Lust for Chaos

      Персефона стояла перед зеркалом, завороженно разглядывая свое свадебное платье. Геката и впрямь сотворила чудо. Платье, сотканное, казалось, из самого лунного света, струилось мягкими складками, обнимая фигуру, но, в то же время, не сковывая движений. Тончайший шелк цвета слоновой кости словно бы светился изнутри, а по подолу мягко мерцали вышитые серебряными нитями гранатовые зерна и маленькие маки. Лиф, расшитый жемчугом и кристаллами, деликатно подчеркивал линию плеч, а длинные, полупрозрачные рукава, казалось, сотканы из тумана. Голову венчала тонкая диадема, инкрустированная аметистами и лунным камнем, идеально дополняющая образ. Персефона чувствовала себя не просто невестой, а королевой весеннего сада, богиней, чья красота способна пробудить саму землю. В отражении она видела не прежнюю робкую девушку, а уверенную в себе, сильную и любящую женщину.       Она повернулась к Гекате, которая с гордостью наблюдала за ее реакцией, и голос ее дрогнул от волнения.       — Госпожа Ван Дерлин, это… это самое чудесное платье в моей жизни. Я даже не могла представить себе что–то настолько прекрасное. — Персефона подошла к Гекате и нежно коснулась ее руки. — Я не знаю, как выразить свою благодарность.       Улыбка коснулась губ Гекаты, делая ее лицо мягче и приветливее.       — Геката, дорогая. Прошу, зови меня так. Думаю, мы уже достаточно знакомы, чтобы отбросить формальности. — Она взяла руку Персефоны в свою и сжала ее. — Для меня было честью создать это платье для тебя, Персефона. Ты заслуживаешь всего самого лучшего, и я надеюсь, что это платье станет символом твоей любви и счастья.       Геката окинула взглядом Персефону.       — Позволь дать небольшой совет. Не переживай о том, что думают другие. Будь собой и слушай свое сердце. И тогда ты всегда будешь счастлива.       Персефона улыбнулась и обняла Гекату.       — Спасибо тебе, Геката. Твои слова очень важны для меня. Я обещаю помнить о них. — Она отстранилась и еще раз взглянула на себя в зеркало. — Теперь я чувствую себя готовой. Готова к этому новому этапу в моей жизни. Готова стать женой Аиды.       В дверь покоев Персефоны легонько постучали.       «Наконец–то!» — облегченно подумала Персефона, немного волнуясь.       Дверь приоткрылась, и в комнату, переминаясь с ноги на ногу, заглянули Афина и Артемида. Персефона невольно улыбнулась, окидывая взглядом их своеобразные праздничные наряды. Геката явно постаралась. Афина, обычно облаченная в строгие наряды, была вынуждена надеть платье из бледно–голубой ткани, украшенное серебряной вышивкой – этакую урезанную версию греческой туники, едва прикрывавшей колени. Артемида, ярая охотница, традиционно предпочитавшая джинсы и удобную рубашку, томилась в коротком, но весьма пышном платье цвета зеленого мха, с нелепыми цветочными аппликациями.       «Геката, определенно, злодейка, — подумала Персефона с усмешкой. — Искусно умеет доставить неудовольствие».       Она вспомнила, как незадолго до этого Афина, примерив это злополучное платье, фыркнула и пробормотала:       «Я чувствую себя… как будто меня вырядили для утех Диониса. Не хватало только таблички с надписью «услуги прилагаются». И, конечно, Афродита тут как тут, я уверена, в этом вся ее затея». Персефона тогда едва сдержалась от смеха.       Диалог начала Артемида, чьи глаза расширились при виде Персефоны в свадебном платье.       — Куколка! Ты… ты словно сошла со страниц поэмы. Аида будет сражена наповал! — воскликнула она, хлопнув в ладоши.       Афина, оставаясь более сдержанной, склонила голову в знак уважения.       — Выглядишь безупречно, Персефона. Геката, как всегда, превзошла себя.       Персефона зарделась от похвал, но успела заметить, как Афина испепеляющим взглядом сверлит Артемиду, словно напоминая ей о недавнем инциденте с платьем.       — Спасибо, милые мои, — ответила Персефона, стараясь разрядить обстановку. — Я так рада, что вы здесь.       В этот момент дверь распахнулась, и в комнату, запыхавшись, влетела Алетейя, держа в руках злополучный пергамент.       — Персефона! Госпожа Геката! Простите, что врываюсь, но… — начала она, задыхаясь.       Геката, приподняв бровь, саркастично подметила:       — Алетейя, дорогая, я вижу, невеста пользуется бешеной популярностью. Кажется, нам скоро придется расширять покои. И без того тут стало тесновато. Не находишь?       Алетейя, проигнорировав колкость Гекаты, выпалила:       — Деметра…       Геката нахмурилась, ее глаза сверкнули недобрым огнем.       — Деметра что? Отказалась прислать свадебный подарок? Решила устроить забастовку урожая в самый неподходящий момент? Говори, Алетейя, не тяни!       Алетейя, все еще задыхаясь, прошептала:       — Она… она здесь. И желает видеть Персефону. — Она перевела взгляд на дверь и едва заметно кивнула в ее сторону.       В комнате повисла напряженная тишина. Афина и Артемида обменялись тревожными взглядами. Слова Алетейи подействовали как удар грома среди ясного неба. Деметра, ярая противница брака дочери с богиней мертвых, собственной персоной прибыла на свадьбу? Не предвещало ничего хорошего. Персефона почувствовала, как сердце сжалось от тревоги. Неужели мать решила сорвать церемонию?       Геката первой вышла из оцепенения. В ее голосе звучала сталь, когда она повернулась к Персефоне.       — Одно твое слово, и я выпровожу ее отсюда. Независимо от статуса богини плодородия.       Персефона на мгновение задумалась. Знала, что Геката сделает это без колебаний. Но если Деметра все же решилась прийти, значит, что–то изменилось. Может быть…       — Нет, — тихо ответила Персефона. — Если мама пересилила себя, чтобы явиться на мою свадьбу, я готова с ней поговорить. — Она запнулась, и более неуверенно добавила: — Может быть… может быть, она одумалась?       Геката скептически фыркнула, но спорить не стала. Она знала упрямство Деметры не понаслышке. Афина и Артемида молча переглянулись, готовые в любой момент встать на защиту Персефоны. Алетейя, не зная, что предпринять, застыла в дверях, держа пергамент, словно щит.       В комнату вошла Деметра, словно воплощение осени, отрешенное от всякой праздности. Простое платье землистого оттенка облегало ее стан, волосы, туго стянутые в узел, подчеркивали суровость лица. В руках она держала небольшую коробочку, перевязанную атласной лентой цвета увядающей листвы. Тишина, и без того давящая, с ее появлением стала почти осязаемой. Казалось, даже воздух замер, боясь нарушить хрупкое равновесие момента. Деметра остановилась напротив Персефоны, долгим, изучающим взглядом пронзая ее. В глубине ее глаз клубились тени боли и обиды, но среди них едва уловимо мерцал проблеск… раскаяния?       Геката поджала губы, оценивая напряженность ситуации.       — Хорошо, дамы, оставим их наедине. Думаю, матери и дочери есть, что обсудить, — произнесла она, стараясь сохранить в голосе нейтралитет.       Она бросила быстрый взгляд на Афину и Артемиду, намекая, что им тоже стоит удалиться. Подхватив Алетейю под руку, Геката направилась к выходу. Проходя мимо Персефоны, она едва уловимо наклонилась и тихо прошептала:       — Если что, я буду за дверью.       Персефона благодарно кивнула, ощущая прилив уверенности от ее поддержки.       Афина и Артемида, обменявшись красноречивыми взглядами, покорно последовали за Гекатой. Алетейя, все еще ошеломленная, заплетающимся шагом вышла за ними. В комнате воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем часов. Деметра не сводила взгляда с Персефоны, словно впервые видела ее.       Персефона, стараясь не выдать своего волнения, сделала шаг вперед.       — Мама, — тихо произнесла она, надеясь услышать в ответ хоть что–то, что развеет ее опасения. Деметра не ответила, продолжая хранить молчание, лицо ее оставалось непроницаемым.       Наконец, Деметра протянула вперед коробочку, перевязанную пожухлой лентой.       — Это… это тебе, мое зернышко, — голос Деметры был хриплым и немного дрожащим, словно она долго сдерживала слезы. — Внутри – брошь. Семейная реликвия. Моя мать, Рея, передала ее мне в день моего совершеннолетия. Она всегда оберегала тех, кто её носил, служила напоминанием о неразрывных связях, о доме, о семье. — В голосе Деметры звучала с трудом сдерживаемая боль. — Пусть она оберегает и тебя, дочь моя, в новом твоем доме. Помни, что, несмотря ни на что, я всегда буду рядом, всегда буду оберегать тебя.       Персефона, удивленная и тронутая, приняла коробочку дрожащими руками.       — Мама… спасибо, — прошептала она, рассматривая тусклую атласную ленту, перевязанную словно паутиной морщин. Аккуратно развязав ее, она открыла коробочку. Внутри, на подушечке из выцветшего бархата, покоилась брошь. Она была выполнена в виде змеи, свернувшейся в кольцо и кусающей собственный хвост. Чешуйки змеи были искусно выполнены из матового золота, а глаза сияли двумя крошечными гранатами. Брошь казалась древней, пропитанной историей и вековой мудростью. — Она… прекрасна, — выдохнула Персефона, не отрывая взгляда от завораживающей броши.       — Это уроборос, символ вечного перерождения и цикличности жизни, — пояснила Деметра, и в ее голосе впервые прозвучали теплые нотки. — Думаю, она принесет тебе мудрость и силу. Разреши мне… — она запнулась, словно не решаясь озвучить свою просьбу. — Позволь мне надеть ее на тебя.       Персефона, смущенная, но благодарная, кивнула.       — Конечно, мама. — Она подошла ближе к Деметре, позволяя ей заколоть брошь.       Деметра взяла брошь, и ее руки слегка дрожали. Она примерила ее к лифу платья несколько раз, выбирая наиболее подходящее место. Наконец, решившись, она прижала брошь к ткани и резко заколола застежку. В этот момент Персефона вздрогнула от резкой боли. Деметра случайно уколола ее тонкой иглой застежки. На ключице Персефоны выступила крошечная капелька крови.       — Ох, прости, милая! Какая же я неуклюжая, — воскликнула Деметра, отдергивая руку. В ее глазах читалось искреннее сожаление, но в уголках губ едва заметно мелькнула тень удовлетворения.       Персефона прикоснулась к месту укола, ощущая пульсирующую боль. Капля крови окрасила белоснежную ткань платья крошечным алым цветком.       — Ничего страшного, мама. Это всего лишь царапина. Главное, что теперь брошь со мной. Я буду беречь ее.       Деметра смотрела на нее, и в ее взгляде нельзя было прочитать ничего, кроме непонятной смеси печали и затаенной надежды.       В этот момент дверь распахнулась, и в комнату вошла Геката.       — Все гости в сборе, Персефона. Время пришло. — произнесла она, окинув комнату быстрым взглядом. Заметив покрасневшее место на ключице Персефоны, она нахмурилась, но ничего не сказала. — Ты выглядишь восхитительно, дорогая. Готова?       Персефона кивнула, чувствуя, как решимость возвращается к ней. Взяв глубокий вдох, она выпрямилась и посмотрела на мать.       — Я готова.       Деметра молча кивнула в ответ, и в ее глазах промелькнула странная тень.       Персефона и Деметра бок о бок вышли из покоев, за ними следовала Геката, словно бдительный страж. Они шли по длинному коридору, украшенному цветами и гирляндами, в сторону зала, где должна была состояться церемония. Каждый шаг Персефоны отдавался тихим эхом, усиливая волнение. Как только они завернули за угол, им навстречу попался Аполлон. Он был одет в роскошный золотой хитон, и его волосы, обычно сияющие, казались сегодня тусклыми. Увидев Персефону, он остановился, не решаясь приблизиться.       Аполлон немного запнулся и сказал:       — Сефи, мне нужно с тобой поговорить. Всего несколько слов. Это важно.       Персефона замешкалась. Она взглянула на мать, потом на Гекату. Деметра неожиданно тепло улыбнулась и сказала:       — Ну же, дитя мое. Твоя драгоценная возлюбленная сможет пережить пару минут без тебя. А тебе, я думаю, стоит закрыть этот…. гештальт. Отпустить прошлое в прошлое. Что бы там ни было, не стоит начинать семейную жизнь со всяких обременений!       Геката пристально посмотрела на Деметру, пытаясь понять, что та задумала. Что–то подсказывало ей, что эта богиня затевает хитрую игру.       — Персефона, если тебе действительно нужно поговорить, у нас еще есть время, — сказала Геката, поворачиваясь к Персефоне.       Персефона, колеблясь, посмотрела в глаза Аполлону. Там она увидела искреннее раскаяние и желание что–то исправить. Она вздохнула и кивнула.       — Хорошо, Аполлон. Я выслушаю тебя.       Геката проводила их взглядом, и когда Аполлон с Персефоной отошли на пару шагов, процедила ему вслед, тоном замораживающим кровь:       — Мистер Флетчер, я настоятельно советую вам держать свои руки при себе. Иначе в будущем будете перебирать струны лиры обрубками пальцев, да и то если останется чем перебирать.       Аполлон нервно сглотнул, стараясь не смотреть в глаза Гекате. Он лишь кивнул, молча подтверждая ее предостережение. Персефона, не заметив зловещего обмена взглядами, шла вперед, ведомая Аполлоном. Они вышли во внутренний дворик, утопающий в зелени и ароматах цветущих растений. Прежде чем продолжить путь, Персефона обернулась к Аполлону:       — Так что ты хотел обсудить?       Аполлон замялся, почесывая подбородок.       — Сефи… Персефона, не могла бы ты пройти со мной немного глубже в сад? Боюсь, здесь нас могут подслушать. Разговор… деликатный.       Персефона нахмурилась. Ее раздражало, что Аполлон как всегда ходит вокруг да около вместо того, чтобы говорить прямо. Она скрестила руки на груди.       — Надеюсь, ты не собираешься совершить какую–то глупость, Аполлон? Если ты думаешь, что сможешь отговорить меня от свадьбы или… — она осеклась, но Аполлон уже уловил суть ее опасений.       На его лице мелькнула нервозность, но Персефона этого не заметила. Он быстро покачал головой.       — Нет, нет, что ты! Ни в коем случае! Я просто… хочу кое–что тебе рассказать. Это важно. Для тебя.       Аполлон подхватил ее под локоть и повел по узкой тропинке, увитой плющом. Они углубились в лабиринт из черных розовых кустов, чей удушающе сладкий аромат заполнил воздух. Шипы цеплялись за подол свадебного платья Персефоны, словно пытаясь удержать от движения. Аромат роз, терпкий и дурманящий, все сильнее кружил голову.       — Ты знаешь, Сефи, когда–то я считал, что знаю тебя, — начал Аполлон, неуверенно поправляя золотой пояс. — Мы проводили столько времени вместе… Я писал для тебя стихи, возил на своей колеснице по небесам… Я думал, что ты моя муза.       Персефона остановилась, нахмурившись.       — К чему ты клонишь, Аполлон? Это все не имеет значения сейчас.       Аполлон глубоко вздохнул, собираясь с духом. В этот момент тонкую тишину сада прорезал звук, заставивший Персефону замереть. Сначала – далекий, приглушенный смех. Нежный, бархатный смех Аиды. Персефона изумленно застыла.       Аполлон замолчал на полуслове, заметив ее перемену. Персефона попыталась уловить нить ускользающего звука, отделив его от шелеста листьев и пения птиц. Да, это был смех Аиды, несомненно. Но к нему примешивались… стоны. Приглушенные, прерывистые. Сердце Персефоны болезненно сжалось. Необъяснимая тоска охватила ее, заставив забыть о присутствии Аполлона. Она рванулась в сторону звуков, словно ведомая невидимой силой.       — Сефи? Куда ты? — растерянно выкрикнул Аполлон, но она уже не слышала его.       Персефона пробиралась сквозь заросли черных роз, игнорируя царапины и обрывки кружева, остававшиеся на шипах. Ее инстинкты вопили об опасности. Предчувствие ледяной волной окатило ее с головы до ног. Она должна была узнать, что происходит.       Выбравшись из зарослей, Персефона замерла, не в силах поверить своим глазам. На небольшой поляне, освещенной пробивающимися сквозь листву лучами подземного освещения, разворачивалась сцена, лишенная всякой пристойности. Аида, полностью обнаженная, полулежала на траве, ее длинные черные волосы рассыпались по земле. А прямо над ней, грациозно извиваясь, восседала Минфа. Ее блестящее от пота тело, свободное от всякой одежды, то и дело вздрагивало в такт ее движениям. Пальцы Аиды, впившиеся в бедра Минфы, служили ей опорой и источником неистового наслаждения. Сладкие стоны, срывавшиеся с губ Минфы, смешивались с тихим, приглушенным смехом Аиды, создавая какофонию чувственности, от которой кровь застывала в жилах. Аида, запрокинув голову, жадно покусывала набухшую грудь Минфы, оставляя на нежной коже яркие отметины.       Персефона почувствовала, как мир вокруг нее расплывается. Сердце бешено колотилось, а в голове пульсировала лишь одна мысль: предательство. Боль, острая и жгучая, пронзила ее словно кинжал. Она не верила своим глазам, отказывалась принимать реальность происходящего. Это не могло быть правдой, это был всего лишь кошмар, от которого она вот–вот проснется.       Она стояла как парализованная, не в силах пошевелиться или издать хоть звук. Сцена перед ней продолжала разворачиваться, словно насмехаясь над ее наивностью и доверчивостью. Каждый стон, каждый вздох, каждое движение – все это было ударом под дых, лишающим ее воздуха и воли. Из глаз хлынули слезы, обжигая щеки. Мир рухнул в одно мгновение, погребая под обломками ее надежды и мечты.       Аида оторвалась от груди Минфы и, обернувшись, взглянула прямо в глаза Персефоне. В ее темных омутах не было ни стыда, ни раскаяния, лишь холодное, расчетливое спокойствие. Минфа последовала за ее взглядом и, увидев Персефону, издала короткий смешок. Она попыталась прикрыться руками, но Аида властно перехватила ее жест.       — Не стоит, милая, — прошептала она, не сводя глаз с Персефоны. — Зачем прятать то, что принадлежит мне по праву?       Персефону словно окатили ледяной водой. Воздух перестал поступать в легкие, горло сдавило невидимой хваткой. Мир завертелся вокруг нее, теряя четкость и краски. В животе поднялась волна тошноты, подступая к горлу горечью предательства. Ноги ослабели, готовые подкоситься в любой момент. Она ощутила, как ее покидают последние силы, как жизнь утекает сквозь пальцы. В ее голове проносились обрывки воспоминаний: нежные признания Аиды, обещания вечной любви, клятвы верности. Все это оказалось ложью, циничной и жестокой. В тот момент Персефона подумала, что умирает. Умирает от боли, от разочарования, от осознания, что ее мир, ее любовь, все, во что она верила, было лишь иллюзией.       Но в самый критический момент, когда тьма уже начала подкрадываться к границам сознания, что–то внутри нее сломалось. Что–то древнее, могущественное и до этого момента дремлющее, проснулось. Боль и отчаяние стали катализатором, пробудившим темную сущность, скрытую глубоко внутри. Тьма, поглотившая было ее, теперь стала союзником. Она окутала Персефону, принося с собой леденящее спокойствие и хладнокровие. Сердце замедлило свой бешеный ритм, а гнев, яростный и обжигающий, заполнил каждую клетку тела.       Внутреннее преображение отразилось на ее внешности мгновенно. Зеленые, наполненные светом глаза, вмиг потемнели, превратившись в бездонные черные омуты, в которых читалась лишь жажда мести. Длинные, темные волосы, всегда струящиеся мягкими волнами, вспыхнули огнем, словно предвестники пожара, готового поглотить все вокруг. Кожа, нежная и бледная, налилась багряным румянцем, словно кровь проступила сквозь поры. На лице, еще мгновение назад скорбящем, застыла маска ярости, беспощадная и пугающая. Богиня весны уступала место богине смерти и ярости, чье имя отныне будет вселять ужас в сердца смертных и богов.       Персефона больше не чувствовала слабости или беспомощности. Она стояла, словно изваяние, высеченное из самого мрака Преисподней, воплощение гнева и возмездия. В ее груди клокотала ненависть, готовая вырваться наружу и смести все на своем пути. Она видела перед собой Аиду и Минфу, но в ее глазах не было ни жалости, ни сострадания. Только ледяная решимость уничтожить все, что осквернило ее любовь, все, что принесло ей эту невыносимую боль. Она уничтожит их мир, их наслаждение, их жалкую жизнь. Она обратит этот сад в пепел, а их тела – в прах. Она уничтожит все.