Санаторий

Впервые за прошедшую неделю Айзек так сильно радовался, что в поле не работает связь. Не существовало ни одного магического приёма, помогающего дозвониться до санатория по мобильному. В шесть утра в зале раздалась птичья трель. Сюзанна Аркарм звонила без хороших новостей. Когда-то забавная и милая девушка с обложки нескольких журналов ныне говорила, как автоответчик. Не видя лица, он знал, что она сильно изменилась - стала носить строгий костюм, заплетать туго хвост и не ела после шести вечера, потому что была занята работой сверхурочно. Разумеется, Рамон Дуаге ей не доплачивал. Айзек взял трубку на две минуты и положил обратно. Перед уходом, он просил Итана больше его не беспокоить по пустякам. Если бы ему позвонил сам Джон Кеннеди с того света, то помощник попросил бы перезвонить попозже. Желание гостя - закон. Настроение с утра было ни к чёрту. Айзек никак не мог понять, что не так. Осмотрев себя с ног до головы, он мучился от призрачной боли в каждом участке, словно червь-людоед ползает под кожей и откладывает яйца. На следующее лето внутри бы образовалось целое государство тоталитарного режима, и Айзек переименовал себя в Айзек “Червивое яблоко” Дуаге. Мысль о паразитах вызвала волну мурашек. Он зашёл в ванную комнату, сбросил с себя всю одежду и встал перед зеркалом. Плечи дёргались, а глаза бегали от точки до точки, как умалишённые. Причмокивая губами, он понял, что сильнее всего в жизни ему хочется сделать затяжку. Возможно, даже выкурить сигарету целиком. Вокруг век образовались серые пятна. Касаясь их пальцами, Айзек ойкал. Неприятно. Словно в них собралась густая жидкость, которая разъедала кожу. Одевшись обратно, он постучался к Итану. Помощник отвёл гостя в кабинет Юлия и сунул градусник. Шкала добралась до ста. Грудная клетка Итана зашлась в резких порывистых движениях прежде, чем Айзек успел что-то сказать. - Я не закрываю окно на ночь, - признался он. - Наверное, продуло. Итан стрельнул глазами. Он определённо злился сильнее, чем стоило бы. Возможно, даже сильнее, чем любой другой человека на его месте, но злился на себя. Недоглядел. Одно из правил санатория гласило: всюду следовать за гостями, чтобы они не поранились, не заболели и не заблудились, гуляя по округе, и все годы работы он справлялся на “отлично”. Мадам Дюссолье хвалила его единожды за упорный труд и вклад, который Итан оставлял после себя в Лонгграссе. Теперь же подопечный был болен. Нервно качая головой, Итан набирал номер телефона “скоро”. В местном отделение у него были хорошие знакомые, которые несколько раз за сезон приезжали в санаторий. В доме часто останавливались старики и люди, чьё здоровье могло пошатнуться от смены погодных условий. В первый год работы Итану и Юлию пришлось самостоятельно договариваться о сотрудничестве с больницей. Теперь же на проводе раздавались длинные нервирующие гудки, а за окном гремел гром. Раскаты молнии сверкали в небе, словно в окна светили большим фонарём. - Что ты делаешь? Майлз протирал книжные полки в свободное от работы время, когда наступал завтрак или обед. На собеседование несколько лет назад, он сказал, что уборка помогает разгрузить голову от навязчивых мыслей. Большую часть времени он убирался вне своего графика, а после увольнения двух уборщиков тряпка и ведро стояли рядом с его кроватью. - Мистер Дуаге заболел. Возможно, его продуло. Нужно вызвать врача, пока ему не стало хуже. - Всё настолько плохо? - У нас есть аптечка, но мы не знаем, что это. Ты видел медицинскую карту и… - Мы не обсуждаем это, - одёрнул Майлз. - Возьми ключи и привези кого-нибудь. Я присмотрю за ним. Через щель кабинета Айзек смотрел, как Итан натягивает куртку, набрасывает капюшон и выходить под ливень. Одежда тут же поменяла цвет. Капли превратили её в одно большое тёмное месиво. Айзек знал, что их смутило. Знал, о чём нельзя говорить вслух. После инцидента в “Астра” его отправили на принудительную диагностику. Голова не соображала. После нескольких дней, прикованным к постели, он мечтал снова оказаться между жизнью и смертью, а не сидеть на пластиковом стуле перед врачом. Женщина в белом халате задавала много вопросов. Каждый ответ она вносила карандашом в блокнот и подозрительно косилась на дверь, где стояло доверенное лицо Рамона Дуаге. Отец запретил проводить диагностику без его вмешательства. В медицинской карточке стояла печать. Когда Айзека посадили в машину и везли домой через узкие улицы, куда не заглядывали журналисты, он прожигал лист взглядом. Личное клеймо сияло на бумаге, будто его вырезали ножом по дереву. Уродливое, напоминающее, какой он бестолковый. Для Рамона это был очередной удар, который стал толчком к разрушению карьеры. Для Айзека это было всего лишь вопросом времени. Неделю в больнице он отходил от передозировки психоактивными веществами. Каждое ухудшение здоровья, будь то озноб или головная боль, воспринимались окружающими как надвигающийся припадок. Сейчас у него поднялась температура, а через час мышцы начнёт выворачивать в разные стороны. Иногда Айзек сам думал, что с ним что-то не так и что никаких слухов не существует. Это всё правда. Он выжил по случайности, но обречён страдать до конца, биться головой об косяки и вырывать себе волосы. Они называют тебя больным, если ты кашляешь чаще остальных, потому что народу нужно над кем-то насмехаться. Но если дать им немного денег, то твои болячки превращаются в особые нужды. Айзек поднялся к себе. На кровати его ждал Карлос со свежей ежевичной булкой и чёрным горячим чаем. Сколько у него в глазах было вопросов, которые не получилось озвучить. Сказать легко, но получить ответ и жить с ним - непростая задача. Карлос знал всё, что Айзек ему дозволил. Невероятно, но за столь короткий промежуток времени им обоим почему-то стало легко делиться своими переживаниями. Айзек много думал, что слишком часто драматизирует. Карлос говорил, что всё хорошо, пока он чувствует облегчение. Людям свойственно переживать неудачи и страхи. Карлос знал, каково это - не найти крепкого плеча рядом в нужный момент. Он родился в Швеции, красивом городе Гётеборге, расположенном на западном побережье в устье реки Гёта-Эльв. Важный морской порт, известный своими каналами в голландском стиле и тенистыми бульварами. Город, названный "центром рок музыки". Поистине завораживающее место, где даже туристы бывают чаще двух раз в году. Карлос вырос там, и, как два поколения его семьи. Футбол являлся неотъемлемой частью жизни отца, выдающегося футболиста. Будучи ребенком, Карлос видел фотографии отца, смотрящие со стен магазинов, новостных и спортивных каналов, модных журналов для дам старше сорока пяти. Он - сын Гофмана, часть истории шведского футболиста с еврейскими корнями. Быть центром внимания журналистов и ярых любителей спорта целое призвание, которые никогда не мешало. Карлосу нравилось, что люди узнавали его в толпе по рыжей макушке. Нравилось, что девочки из старших классов махали рукой на остановке и просили расписаться на рубашке маркером. Его отмечали под фотографиями в соц сетях, когда очередной мальчик со двора просил сделать фото и вешал себе над кроватью, как религиозные фанатики вешают церковные иконы, чтобы молиться. В этом определенно было что-то. Дома всегда стояли подарки: цветы для жены, мягкие игрушки для сына и бутылки дорогих вин и коньяков. Пахло свежими фруктами. В своей собственной квартире Карлос бывал непозволительно редко, потому что шум друзей семьи стал роднее тишины спального района. Отец принимал гостей и родственников за большим столом, наливал всем и угощал блюдами из ресторана, а после они все вместе шумно справляли его победу или очередной праздник. В своей квартире всегда было темно и холодно. Карлос не умел создавать уют с рекламных щитов, он умел создавать хаос во вселенских масштабах. Чашки стояли в полке, книги - под подушкой, одежда- мятая на спинке кресла на колёсиках, ручки - валялись на ковре рядом с блокнотами. Он не пытался создать о себе впечатление через педантичность к деталям, потому что это было его ровной противоположностью. Карлос был в отцовском доме чаще, чем в своём. Уезжая на три недели, а то и на месяц, он со спокойной душой покидал четыре белые стены и ночевал в своей детской комнате, до потолка украшенной фотографиями с олимпиад. В кругу семьи было спокойнее. В квартире же ощущалось чьё то присутствие. Пятый этаж многоквартирного дома с видом на парк, на лестничной клетке - пять дверей: четыре жилые и одна к пожарной лестнице. Добродушные соседи, старики и семейные пары с маленькими детьми. У дверей - велосипеды, самокаты, скейты. Приличные люди, не шумные и не придирчивые до мелочей. В подъезде всегда чистота, лифты ни разу не застревали на пол пути. Благодать, сказал бы любой живущий там. Но Карлосу вечно было не по себе. Отец с матерью подарили квартиру на семнадцатилетие. Ещё год делали новый свежий ремонт, под стать хозяину. Солнечная сторона, панорамные окна, балкончик с креслом и столиком. Карлос видел отголоски своего дома детства в том, как мать старательно выбирала мебель. Такой же диван стоял на кухне, а такие же занавески висели на его пятнадцатилетие. Квартира должна была стать зеркальным отражением отчего дома, но Карлос не мог найти себе места. Его пугало ощущение чужого присутствия. Кто-то ходил босиком, тихо, чтобы никто не услышал. Оставлял маленькие подарки, как крик "Я здесь! Найди меня!". Все началось с открытки у порога, где Карлоса поздравляли с официальным переездом. Он посмеялся и положил её в карман. Вторым была коробка конфет в почтовом ящике. Третьим - пышный букет цветов, белых лилий, которые любили он и мать. Красивый и аккуратно перевязанный нежно-голубой лентой. Очередной подарок от фанатов, на который можно и не обращать внимания, но Карлос не смог. Застыл, как только закрыл за собой входную дверь и прошелся до кухни. Балкон заперт. А букет лежал на столе, и Карлос мог поклясться, что не заносил его внутрь. Следующую неделю он провёл у бабушки в Мальмё. Полиция проводила расследование. - И чем всё закончилось? - спросил Айзек, пихая за щёку последний кусок булки и запивая чаем. - Девушка, с которой я учился в средней школе, дала мой новый адрес своей подруге. Позже она призналась, что не знала о её намерениях. Не знала, что девочка потеряла голову и хотела добиться моего внимания. - Жуть, - откашлялся Айзек. - А мне её даже жаль, - Карлос пожал плечами. - Мы так часто говорим про бугимена и зомби, что забываем о настоящих монстрах. А они среди нас. Девушку звали Марион. Она специально переехала жить на соседнюю улицу, чтобы оказаться ближе к жертве: подглядывала из-за угла, сделала дубликат ключей, фотографировала и хранила портрет в бумажнике. Когда её задерживали, Карлос настоял на своём присутствии. Хотел посмотреть на неё хотя бы издалека - эту тень, что преследовала по пятам. Она вела себя странно: была очень нервная и до последнего сопротивлялась полиции. Выкрикивала ругательства и умоляла отпустить её, потому что все, что всё, что она сделала было во имя любви. Чувства - это непосильная магия, запредельная тайна мироздания. Она ухватилась за нее слишком сильно, за что и поплатилась. Карлос смотрел минуты три из десяти, как девушку сажают в машину. Шум стоял на весь двор. Соседи повылазили из окон и повключали телефоны. Через полчаса видео облетело интернет. Карлос не мог позволить этому унизительному самосуду продолжаться, но и отвернуться не смел. Её зелёные глаза словно вцепились в его и шептали проклятья. Она рыдала навзрыд. - Я переживу, - признался Карлос. - Мы каждый день сталкиваемся с человеческим безумием, я не особенный. Айзек поставил пустую кружку на столик и заглянул в окно. Запотевшее стекло напоминало мутное озеро, в котором можно было разглядеть с трудом как своё, так и чужое отражение. С высоты всё казалось крошечным. Помощник, в водонепроницаемом плаще, ходил из стороны в сторону. Как трудящийся муравей, он быстро перемещался из одной точки в другую. Было холодно. Стены и пол исходили неприятным холодком, от чего Айзек забрался на постель с ногами и накрылся одеялом. Дрожь постепенно спадала. Дождь не собирался прекращаться. Лужи разливались рекой от порога до забора. Капли смешивались с глиной и песком. Раскаты грома над головой напоминали крики о помощи. Итан шёл к гаражу, покачивая связкой ключей на бедре: три ключа, два запасных от входа в санаторий и один от машины. Прошлым летом Идир пригнал из города новенький “Форд”, над которым пришлось немного потрудиться, чтобы закрасить лёгкие царапины. Машиной помощники не пользовались. Средством передвижения в экстренных ситуациях служил грузовик, приезжавший каждую неделю, но Идир всегда мечтал накопить на что-то стоящее. У него не было дома и не было даже сбережений на него. Он работал от рассвета до заката, чтобы пересылать деньги своим сёстрам в другую страну. Машина была скорее прихотью души, чем чем-то действительно нужным. Ворота гаража закрывались железным выдвижным замком, чуть желтоватым от грязи и сырости. Приложив минимум усилий, Итан открыл дверцу. Потянулся протяжный скрип, похожий на собачий визг. Когда Итан был ребёнком, у него был терьер с тонким рыжим хвостом. Беднягу сбил автобус. Она жалобно пищала, лежа на дороге, пока не скончалась. “Форд” был ярко-красным. Внутри салона висел плюшевый мишка с нежно-сиреневым бантом - подарок от младшей сестры Идира. Помощники любили машину, как свою собственную. Пару раз Итан сам садился за руль, катаясь в город за продуктами. Время от времени грузовик ломался, и они оставались без еды на неопределённый срок. Тогда звонила мадам и гневно приказывала что-то придумать, потому что гости ждать не могут. Снарядившись походной сумкой и наличными деньгами, Итан ехал по дороге прямиком в центр. Люди оттуда узнавали его издалека и расступались. Всякий раз, когда помощники выбирались за пределы Лонгграсса, случалось что-то плохое. Иногда это были сломанные трубы или сорванный кран в ванной комнате, а иногда - оторванные перила лестницы или даже ржавый кусок металла торчащий из земли. Местные в городе обходили помощников стороной, как прокажённых. Итан слышал как за спиной ему шепчут: “Проклятые”. Открыв вторую створку гаража, все мысли покинули голову. Стало тихо. Казалось, что даже раскаты молнии умолкли и замерли в ожидание. На месте красного “Форда” лежал смятый листок, прикрученный к полу шурупом. Грязный, как из помойки. Большими жирными буквами было написано: “ПОДВАЛ”, и больше ничего. Пустота, словно в гараж никто не заходил больше года, но Итан прекрасно помнил, как летом они проводили там всё своё свободное от работы время. Между заездами было около двух недель, пока санаторий приводили в порядок. Днём они драили лестницы, гладили постельное бельё и поливали цветы в саду, а вечером крутили гайки, попивая ромашковый чай. Итан запер гаражную дверь. За спиной тянулся густой туман цвета мутного молока. Поле превратилось в обложку для музыкального альбома металл-группы или в жуткий фон для вечерней фотосессии. Он ощутил себя на кладбище. В десять лет, когда пса по кличке Джордж сбил автобус, Итан впервые побывал на могиле. Смотрел, как тело друга в чёрном мешке засыпают горстью земли, а рядом стоят родители и гладят по спине обеспокоенного сына. Им казалось, что он тяжело переживёт утрату домашнего питомца. Итана же пугала тень Джорджа в тумане, которая виляла хвостом и призывала пойти за собой в место по ту сторону. Два месяца спустя он видел пса под своим окном - кровавого, с торчащим наружу позвоночником. Но родителям он ничего не рассказал. На пороге санатория стоял Майлз, подсвечивая фонариком путь. Вид у него был ужасно уставший - он не спал последние двое суток из-за стресса. Газетная вырезка всё никак не давала ему покоя. Все телефоны отключились из-за погоды. - Машина пропала, - изрёк Итан. Он до конца не верил, что говорит такую несусветную чушь. - Что значит “пропала”? - Её нет в гараже. Ворота закрыты, следов от шин нигде нет - я всё проверил. Она просто исчезла. - Машина не может исчезнуть сама по себе. Это не детские санки и не велосипед, это, блять, огромная куча железа! Ветер стал подгонять. Заперев покрепче входную дверь и окна на кухне и в зале, они уставились на записку. Итан осторожно оторвал листок от пола и сунул себе в карман под плащом. Теперь же грязная находка была единственным, что оставили воры после себя. Буквы были написаны чёрным маркером на тисненой бумаге. Помощники обернулись на лестницу. Подвальная дверь находилась под ней и больше трёх лет как была заколочена. Мадам Дюссолье истерично просила скрыть её с глаз, словно от одного взгляда можно было подцепить бубонную чуму. Что внутри - на самом деле никто никогда не спрашивал. Все знали, что прошлые хозяева уехали, побросав свои дорогие вещи: украшения, антикварную мебель, старинные книги и картины малоизвестных художников. Сам подвал проходил через весь этаж. Одна большая комната со множеством мусора без отопления. В тёплое время года туда пробирались полевые мышки. Вероятно, за столько лет там завелось мышиное гнездо, которое теперь вывести могла только дезинфекторы. Итан несколько раз писал письмо с просьбой вызвать специалиста по дератизации. Мадам Дюссолье откладывала все заявки помощников в розовую пластиковую папку и клала на заднее сиденье “Бентли”. Итан уверен, что она не прочитала ни одной заявки. - Не говори никому о том, что видел, - попросил Майлз, складывая записку в несколько раз. - Пусть полежит в чулане. Ей там самое место. С машиной разберёмся позже. Через несколько дней приезжает грузовик, попросим помощи. Присматривай за мистером Дуаге, если станет хуже - зови меня. Нельзя сеять панику. - Мистер Дуаге спрашивал про подвал, - вспомнил Итан, - пару дней назад. - Зачем? - Я не спросил. Майлз откашлялся. - Чтобы не случилось - молчи. Сделай вид, что всё в порядке. Дай мне время со всем разобраться. - С домом что-то не так, - задумался Итан, качая головой. - С самого начала. Сначала приступы мистера Дуаге и мистера Келли, потом девушка в саду. А миссис Рютте! Бедная, несчастная. У её мужа были такие печальные глаза, когда он приезжал. Как же он разбит. Как же они все страдали. - Послушай, - грубо хватая Итана за плечи, Майлз не стеснялся быть строгим, - это совпадение. Череда несчастий всегда была здесь. Мне очень жаль миссис Рютте и всех, кто попал сюда, но мы оба знаем, почему это происходит. - Я буду молчать, клянусь, - шепнул он отчаянно, - но, пожалуйста, разберись с этим поскорее. Майлз отпустил его и прошёл до второго этажа. Открыл дверцу чулана. Скопившиеся коробки стали напоминать Китайскую стену. С трудом отыскав свободную полку, он положил листок и запер чулан на ключ. Два щелчка. Никто не должен её найти, пока они со всем не разберутся. Самоубийство, пропавшая машина, женщина в саду. Майлз с опаской выглянул в окно. В его спальне был вид на лес, уходящий далеко за пределы Лонгграсса. Они окружены с трёх сторон высокими деревьями. Четвёртая сторона - дорога в город, довольно старая и вся размытая после сезона дождей, но всё же лучше, чем непроходимое поле с высокими колосками. Рано или поздно шторм закончится. Они бы могли уйти, если с домом внезапно что-то случится. Задвинув шторы, Майлз опустился на колени у кровати и сложил руки. Бабушка учила молиться. До рождения внука она была прихожанкой церкви, помогала бедным и играла на пианино в детском хоре. Когда мать Майлза потеряла всю веру, она пришла на помощь. Он знал, что Господь его слышит даже посреди забытого города в самый тяжёлый момент.