sweet disposition

Джисон против Зелёного Дивана. Раунд третий. Он погружается в него, тело растекается по подушке, словно они давние любовники, словно ему всегда было суждено оказаться здесь и сейчас. Дурацкий диван. Слишком мягкий. Слишком знакомый. Ловушка, замаскированная под объятия. Стена с растениями, тихий гул медитативной музыки. Всё то же самое. Кроме администратора — новое лицо, более резкое, красивое, холодное. Менее приветливое, чем предыдущее. Впрочем, это неважно. Джисон приходит сюда не за теплым приемом. Он отгораживается от всего, позволяя звуку аниме нарастать, пока весь остальной мир становится неважным. Звук поворачивающейся ручки. Дверь кабинета распахивается, заставляя его вернуться. Кто-то выходит. Мальчик примерно его возраста. Он не выглядит нервным. Не похож на того, кому здесь место. Он слишком много кланяется, слишком лучезарно сияет, говорит: «Спасибо, доктор Ли», - словно Минхо только что провёл операцию, спасшую жизнь, а не занимался какой-то ерундой, связанной с психотерапией. Джисон усмехается, бормочет: «Подлиза», — и снова начинает притворяться, что его здесь нет. — Господин Хан. Дергается. Сжимает челюсти. Аниме обрывается на середине сцены. Джисон тяжело выдыхает через нос, прежде чем встать и поплестись в кабинет, уже сожалея о своём существовании. — Закрой дверь, - говорит Минхо спокойно и безмятежно. — Садись. Но он указывает не на привычное место. Нет, не на кресло с жёсткой спинкой, где нужно держать дистанцию. Он указывает на диванные кресла. На угол. На обстановку в стиле «мы теперь друзья». Джисон щурится. — Почему? Минхо пожимает плечами. Устраивается поудобнее. Его движения размеренны и плавны, словно гравитация помогает ему. — Теперь, когда мы лучше знаем друг друга, я подумал, что было бы неплохо поговорить в более непринуждённой обстановке. Слишком расслаблен. Слишком красив. Джисон плюхается в кресло, небрежно роняя сумку на пол. — Ты предлагаешь вывести наши отношения на новый уровень? Минхо усмехается, медленно и плавно, словно видит его насквозь. — Не совсем, но я ценю твой энтузиазм. Он вытягивает ноги, а Джисон наблюдает – против своей воли, вопреки здравому смыслу. Ткань брюк натягивается на бедрах, и Джисон внезапно остро осознаёт, насколько мало это пространство. Как близко они находятся. Его мысли начинают ускользать, закручиваться, цепляясь за то, как легко рука Минхо лежит на своей же ноге. Ему не нужно думать об этом. И уж точно не нужно думать о том, как он звучит, когда… Нет. Никаких мыслей. Никаких. Абсолютно нет. Он шарит по карманам в поисках зажигалки, но её нет. Куб? И его тоже нет. Он беззащитен. — Расскажи мне о песне, есть ли какой-нибудь прогресс? — голос Минхо приходит на помощь. — Я... я не пытался. То есть, я пытался, но как только я взял ручку в руки... Я начал слишком много об этом думать, знаешь, тревога и всё такое, - запинаясь, пробормотал Джисон, чувствуя, как его щеки заливает жар. Минхо напевает, наблюдая за ним. — Ты, кажется, нервничаешь. Да ладно. — Я в порядке, — лжёт Джисон. — Зовите меня просто Джисон. „Мистер Хан“ заставляет меня чувствовать себя как мой отец, а я очень стараюсь им не быть. Минхо кивает. — Хорошо. Что ж, взять ручку в руки — это уже прогресс. Продолжай в том же духе. Есть что-нибудь конкретное? — Нет. Могу я идти? Минхо даже не моргнул. — Значит, я буду вести беседу. Ты упомянул тревожность. Что первое приходит на ум? Джисон колеблется. Это глупый ответ, пришедший первым ему на ум. Но это правда. — Ты. Минхо наклоняет голову. — Я? Джисон резко выдыхает, уже жалея о сказанном. — Не совсем так. Я имею в виду… ну, вроде того. Ты же причина, по которой я здесь, верно? Губы Минхо дёргаются. — Значит, я – источник твоей тревоги? Джисон стонет, проводя рукой по лицу. — Ну да, в каком-то смысле. Просто неприятно сидеть здесь и разговаривать с тобой. — Джисон, — Минхо произносит его имя, слишком мягко, слишком легко, словно знает его дольше, чем пару сеансов. — Ты только встретил меня, — говорит он, глядя слишком пристально. — А я думаю, тревога была частью твоей жизни гораздо дольше. — Я не могу точно сказать, когда всё это началось, если ты об этом. — Но знаешь ли ты, что ее запускает? — спрашивает Минхо, держа ноутбук на коленях. Его пальцы вздрагивают. Взгляд мечется. Ему следует сосредоточиться на чём-то другом, на чём угодно, что не заставит его застрять в собственных мыслях. Руки Минхо застыли над клавиатурой в ожидании. Джисон пристально смотрит на них. И потом, прошлой ночью. Темнота. Его кровать. Его собственная рука, сжимающая горло, задыхающееся, лихорадочное. Глупая мысль, в которую он позволил себе погрузиться, представив, что это не его хватка, а чья-то другая. Минхо. Блять. Жар поднимается по шее, стыд сжимает горло. Он заставляет себя поднять взгляд. Его руки сцеплены на коленях. — Я почти уверен, что только что сказал, что ты это провоцируешь. — Что-то ещё? — спрашивает Минхо. — Когда ты не здесь, а дома, что еще ее запускает? Вместо этого он хотел бы остаться в плену неуместных мыслей, утопая в фантазиях о руках Минхо, а не в реальности рук своего отца. Два слова: паническая атака. Сегодня его отец возвращается домой. Он уже слышит, как хлопает дверь. Обвинения. Тихая, кипящая ярость, которая всегда закипает перед бурей. Его оценки, его неудачи, его никчёмность — всё это в сжатых кулаках его отца, которому нужен лишь повод. Прошло много времени с последнего раза. Он думает, не значит ли это, что будет хуже. Он не хочет об этом думать. Поэтому и не думает. Вместо этого его взгляд снова останавливается на руках Минхо, занесенных над клавиатурой в ожидании ответа. Его руки. — Кто-нибудь когда-нибудь говорил, что у Вас интересные руки, доктор Ли? Интересные в смысле горячие, потому что говорить: «Я хочу, чтобы они были внутри меня» – было бы неуместно. Он даже не смотрит Минхо в глаза, когда тот спрашивает. Он совершенно спокойно сидит, изучая каждое едва заметное движение, каждое движение костей, вен и артерий. — Большинство моих пациентов больше озабочены собственным благополучием, — невозмутимо говорит Минхо. — Они редко думают обо мне. — В это трудно поверить. — Джисон наконец-то выпрямился, переводя взгляд с рук Минхо на его лицо. — Ты должен сделать мне ответный комплимент. Минхо выдыхает, уже видя, какова игра на самом деле. — Джисон... — Ты считаешь меня красивым? Минхо замирает. Это едва заметно, как его пальцы замирают прямо над клавишами, но Джисон это замечает. Замечает, потому что его взгляд с самого начала не отрывался от рук Минхо. Ощущение, словно он выиграл матч в «Теккен», что случается редко, потому что он – полный ноль в «Теккен». Минхо приходит в себя. — Красота субъективна. — Отговорка. — Моё мнение не имеет значения, — плавно продолжает Минхо, беря себя в руки. — И оно не должно влиять на то, каким ты себя видишь. — Всё хорошо, — Джисон наклоняется вперёд, опираясь локтями на колени и подпирая подбородок ладонями. Выражение его лица милое. Игривое. Почти невинное. Опасное. — Но скажите мне вот что: Вы бы трахнули меня, доктор? Минхо смотрит ему в глаза. Это захватывающе. — Этот вопрос довольно неуместен для сеанса терапии, не так ли? Джисон ухмыляется, наслаждаясь моментом дискомфорта, который он сам же и создал. — Да ладно, доктор Ли. Не говорите, что вы об этом не думали. В конце концов, я же симпатичный. Минхо выгибает бровь. Его пальцы уходят с клавиатуры, одна рука лежит на стуле, другая – на бедре. Непринуждённо. Собранно. Контролируемо. — Это не имеет значения. — А, понятно. Профессионализм прежде всего, верно? Тебе позволено считать меня привлекательной, но ты не можешь действовать соответственно, потому что ты мой психиатр. — Джисон откидывается на спинку стула, и на его губах играет игривая улыбка. — Звучит как классический случай „запретного плода“. Минхо переключается на другое. Он в этом деле мастер. — Давай сосредоточимся на том, что действительно важно. — Скучный. — Ты упомянул, что твоя тревога мешает выражать себя. — Но я ведь сейчас выражаю себя, не так ли? — возражает Джисон, наклоняя голову. — Проверка границ – это часть понимания себя, но также важно распознать, когда это становится защитным механизмом, — его выражение лица слегка смягчается, профессиональная маска начинает понемногу спадать. Заинтригованный, Джисон невольно наклоняется вперёд. — Так ты думаешь, я прячусь за флиртом и сарказмом? — Это способ справиться с дискомфортом. Но если ты используешь его как щит, то можешь упустить возможность разобраться в том, что тебя действительно беспокоит. Он говорит это так легко. Так прямо. Как будто читает учебник. Но это словно удар под дых. Потому что он прав. И Джисон это ненавидит. Он ожидал, что терапия будет чем-то, что он сможет пройти легко и просто – спектаклем, очередным трюком, чтобы отвязаться от людей. Но Минхо не позволяет ему уйти от чего-либо. Это нервирует. — Могу ли я получить кубик Рубика обратно? Минхо усмехается, и Джисон едва осознаёт, что улыбается в ответ. Это происходит автоматически, как мышечная память. Он ничего не может с собой поделать: Минхо красив, а красота способна смягчить даже самые чёрствые сердца, даже если это сердце принадлежит богатому и обеспеченному парню. — Ты и я, Джисон, — говорит Минхо уже тише. — Никаких отвлекающих факторов. — Это непростая задача, не правда ли? Когда тебя привозят сюда чуть ли не силой и ожидают, что ты вовремя отчитаешься. — Выражение его лица меняется, когда реальность обрушивается – его жизнь ужасна. — Это так. Но из каждой ситуации можно извлечь что-то полезное. — А как поживала ваша семья, доктор Ли? — Нормально. — Должно быть, чертовски хорошо, — бормочет Джисон, прижимая к себе ноги и крепко обнимая колени. Его глаза – лишь маска, скрывающая боль внутри, но взгляд Минхо проницателен, он умеет видеть глубже. — Идеальных семей не бывает, Джисон. Идеальных людей не бывает. И идеальных отношений не бывает. Это естественно. — Моя даже не порядочная, — срывается с губ, сырое, неотфильтрованное. Он не хотел этого говорить, не хотел, чтобы слова вырвались наружу. — Расскажи мне об этом, — просит Минхо. Джисон смотрит на часы. — Время почти вышло, да? — Если тебе нужно что-то обсудить, мы можем продлить сессию. — Нет. — И он тут же отстраняется. Только он не похож на мальчика, замыкающегося в себе. Он похож на что-то маленькое и раненое, на что-то дикое, на что-то, что может поцарапать, если подойти слишком близко. — Джисон, — его имя произносится так нежно, словно к нему тянется рука. Вопреки здравому смыслу, он поднимает взгляд. — В конце концов, тебе придётся рассказать мне об этом открыто. Джисон резко выдыхает. — Я же сказал, что ничего, чёрт возьми, нет, не так ли? И он царапается.