Санаторий

В зале мигал свет. После ужина все разошлись по комнатам и заперлись, увлекаясь своими делами. Майлз помнил, как переключил выключатели везде, кроме второго этажа и тусклой лампочки на улице. В дождливую погоду она была похожа на мотылька, затерявшегося в паутине. Раньше помощники любили выходить на крыльцо, доставать фотоаппарат и любоваться закатом. Дождь был настолько сильным, что роскошные виды потерялись в черноте грозового облака. В зале снова мигал свет. Торшер гудел от напряжения, то утихая, то внезапно трескаясь, словно передавал сообщение азбукой Морзе. Лампочка на потолке в ажурной люстре еле-еле работала. Переключатель оставался неподвижным. Провода на полу лежали неподключенными. Теплое свечение падало на корзины с нитками и коробку со старыми виниловыми пластинками, которые мадам Дюссолье собиралась продать. Майлз винил во всём местного запойного электрика. Дядя Дью был хорошим человеком, но отвратительным наёмным рабочим. В прошлом месяце из-за его невнимательности Лонгграсс простоял две недели без света, понеся убытки из-за отказов клиентам. Проблема была простой, как математические примеры в младшей школе: мадам Дюссолье ненавидела всех, кто слишком близко приближался к её детищу. С таким усердием она, будучи эмигранткой из Лиможа, отстроила огромный особняк из тех руин, что оставили прошлые хозяева. Мадам не хотела делить ни ярда своей земли, поэтому пускала исключительно проверенных людей. Майлз всегда удивлялся, что из всех, кого она могла себе позволить по финансам, выбор пал на дядю Дью. Возможно, его деревенская простота была ей приятна, а может, улыбку на лице вызывала сумма выписанного чека, в четыре раза ниже, чем у других компаний. Через десять минут непрерывного наблюдения у Майлза заболела голова. Он переключил все выключатели и поднялся в один из чуланов. В узких пыльных коморках можно было найти всё - от запасного чистого белья до железной банки с болтами и саморезами. Годами помощники собирали пустые коробки, чтобы складывать случайно найденные вещи. Иногда гости оставляли свои наушники, носовые платки с вышитым краем или флаконы дорогих духов. Всё, что попадалось под руку, отправлялось в дальний угол, но гости не спешили забирать свои вещи. Им было куда проще купить себе новые, чем возвращаться за пыльными и, иногда утратившими презентабельный вид вещами. Разумеется, они все могли себе позволить и десять, и двадцать флаконов с духами. Коробки были подписаны. Ярко-оранжевым маркером Идир обозначал инструменты для работы в саду, синим - в случае отключения света, зелёным - пропажу или поломку кухонных принадлежностей. Майлз провёл ладонью по дну, присел на корточки и вытряхнул содержимое на пол: батарейки, сломанный зонт, пинцет, раскладной телефон Нокиа, значок скаута и деревянные прищепки. Стоило давно вынести весь хлам на помойку, но Идир вставал посреди зала и начинал причитать. Вот уже два года мусор оставался на своём почётном месте. Если бы у него появился разум, то он бы объявил себя королём кладовой и сверг действующее правительство. Засунув руку в встроенные в стену шкафы, Майлз ухватился за дождевик. Яркий, жёлтый. В кармане, к его удаче, оказался рабочий фонарь. Бушевал дождь. Синоптики просили не питать иллюзий о внезапном потеплении и помощники готовились к худшему исходу. Сад пришлось полностью закрыть во избежание потопа. Вода барабанила по крыше с такой яростью, будто наверху разыгрывалась небесная баталия. Свинцовые тучи намертво затянули горизонт, не оставляя ни малейшей надежды на проблеск солнца. Ветер выл, словно раненый зверь, швыряя в окна горсти мокрой листвы. Майлз шагал по глубоким лужам, как по болоту, увязая в грязи. Электрический щиток висел снаружи, заставленный железными листами от влаги. Они покоробились от времени, покрылись ржавчиной, словно чешуей древнего чудовища, защищавшего сокровенные тайны. Петли проржавели насквозь, и при каждом порыве ветра листы жалобно скрипели, напоминая о прожитых годах. Внутри обитали пауки, сплетая свои серебристые сети между автоматами и счетчиками. Их крошечные тела казались ничтожно маленькими в царстве электрического напряжения. Майлз дёрнул рычаг. В окнах на втором этаже погас весь свет. Нужно было поменять лампочки, чтобы они перестали мигать и давить на голову. Майлз поправил капюшон плаща и закрыл щиток на ключ, плотнее заставляя досками. Дождь усиливался. На улице было опасно. За забором едва работали фонарные столбы, дёргаясь от дуновения влажного потока ветра. Майлз в последний раз посмотрел на расплывающийся горизонт и сощурился. В абсолютной непроглядной черноте тени выстроились в подобие фигуры ростом со взрослого человека. Подойдя ближе он признал женщину. Она не качалась. Стояла не шевелясь и, кажется, наблюдала. Подолы её промокшего насквозь платья прилипали к бёдрам, а рукава болтались, как ветви ивы, из стороны в сторону. - Здесь нельзя находиться, - крикнул Майлз. - Это опасно. До ближайшего населенного пункта добраться на машине по такой погоде было сложно, а дойти пешком просто невозможно. Девушка была слишком легко одета. Длинные подол был ушит тонкими рюшами и золотистыми цветами размером с ноготь. - Вы в порядке? Вам нужна помощь? Женщина схватила себя за плечи и побежала в сторону колючего забора. - Постойте! Майлз побежал следом. Вдалеке гремел гром. Под подошвой ботинок растекалась мокрая земля, превращаясь в одну большую лужу. Грязь летела во все стороны. Майлз не брезговал бежать, пачкая плащ и джинсы, но женщина была быстрее. Казалось, что она вовсе не бежит, а перемещается с помощью невидимой магической силы, которая тащит её вперёд. Должно быть, она заблудилась и очень напугана. Ветви деревьев стали напоминать острые колья. Природа обернулась против человека, напомнив, где его место: Майлз спотыкался о булыжники, покрытые травой, и резал лицо о ветки, небрежно торчащие во все стороны. Больно и холодно. Он игнорировал собственные ощущения, пока не упал лицом в куст. Листочки покрыли волосы. Майлз постарался смахнуть с себя этот липкий мусор. Когда удалось протереть глаза от налетающей пыли женщины уже не было. Возможно, ей удалось обогнуть забор с другой стороны и выбраться на проезжую часть, где её на утро подхватит проезжающая машина. Если, конечно, она переживёт эту ночь. Майлз оглядел себя: штаны до колен покрылись пятнами, плащ порвался на плече, зацепив кофту под ним. Придётся потратить лишние пару часов, чтобы это всё отстирать и заштопать. Идир бы управился за меньшее количество времени, но в столь поздний час он, вероятно, спал и видел, как разгружает большую фуру с новым завозом. Страшный сон всех помощников. Немного погодя, Майлз осмотрел забор. Между прутьев запутались бумажки от газет и цветные ленты - указатели для работников, чтобы не приходилось каждый раз по новой искать дырку для прохода к старой конюшне. Разумеется, ходить туда никому не приходилось, но на территорию часто заходили хорьки и пытались перегрызть провода. Животные не боялись людей от слова совсем. Они могли усесться на пороге дома или попытаться залезть в окно, потому мадам Дюссолье приказала поставить ловушки вдоль забора, чтобы избавить себя от лишних трат, которые наносят грызуны из года в год. Железные прутья заржавели, стали рыжими, как листья по осени. Колючий забор давно было пора заменить на новый, более крепкий и менее старый, но мадам считала иначе. Пока он окончательно не рухнет на землю или не развалился в груду металлолома, она не собиралась потратить ни цента. Помощникам приходилось самостоятельно поддерживать его внешний вид, чтобы гости не посчитали Лонгграсс отвратительным местом, в котором правит не менее противная хозяйка. В прутья часто застревали камни и унесённая ветром плёнка из сада, которой накрывали павильоны с цветами в плохую погоду. Майлз сунул руку в кривое отверстие забора и выдрал кусок старой мокрой газеты. Буквы от влаги превратились в ровные чёрные полосы, но некоторые слова оставались читабельными, словно кто-то специально их оставил. Над заголовком была напечатана черно-белая фотография женщины пожимающей руку простому горожанину в фермерской униформе. Майлз узнал мадам Дюссолье по колье на шее - длинная серебряная цепочка с лазурно-голубым камнем. Она часто приезжала в нём на все конференции и суды, потому в СМИ её шуточно прозвали “талисманом баловней”. Глаза пробежали вниз по строкам: “Верене Дюссолье…долг? Два миллиона долларов…ищет инвесторов для санатория. Дюссолье…банкрот?” Майлз сложил газету пополам и сунул в карман плаща. В небе сверкнула молния, настолько яркая, что на секунду он ослеп. Железные пласты скрипели, и скрип их напоминал издевательский смех. Деревья наклонились ниже, к дорожке из щебня. Майлз поспешил вернуться домой, не оборачиваясь. По спине бежали мурашки, поднимаясь к щекам неприятной волной. Он никак не мог отречься от мысли, что за ним кто-то смотрит издалека. Смех продолжался до самого крыльца. Войдя в дом, он поморщился от света. В коридоре его ждал Итан, стоящий на стремянке в пижамных штанах и вкручивающий новую лампочку из кладовой. Люстра больше не мигала. В зале было спокойно. Прислушиваясь, Майлз не услышал противного электрического жужжания от торшеров. - Ты долго, - сказал Итан, морща лоб. - Я уже сам успел всё доделать. - Там была женщина, - оправдался Майлз. - Она убежала в сторону дороги. Я не успел её догнать. - О, - удивился он и осёкся, - должны ли мы сообщить в полицию? Майлз покачал головой. С ботинок стекала вода. Утром он отмыл все поверхности моющим и надеялся, что ему не скоро придётся снова браться за тряпку. Теперь же пятна казались чем-то иным. Чем-то пугающим и волнующим, словно вот-вот из них вырастет одна большая кучка грязи с человеческими глазами. Майлз слышал, как бьётся сердце не в его груди. Газетную вырезку из кармана он передал Итану. - Что это? - Прочти. Мужчина убрал со лба спадающую чёлку и зачитал вслух уцелевшие строки. С каждым новым словом энтузиазма в голосе оставалось всё меньше. Под конец Итан сел на стул и стал глупо пялиться в щель между досками пола, как будто там можно найти ответ. По выражению лица Майлз сразу понял, что новости ошарашили не только его. - Я не видел эту статью раньше, - признался Итан, - но она датируется двумя месяцами ранее. Это какая-то ошибка. Мадам не могла обанкротиться, она бы нас оповестила. - Оповестила, - вторил Майлз, как ребёнок за родителем. - Оповещала ли мадам нас о своих проблемах, если не считала их важными? А знаешь почему? Потому что мы от неё никуда не денемся, даже если платить будут по центу в месяц. Нам идти некуда. В полке на кухне стояли стеклянные бокалы, идеально чистые, так что через них можно было смотреть вдаль. Майлз достал кувшин с водой и пожалел, что в этом заезде ни один из гостей не привёз спрятанную фляжку с алкоголем. А он ведь даже не хотел пить. Его прельщала мысль, что в такой момент самым верным будет сделать вид, что ничего не было. Говори - не говори, но ничего не поменяется, как ровно год назад. Найди они сотни вырезок из газет, их души принадлежат ей. Мадам купила их на рынке труда, как новые сапоги из весенней коллекции, которые ей быстро надоели, но выбрасывать жалко. Майлз подал стакан Итану. Тот сделал короткий глоток. - Что случилось с мистером Келли? Майлз покачал головой. Синяки на теле молодого человека преследовали его по пятам, и он никак не мог смириться с мыслью, что случилось что-то плохое. Он видел медицинскую карту, разговаривал с отцом мистера Келли - уважаемым человеком в мире шоубизнеса - и продолжал мучаться. Кабинет Юлия стал напоминать улей с роем агрессивных пчёл, которые перестали нести мёд и только жалят людей. Найту была нужна помощь, которую они не могли дать. Они продолжили делать вид, что всё хорошо. Что свет горит, потому что они усердно работают, а дождь за окном льёт, потому что погода испортилась, по словам синоптиков. Спустя десять минут их уже не волновала женщина в саду и порванный рукав плаща. Майлз сложил вещи в кладовую, как забытый багаж, и отправился дальше. Свет больше не мигал азбукой Морзе. Лонгграсс заснул, как многовековое божество. Майлз поглядел в окно на шевелящиеся кусты, листья которых напомнили ему лицо. Сделал вид, что не заметил, и отправился спать, по пути переключая выключатели. В тишине слышался скрежет шестерёнок старых часов с кукушкой в коридоре. Красивых, хоть и гнилых. Росси не знала почему, но ей казалось, что внутри них что-то есть. Ключ или, может, отрубленный коровий язык. Если снять часы со стены и приоткрыть дверцу, то оттуда будет нести гнилью, как из сливной трубы. Если кто-то считает, что вещи могут рассказывать истории, - его нарекают сумасшедшим, но как только происходит неурядица, эти же люди ищут ответы у гадалок и магов в пятом поколении. Росси была слишком строга, чтобы верить в магическую чушь по типу бабадука под кроватью и лепрекона на другом конце радуги. Она знала, что это не так. Что ничего не случается просто так, никакая масса не возникает из пустоты. Когда начался дождь, шахматы на доске стали передвигаться сами по себе. Тяжёлые, черные фигурки из дерева скользили, царапая нарисованные квадраты. Они агрессивно пытались "съесть" белый отряд, сталкивая их на пол без церемоний и не прося прощения. Росси приняла правила игры. Она искала слова в кривых царапинах. Белый полосы, оставшиеся на шероховатой поверхности напоминали что угодно, но только не буквы знакомого ей алфавита. Росси знала четыре языка в идеале, и ни один из них не подходил. У неё не оставалось выбора, кроме как продолжать искать дальше намёки. Они пытались что-то сказать, что-то показать или позвать на помощь. Заблудшие души, как полчище рыжих тараканов. попрятались по углам. Шахматы говорили с ней. Голосом был скрежет и мелодичный стук, время от времени проносящийся мимо. Они говорили много. У них были целые рассказы, вместо сказок на ночь, которые нельзя рассказать. Их никто не слышал, а если слышали, то не понимали. Они обречены навсегда остаться молчаливым куском мертвого дерева. Росси обещала выиграть, потому что победа всегда открывает волшебное колесо желаний - крути и забирай приз, счастливица. Она хотела знать, почему Ирме так важно найти старое индейское сокровище, почему Айзек запирается в комнате, и кто на самом деле смотрит в окно вместо дождя. Леонид Виттек родился в Щецине в семье неудавшегося архитектора и бедного на фантазию человека. Детство будущего доктора наук прошло в комнате, в четырёх стенах и в полной тишине. Леонид ненавидел рамки всю свою жизнь, и Росси никогда себя не ограничивала, потому что отец дал всё: волю, мечту, цель, знания. В четыре года она читала быстрее своих сверстников, решала математические примеры с умножением и дробями, могла назвать художника по фрагменту его знаменитой картины. Она была рождена быть продолжением своего отца, его лучшей частью. Жизнь без цели не имеет смысла. Когда есть загадка, её нужно решить, иначе зачем это всё. Росси не могла сидеть сложа руки. Буйный нрав осознанного, но все ещё молодого в сравнении со старшими, человека рвался наружу. Ей хотелось, чтобы сердце стучало, а глаза блестели. Хотелось сиять так ярко, что она перегорела. Ум - есть проклятье, и Росси зашла слишком далеко. Чемодан, доверху наполненный деньгами, и билет на рейс в Лас-Вегас. Никаких рамок, никаких ограничений. Фишки сыпались сквозь пальцы, а крупье шуршал картами, как фантиками из-под конфет. Росси, как маленькая девочка, тянула руки, чтобы забрать в карманы побольше. Азартные игры были вкуснее, чем анатомические книжки с препарированной лягушкой на чердаке. Девушка увязла в потоке казино, ничуть не жалея. Леонид заблокировал банковские карты. Росси посчитала это новым испытанием. Шахматы знали о её прошлом ровно столько, сколько должны. Каждая секунда прожитой жизни предстала перед ними короткометражным фильмом. Тот, кто держал фигуры в руках, восхищался юной особой, как собственным ребёнком. А, как известно, иногда родители могут быть чрезмерно придирчивы. Росси сделала последний ход - шах и мат. Доска слетела со стола и врезалась в подоконник, ломаясь надвое. Фигурки разлетелись, как конфетти. Оно злилось и удивлялось от того, насколько спокойно реагировала девушка. Пол заскрипел, как старая лодка на причале. Сначала рядом со столом, потом - в двух шагах от стула, и до стены. Последний тихий скрип остановился у шкафа. Выкрашенная в белый цвет дверца открылась: на вешалках внутри висели джинсы, кофты с длинными рукавами и высоких горлом, стояли туфли на низком каблуке с острым носом, в углу лежал рыжий чемодан с постоянно заедающей ручкой. Росси не увидела ничего, потому что смотрела не с той стороны. Две стороны. Одна всегда светлая, как солнце в безоблачную погоду летом. Щиплет глаза, выедает влагу во рту. Красиво, но больно, как раскалённый утюг на лопатках. Росси бессознательно вспомнила девочек из старшей школы - красивые, высокие, с длинными крашеными ногтями и синяками на коленях, синевато-розового оттенка. Местной дурнушке по прозвищу Вафля - из-за свитера в клеточку - нравился парень постарше, из экономического университета. Красавец, весельчак, мечта всех фанаток бульварных романов про спортсменов и девочек, которые не такие, как все. Вафля тоже хотела быть другой. Она интересовалась космосом, телепередачами про молодых мамочек в декрете и слушала Фредди Меркьюри. Она всё ждала, когда её заметят. Пропадая на ночных выставках, девочка стала совсем другой. Росси видела сообщение на телефоне, где некий Рон просит никому не рассказывать о их секрете, и коленки, грязные и помятые, словно Вафлю били молотком по чашечкам. У Росси не было подруг, потому что учителям она нравилась сильнее остальных, и их это бесило. Но однажды Вафля пришла к ней домой, примерно в половину восьмого, и сказала. - Это всё неправда. Никакой хорошей стороны нет. Они говорят - будь, как все, и всё будет хорошо, но с ними тоже случается плохое. С любым. В прошлом году мой дядя попал в аварию и умер от потери крови. Он занимался благотворительностью и усыновил мальчика из приюта, потому что они с женой не могли иметь своих детей. Разве он заслужил оказаться на этой стороне? Разве это справедливо? Тогда Росси не придала значения её словам. О двух сторонах знали все, будь то дети или вышедшие на пенсию рабочие. Есть хорошая полоса, где исполняются твои желания и мечты, где человек - творец своей жизни. Есть ли в мире что-то большее, о чём можно мечтать, кроме светлой стороны? В августе, перед выпускным классом, Вафлю нашли мёртвой в мотеле Прово, где она оставалась не меньше десяти часов. На теле не нашли следов. Полиция определила, что задушили её подушкой во время сна. Через три дня состоялся суд над Рональдом Блейзом - преподавателем в тот самом университете, о котором Вафля мечтала. В сентябре его посадили на шесть лет за убийство и растление малолетних. На похоронах семнадцатилетней ученицы старшей школы Юты на гроб села ворона с чёрными, как Марианская впадина, глазами. Росси протянула ладонь. Ворона прыгнула на руку и стала ластиться. Вафля не ушла с концами: она оставалась там неупокоенной душой, насильственно убитой девочкой. Светлая сторона сменилась на тёмную - ту, о которой говорить не принято. Пока в одном месте всегда тепло и ярко, люди не замечают, что свет всего лишь отвлекает их от главного. Тёмная сторона всегда показывает правду. Росси открыла створки шкафа пошире. Дно оказалось не таким хлипким, как казалось на первый взгляд, и она шагнула. В нос ударил запах пыли и старого дерева. Тёплые кофты коснулись плеч и поясницы. Росси встала лицо к дверцам и потянулась их закрыть, оставив только тонкую щель. Стало темно. Часы с кукушкой в коридоре замолкли, перестав двигать стрелки. На тёмной стороне не существует времени, ибо время придумали живые. Мертвым оно ни к чему. Шеи коснулось дыхание молчаливых полок. Они были рады принимать у себя гостей впервые за долгие годы. Прошлые постояльцы были эгоистичными - бросали внутрь вещи и забирали перед закрытием заезда. Никто никогда не пытался поговорить со шкафом по душам, о жизни, и мелочах, и о том, что лежит в часах с кукушкой. Одиночеством была пропитана каждая щель Лонгграсса. Росси завела руку назад и нащупала край висящих джинс. На пальцах остался мокрый след от свежего пятна. Она ждала подсказок, и вдруг дыхание на шее стало грубым. Лента, похожая на подтяжки брюк с крупными пряжками, обвилась вокруг глотки. Росси не успела сунуть пальцы в пространство между кожей и твёрдым материалом ремня, как он стал давить. Шкаф душил её, перекрестив концы ленты за головой. На глазах проступила влага. Дышать стало тяжело, но вместо просьб отпустить она ждала, как покорная псина ждёт, что хозяин отпустит её после нескольких ударов плетью за непослушание. Но шкафу не нравились самодовольные суки, считавшиеся с ним на равных. Таких обычно топили, как нежеланных котят в колодце. Росси испугалась - впервые по-настоящему - и толкнула ногой дверцу. Та открылась с трудом, жалобно скрипя. Девушка упала, касаясь носом пола. Маленькая капля крови окрасила случайно прикушенную губу. Удар отозвался звоном в ушах, среди которого она услышала его шёпот. Мрачные голоса, слившиеся воедино, проклинали маленького человека. Сегодня оно не хотело пускать её ближе.