, но зато чистая. Тем временем, он уже орудовал ножом, шинкуя лук на той навечно грязной столешнице. Едкий луковый запах щипал глаза и он постоянно жмурился. Следом, с глухим стуком, под ударом ножа расплющились зубчики чеснока, щедро сдабривая кухонный воздух аппетитным ароматом. Су-бон взялся за мясо, срезая сочные куски с бедра трупа. Волокна подаются с тихим, почти эротическим шелестом. Жир приятно похрустывает, когда лезвие проходит сквозь его слои. Нам-гю, крутился под ногами, пытаясь выхватить кусочек работы, но в ответ получал лишь недовольное ворчание Су-бона, обвинявшего его в неуклюжести. Разозлившись, Нам-гю запрыгнул на столешницу и, свесив ноги, наблюдал за колдующим у плиты Таносом. Аккуратно нарезанные кубики мяса плюхнулись в кипящую воду. Бульон тут же помутнел и покраснел, наполнив кухню насыщенным мясным, но больше кровавым ароматом. Нам-гю, вооружившись шумовкой, принялся тщательно снимать пену, а затем начал рыться в забитом всякой всячиной шкафчике, выуживая баночки с куркумой, кориандром и бадьяном. Специй здесь было хоть отбавляй, а вот нормальной еды мало, даже лапши нет, что странно. Зато, по крайней мере, с овощами проблем не было. Щедрой рукой Нам-гю высыпал ароматную смесь в кастрюлю. Су-бон добавил соль, стараясь не переборщить. Пока бульон неспешно кипел, ребята взялись за овощи. Картошку, найденную в пыльном мешке в нижнем ящике, по соседству с мусорным ведром, порезали неровными кубиками. Капусты, к сожалению, не нашлось. Нам-гю подкрался к Су-бону со спины и несмело положил ладонь на его пах. Приподнявшись на цыпочках, он тихонько хмыкнул и оставил легкий чмок на его шее. Су-бон едва заметно улыбнулся, молниеносно развернулся и крепко обхватил Нам-гю за талию... Спустя пару часов, когда мясо стало мягким и нежным, почти распадаясь на волокна, в кастрюлю отправилась картошка. Варили до готовности, время от времени помешивая. В финале – щедрая горсть свежей зелени, петрушки с укропом. Видимо, в этом притоне к зелени относились без особого энтузиазма, иначе нечем объяснить её избыток в нижнем ящике холодильника. Остатки мяса Нам-гю упаковал в чёрные пакеты, найденные в ящике под столешницей. — Куда мясо денем? — Хм… Да в морозилку закинем, и делов, никто и не догадается, что ее нельзя было мочить, – протянул Нам-гю, задумчиво покручивая ложку, – А голову себе оставим, как трофей. Су-бон пожал плечами, мол, делай что хочешь, и продолжил уплетать свою порцию. Во время еды ступня Нам-гю незаметно скользнула по его ноге, крадучись вверх, к самому паху. Хитро прищурившись с набитым ртом, он слегка надавил. Су-бон едва заметно улыбнулся своим мыслям, делая вид, будто ничего не произошло, и невозмутимо продолжил есть. После ужина посуду оставили отмокать в раковине, а кастрюлю с супом так и бросили на плите. Прихватив голову, они вернулись в камеру. Кровавые простыни остались на полу под столом, забытые. Нам-гю незаметно усмехнулся, узнавая что-то до боли знакомое. Общага, один в один. В камере он закинул голову в шкаф, а сам рухнул на кровать. Су-бон вошел следом, бросил взгляд на часы: до бара еще целый час. Вздохнув, он принялся шарить в ящиках. Открыл тумбочку круглого столика. Бумажки какие-то, линейка, карандаш, еще один нож и железная баночка с вазелином. Фыркнув, он выудил ее наружу: — Слышь, у тебя там это… жопа не болит? — Ага. Болит, — отозвался Нам-гю, развалившись на кровати, закинув руки за голову. — Смотри, вазелин. Могу ебать тебя гладко. — Да пошел ты. Больше не дамся. — А что, не понравилось? Ты так дрожал, явно не от страданий. Нам-гю молчал. В дверях снова возник Роберт, на его лице раздражение. — Короче, насчет Банда-вала… Роберт замер. Из шкафа предательски вывалилась голова прачки. Он подошел, руки его задрожали, когда он поднял ее. Нам-гю подскочил на кровати, нервно приглаживая волосы. Су-бон тоже напрягся. — Какого… Что случилось с моей любимой кошечкой… — Роберт не договорил, швырнул голову на пол и, как дикий зверь, набросился на Нам-гю. Вцепился в его волосы, рывком поднял с кровати и пригвоздил к стене. — Ах ты, мелкий ублюдок! Удар пришелся точно в нос. Су-бон, взметнувшись вихрем, попытался оттащить разъяренного француза от Нам-гю. — Полегче! Да погоди ты! Роберт резко развернулся, отшвырнул Су-бона к стене и, надвигаясь, процедил: — Кого из вас прикончить, а кого на хуй выкинуть отсюда? — Друг, остынь… — в голосе Су-бона промелькнула виноватая нотка, отчего Нам-гю слегка опешил. — Мы… Мы найдем новую! Найдем, клянусь, в сто раз лучше этой! Правда! — Найдете?! — Да я-то тут вообще причем! Это он! Ну… То есть… Роберт сжал пальцы на его шее. Су-бон резко вывернулся и выпалил: — Так, ладно, решено! Мы найдем лучше нее! Две! Сразу двух! И красивых! — Если завтра здесь не будет двух красивых котят, я клянусь, я… — Будет! Все будет! А этого я накажу, как следует! — Этого? Ты чё, ахуел? — взвился Нам-гю. — С какого хуя мы вообще что-то должны? На ней бирка была, что ли? Пошел ты на хуй! Су-бон изумленно уставился на него, укоризненно покачав головой. Затем перевел взгляд на Роберта, который, казалось, снова начинал закипать. Су-бон тут же перебил его, с притворной виноватостью пролепетав: — Ты уж прости моего друга, он больше лишнего слова не пикнет. К тому же, мы еще и суп сварили… Это как часть компенсации… — Если эта брюнетка еще хоть слово мне поперек скажет, я вас обоих сожру! Отрежу ваши члены и запихаю их вам в глотки! — прорычал Роберт, прежде чем выйти из камеры. Нам-гю уже открыл рот, чтобы огрызнуться, но Су-бон заткнул его ладонью. По какой-то непонятной причине француз бесил Нам-гю даже сильнее, чем Су-бон. Эта «брюнетка», да и то, что его так трогает эта прачка. Не заметив, как Су-бон юркнул следом за Робертом, Нам-гю злобно плюхнулся на кровать, стиснув зубы, провел ладонью по волосам, понимая, что, по сути, сам во всем виноват.

***

Нам-гю не заметил и то, как вернулся Су-бон. В руках у того была какая-то диковинная штуковина. Недовольное выражение лица как рукой сняло, теперь на его губах играла самодовольная ухмылка. Видимо, пронесло, и он, как обычно, забил. Навис над брюнетом и с притворной укоризной протянул: — Ну и зачем эти грязные словечки? Bad boy. Нам-гю вскинул голову, злобно сверкнув глазами на Су-бона: — Ты чё несëшь? Да Роберт этот меня реально заебал, он… Су-бон заткнул его, приложив палец к губам: — Эй, я же обещал, ни слова о против него. В следующую секунду из-за спины возникла зловещая конструкция из металла – маска позора. Нам-гю замер. Су-бон неспешно надвинул её на лицо брюнета, до щелчка зафиксировав на затылке. Отступив на шаг, полюбовался своим творением. Нам-гю тут же попытался что-то сказать, пошевелить языком, но любое движение отзывалось острой болью, ведь на лицевой части находился острый железный кляп. Он потянулся к маске, но Су-бон перехватил его руки: — Вот так намного лучше, когда ты держишь свои ругательства при себе. Правда? — Су-бон наклонился ближе, его дыхание коснулось щеки Нам-гю. Вкрадчивый шепот прозвучал зловеще, — Помнишь, я говорил, у каждого действия есть последствия? Your talkativeness was bound to get you into trouble sooner or later. Нам-гю хотел сжимать зубы от ярости, но даже это причинило бы адскую боль. Больше всего выводило из себя то, что сам Нам-гю не был болтливым, да и дело вовсе не в болтливости. Что, Су-бон снова тащится от своей власти? Это бесило до дрожи в коленях. Вдруг рэпер погладил его по голове, будто дрессируя: — Раздевайся, puppy. Нам-гю сжал руки на коленях, но не от страха, злости и отвращения, а от странного, необъяснимого возбуждения.