Шрамы

Зольце приложила химическую ключ-карту к чувствительному месту — нервному сплетению. Повинуясь возникшему импульсу, мышцы-створки двери с чавканьем разъехались в стороны. Мешкать было нельзя — расслаблялись и закрывались они уже секунд через пять. Коридор был ярко освещён, должно быть, Кувейнэ заранее поснимал колпаки со светильников-гнилушек, чтобы Зольце случайно ни обо что не споткнулась впотьмах. Сильтерэ вернулась, когда они с Кувейнэ ужинали. Разулась в прихожей и прошмыгнула в комнату. — Даже не зашла поздороваться, — констатировал Кувейнэ. — До сих пор сердится. А может, пьяная, — предположила Зольце. — Ну что ты так сразу. А вдруг с ней в университете что-то случилось? Всё-таки первый курс, вчерашние школьницы, в башке ветер, зато злости много, а она полукровка... — Пойду поговорю с ней. Зольце остановилась рядом с входом в комнату Сильтерэ, легонько поскребла пальцами нервный узел — чтобы открыть двери внутри квартиры, специальная карта не требовалась. Дверь не открылась. — Сильти, ты тут? Всё в порядке? Тишина. — Открой дверь. Давай поговорим как взрослые люди. Я не собираюсь ставить тебя в угол или читать нотации. Ты, пожалуйста, тоже не дури. Ничего. Она постояла немного, прислушиваясь. Даже если бы Сильтерэ открыла — что ей говорить? …что я вижу, как ты мечешься, как тебе больно, но твои терзания меня ни капли не трогают. …что я никогда, никогда не любила тебя по-настоящему и испытывала нечто, напоминающее материнскую нежность, лишь когда напивалась до беспамятства, а с тех пор, как бросила — не чувствую уже ничего. …что ты не была мне нужна, ты родилась не из любви, а в качестве извращённой пытки, чтобы напоминать мне каждый божий день до конца жизни, через что я прошла. …что я раскаиваюсь в том, что не послушалась матери и не отдала тебя в приют или не удавила, потому что мне так и не удалось примириться с тем, что у меня есть ты. И сколько бы лет ни прошло — без малого девятнадцать! — сколько бы я ни пыталась быть любящей и терпеливой матерью, единственные слова, которые приходят мне на ум, — это… ...лучше б ты никогда не появлялась на свет. Утром Сильтерэ, хмурая и как будто не выспавшаяся, всё-таки пришла к завтраку. Перегаром от неё не тянуло. Зольце коротко пожелала доброго утра и села во главе стола. Кувейнэ поставил перед Зольце тарелку с едой, сам повязал ей салфетку, подал приборы, удостоверился, что ей больше ничего не нужно, и только потом наложил себе. Сильтерэ непонимающе уставилась на пустое место перед собой. Не нашла ничего лучше, чем спросить: — А где моя порция? Зольце невозмутимо продолжила есть. — Изволь, дорогая, — с елейной ухмылочкой сказал Кувейнэ. — Не ты ли давеча говорила, что презираешь наши традиции? Если тебе так мила жизнь мужерабки — обслуживай себя сама. Она резко стиснула губы, покраснела, вскочила, чуть не опрокинув стул, и вылетела из столовой, как пробка из винной бутылки. Напускная улыбка слетела с лица Кувейнэ. Он горько скривился, как будто пытался подавить подступающие рыдания. — Жёстко, — сказала Зольце вполголоса. — Но она заслужила. Обидела тебя зазря. — И что с ней прикажешь делать? — всхлипнул он. — Убежала! Даже не подумала извиниться! Ну же, Зоц, поговори с ней как мать, как женщина… Покончив с едой, Зольце глянула на часы — времени было достаточно, — и направилась на кухню. Сильтерэ вывалила на кухонные тумбы буханку хлеба, неумело нарезала её на куски и теперь намазывала на них паштет и запихивала в рот. В глазах её стояли слёзы. Зольце с минуту постояла в молчании в дверном проёме и пошла собираться на работу. *** Снег валил с самого утра, так что дворничихи не успевали убирать сугробы, чтобы машины скорой помощи могли проехать к детской больнице. Снежинки проседью оседали в волосах Зольце; она отступила назад, под навес, чтобы ветер с липкими комьями не затушил сигарету. Прищурилась — взгляд выхватил среди белизны тёмную фигуру. Орк-хьяри Асхафат, статный, по росту и силе не уступающий женщинам-сидхам, издали помахал Зольцей рукой в варежке. — На ловца и зверь бежит. Привет, Зольце Тефреляник, — жизнерадостно выпалил он, легко поднимаясь по скользким ступеням. — А я у вас тут немного заблудился. — Да, у нас тут лабиринт, — Зольце затушила сигарету. — Спасибо, что пришёл. Ещё и в такую погоду. — Не за что. Погодка чудная. У тебя не будет из-за этого проблем? Твоя персона и так многовато внимания привлекает в последнее время, как я слышал… — Нет, я говорила с заведующей. Всё улажено. Скоро Асхафат, в шапочке, бахилах и белом халате поверх морхенского мужского платья, прошёл в операционную. Прия в ужасе подскочила со стула, на котором сидела, и затравленно попятилась. — Не бойся, — успокаивающе сказала Зольце по-морхенски, выходя наперёд. — Это доктор Ракоби, он другой веры и не из вашей общины. Он ничего не скажет твоей семье. Прия не шелохнулась. — Пожалуйста, не волнуйся, — мягко произнёс Асхафат на хьяри. Его весёлость уступила место собранности. — Я здесь как врач-профессионал, чтобы помочь тебе. Разреши мне тебя осмотреть. В этом нет ничего постыдного. — Она не понимает хьяри. Со мной говорила на сардури. — Сардури-то я и не знаю, — цокнул языком Асхафат. — Если что, я переведу. — Дожили! Орки друг друга понять не могут — зовут сидху в переводчицы. Ладно... — Асхафат заговорил по-морхенски, чётко проговаривая каждое слово: — Тебя зовут Прия, верно? Ты понимаешь, что я говорю? Прия, залившись краской, опустила глаза и тихо сказала: — Да. И начала раздеваться. — Подожди, сначала скажи... — начал Асхафат и вдруг осёкся. — Гм, Прия, а какой у тебя срок? — Н-не знаю, — пробормотала она, спешно натягивая одежду обратно. — А какой должен быть? — Ну, как долго ты беременна? Прия запнулась, что-то подсчитывая. — Живот... стал большим... месяц-два назад. — Так один или два месяца? — Два. Асхафат порасспрашивал её ещё немного о том, когда она забеременела и как протекала беременность, иногда прося Зольце что-то перевести, пропальпировал живот, потом обратился к Зольце: — Надо поговорить. Они вышли в коридор. — Что-то не так? — забеспокоилась Зольце. — В общем, да. Девочка глубоко беременна, — пустился в объяснения Асхафат. — Навскидку двадцать седьмая — двадцать восьмая акушерская неделя, чтобы сказать точнее, нужны дополнительные исследования. Понимаешь, на этом сроке плод уже жизнеспособен вне организма матери. Я не могу сделать ей аборт — только вызвать искусственные роды. Тогда плод придется умертвить. Зольце, размышляя, переступила с ноги на ногу. — Насчёт исследований ничего не могу обещать, они дорого стоят. И с обоснованием назначения и диагноза будет туго. — Это я возьму на себя. В больнице нашей общины есть необходимое оборудование. — То есть в принципе ты сможешь это сделать? — В Хьярисаттве за проведение такой процедуры и врача, и пациентку сажают в тюрьму. Здесь, впрочем, аборты для сидх легальны, а всё, что касается орочьей гинекологии, законами практически не регулируется. Так что если удастся уломать руководство нашей больницы — то да, смогу, — он помолчал. — Мне это не по душе, Зоц. — Хм... Говоришь, ребёнок уже жизнеспособен? Ему потребуется особый уход, если оставить его в живых? — Особый уход потребуется. Но плод сперва умерщвляют в утробе, после чего с помощью гормональных препаратов индуцируют роды. Как ты догадываешься, летальный исход для матери вполне вероятен. — Ну, а что делать? Не выгонять же девочку. Мало ли что в голову взбредёт, вдруг с собой что-то сделать попытается. — Поступим так, — сказал Асхафат. — Я предложу ей пожить в нашем приюте, чтобы она могла спокойно доносить и родить. Мы поможем ей с учёбой и трудоустройством. Если откажется — проведу аборт. Прия выслушала его, с безжизненным видом качнула головой. — Сколько времени уйдет на аборт? — Процедура займёт примерно два дня. Возможно, тебе придётся остаться в больнице ещё на какое-то время. — Не могу. Из дому на два дня. Мать... заметит. — К сожалению, быстрее не получится. Сами роды длятся довольно долго, и нам нужно будет тебя пронаблюдать хотя бы сутки на случай, если тебе станет хуже. Прия рывком поднялась с места и направилась к двери. — До свидания. — Постой, — Асхафат преградил ей дорогу. — Я сейчас дам тебе адрес приюта для неимущих орков. Если нужна будет помощь или решишься на аборт — приходи, я работаю там по выходным. Мы оказываем помощь всем нуждающимся. Метель давно прекратилась, и свежезатоптанный снег блестел в свете живых фонарей. Зольце закурила, предложила сигарету Асхафату. Он взял, поблагодарил кивком. — Ты не обязана это делать, — сказал негромко. — Что? — Помогать нам. — Я даже ничего не сделала. — Не скажи, — усмехнулся Асхафат. — Ты многих вылечила, многих направляла ко мне. И это помимо… основной деятельности. Головой рискуешь. — Не могу иначе. — Странно, — заметил он. — Мне почему-то казалось, что ты должна по меньшей мере ненавидеть орков. Зольце глубоко, медленно, с наслаждением затянулась. — Мне, — призналась она, — одно время тоже так казалось.