sweet disposition

Почему-то сегодняшний день ощущается хуже, чем вчерашний, а вчерашний – хуже, чем позавчерашний. Это медленное, тягостное страдание, которое наслаивается на друг на друга, давя Джисону на грудь. Предполагалось, что терапия поможет, но еженедельные встречи с проблемами лицом к лицу только делают их ещё невыносимее. — Вот так это ощущается поначалу, — говорит Минхо тёплым, как заваренный им кофе, голосом. — Может быть невыносимо. Но это нормально. Можно плакать, кричать или делать всё, что угодно. Джисон резко выдыхает, глядя на разобранный кубик Рубика на столе между ними. — Да, всё в порядке. — Он щёлкает по одной из цветных плиток. — Ты всегда разбираешь его перед нашими сеансами? Это уже новый уровень романтики, доктор Ли. Минхо хмыкает, и у него вырывается тихий смешок: — Я дал своим кошкам поиграть с ним. Эти слова едва осознаются, прежде чем разум Джисона стремительно ныряет со скалы. Минхо в фартуке бариста пишет своё имя на кофейной чашке, ставя точку над «i» сердечком. — У тебя есть коты? — вопрос вырывается с опозданием, словно он только что вспомнил, что должен участвовать в разговоре, а не представлять, как его психотерапевт принимает заказ на кофе. — Трое. Вспышка, крошечная и тёплая, словно искра зажигалки в темноте. Губы Джисона дернулись вверх, прежде чем он успел осознать – чужое, непривычное. Странно. Хорошая странность. — Приведи их сюда, — выпаливает он слишком быстро, слишком нетерпеливо, как ребенок. Минхо приподнимает бровь, садясь напротив него на своё обычное место. — Думаю, у тебя и так достаточно отвлекающих факторов, Джисон. «Он выглядит всё лучше с каждым днём», — думает Джисон. Или, может быть, Джисон просто всё глубже погружается в эту червоточину. — Тогда, возможно, мне стоит зайти к вам. Интересно, как они выглядят. — Боюсь, это не оправдает твоих ожиданий. — Ты будешь удивлен. — Несколько дней назад у меня была встреча с твоими родителями. И вот так, в одно мгновение, тепло угасло. Погасло. Словно кто-то переключил тумблер, оставив его в холодном свете морозильной камеры. Джисон съеживается, пальцы прячутся в рукавах свитера, тело сжимается – защитный механизм, древний как само время. Минхо видит. Конечно же, он видит. — Не стоит переживать. Просто расслабь тело, пожалуйста. — Это звучит почти сексуально. На самом деле, это откровенное сексуальное чувство, но он прикусывает язык, прежде чем мысль успевает сработать. — Я сказал им, что вижу прогресс... — Значит, ты им соврал, — перебивает Джисон. — Это не ложь. Я искренне верю, что мы на правильном пути. Джисон иронично смеётся. — Ты всегда говоришь людям то, что они хотят услышать? Или я просто особенный? — Я не говорю людям то, что они хотят услышать. Я говорю им то, что вижу. Джисон цокнул языком, ёрзая на стуле. — Позор. Такие красивые глаза, а ни черта не видят. Минхо не реагирует. Он никогда не реагирует. Он всегда контролирует ситуацию, всегда абсолютно собран, всегда на шаг впереди в этой игре — потому что это игра, молчаливое пари, которое Джисон заключил с самим собой. Но он не позволит Минхо победить. — Кажется, ты боишься своих родителей. Джисон пожимает плечами, лениво и пренебрежительно. — И что? — Почему ? — Доктор Ли, мне надоели эти четыре стены. Не хотите ли прогуляться? Может, съедим по чизкейку, пока будем болтать? Губы Минхо кривятся — маленькая, насмешливая улыбка, словно он потакает ребёнку, который думает, что может выпросить себе еще немного времени перед сном. — Боюсь, нам придётся оставаться в рамках назначенных встреч. — Почему? Боишься, что я убегу? — У тебя замечательный талант уклоняться от сложных вопросов, Джисон. — А у тебя замечательный талант уклоняться от моих попыток флирта. — Флирт не входит в терапевтический процесс, — лёгкость его тона раздражает Джисона больше, чем следовало бы. Его нога начинает подпрыгивать, беспокойная энергия выплескивается мелкими, непроизвольными движениями. — Знаешь, — бормочет Джисон, внимательно наблюдая за ним. — Это может стать частью процесса, если ты просто позволишь. Минхо усмехается, качая головой. — Боюсь, это не обсуждается, особенно учитывая, что ты таким образом уклоняешься от моих вопросов. Давай снова сосредоточимся на тебе. — Фу, звучит скучно. — Напротив. Джисон наклоняется вперёд, переплетая пальцы. — Ты никогда не думал обо мне...по-другому? Например, когда приходишь домой после долгого дня и заходишь в душ — ты когда-нибудь думаешь обо мне? Этот вопрос словно заряженное оружие, и Джисон наблюдает за результатом в режиме реального времени. Мелькает, слишком быстро, почти незаметно. Но он есть. — Джисон, давай не будем переходить границы. — Но ты ведь не отрицал этого, не так ли? Ты думаешь обо мне. Минхо терпеливо выдыхает. — Это моя работа — думать о тебе. Джисона передергивает. Глупо. Глупо, как эти слова проникают ему под кожу, скручиваются в тугой узел в животе. — Конечно, — говорит он тише. — Но не таким образом. — Я никогда не говорил, что думаю о тебе таким образом. Джисон драматично фыркает, скрещивая руки на груди. — Ты зануда, ты знаешь? Минхо просто наблюдает за ним, никак не реагируя. — Тебе нужно научиться не бежать от ситуаций и чувств, которые тебя пугают. Джисон цокает языком. — Это ты от меня бежишь. Он вздергивает подбородок, не сводя глаз с Минхо. — Я Вас пугаю, доктор? Минхо не реагирует, поначалу нет. Он даёт словам обосноваться, даёт Джисону посидеть в тишине, прежде чем ответить. — Меня пугаешь не ты, Джисон. Меня пугают последствия твоих предложений. — Я говорю честно. Я сижу здесь и говорю то, что чувствую. Разве ты не этого хочешь? Проблема Джисона в том, что он никогда не умел слышать слово «нет». Это незнакомый звук, иностранный язык. Когда растёшь, и весь мир у твоих ног, учишься брать, брать и брать, пока это не станет второй натурой, пока сама мысль о шаге назад не покажется неестественной, как борьба с гравитацией. — То, что ты чувствуешь, важно, но это также сложно. Если мы собираемся говорить о чувствах, нам нужно создать безопасное пространство, которое не предполагает пересечения профессиональных границ. — То есть ты хочешь, чтобы я был честен, но только в том смысле, который соответствует твоим правилам? — Не правилам, а границам, — мягко поправляет Минхо, хотя выражение его лица остаётся твёрдым. — Границы, которые защищают нас обоих. — От чего именно ты нас защищаешь? Может быть, это всё-таки ты боишься моих родителей. — Это не имеет никакого отношения к твоим родителям... — Тогда посмотри на меня и скажи, что я тебе не нравлюсь. — Это уже игра, в которой Джисон привык побеждать. — Скажи, что ты никогда обо мне не думал. — Джисон, это не игра. Ты пациент, а я твой психотерапевт. — Разве нет? — бросает Джисон, ёрзая на стуле. Он чуть-чуть раздвигает ноги, ровно настолько, чтобы что-то проверить, подтолкнуть — взгляд Минхо мелькает, едва заметно, но Джисон это замечает. Незначительно, но уже что-то. И впервые, думает Хан, возможно, он одерживает верх. — Ты так боишься пересечь черту, — бормочет он, наблюдая за ним. — Я просто говорю честно, чего хочу. — И чего ты хочешь, Джисон? Это была контратака, и защита Джисона ослабла, он слишком поспешил праздновать победу. — Как ты думаешь, что все это значит? Как думаешь, что будет, если мы перейдем эту черту? Джисон сглатывает. Он чувствует, как спокойствие ускользает из его рук, иллюзия контроля рассеивается прежде, чем он успевает удержать его. Отвлечение. Его пальцы зависли над кубиком Рубика на столе Минхо — он даже не осознавал, что тянулся к нему, пока холодные пальцы не схватили его за запястье. Последствие горячее. Слишком горячее. Хватка Минхо лёгкая, осторожная, но оставляет после себя что-то обжигающее. — Сегодня никаких отвлекающих факторов. Его большой палец едва касается кожи, но этого достаточно, чтобы распутать клубок. Этого достаточно, чтобы всё изменилось, чтобы волк превратился в невинного ягнёнка – одно касание. Он с трудом сглатывает, и звук оглушает его – резкий глоток, который заставляет его задуматься, слышит ли его Минхо. Затем Минхо опускает глаза. Джисон прослеживает его взгляд. Рукав. Задрался ровно настолько, насколько нужно. Чёрт. Синяк резко выделяется на коже, глубокий и тёмный, предательское пятно, которого здесь быть не должно. Абсолютная улика. Джисон вырывает руку, слишком быстро и очевидно опуская рукав. Но Минхо уже заметил. Слишком поздно. Никакие шутки в мире его не спасут. — Джисон, — зовёт Минхо, ожидая, что тот встретится с ним взглядом, но Джисон не может заставить себя сделать это. — Хочешь поговорить об этом? Джисон смотрит в пол. — О чём поговорить? — Ты прекрасно знаешь о чем — о синяке на руке. Минхо не ходит вокруг да около; он прямолинеен, он бьет в точку, загоняя Джисона в угол так, как никто до него не осмеливался. — Что с того? Я просто обо что-то ударился. Минхо не моргает. — Это не тот синяк, который можно получить, ударившись обо что-то. Он протягивает руку ладонью вверх. — Можно взглянуть на твоё запястье? — Если хочешь взять меня за руку, просто попроси, — Джисон надеется, что шутка снова отвлечет внимание и сменит тему, но этого не происходит. Рука Минхо остаётся открытой и непоколебимой. — Хватит шуток, Джисон. Всё серьёзно. Что-то в Джисоне дёргается – пальцы, дыхание, ровный пульс выдают его. Красный сигнал опасности вспыхивает в голове, ревёт, но каким-то образом, несмотря на все инстинкты, кричащие ему отстраниться, он всё же наклоняется. — Джисон, я здесь, чтобы помочь. Его голос невыносим. Как он это произносит. Как боль отдаётся в груди Джисона, обвивает рёбра, грозя раздавить. Ему нужен выход. Но куда бы он ни посмотрел, он видит только Минхо и чувствует лишь прикосновение его руки к своей коже. Вот так я и умру? Джисон всегда думал, что это будет какая-то глупость — например, на него упадёт торговый автомат или случится катастрофа с дирижаблем. Но нет, все ещё хуже. Оказывается, он изначально должен был умереть от руки Минхо. Он вскакивает со стула, слишком резко, слишком очевидно. — Водитель ждёт меня внизу, — говорит он, хватая сумку, сжимая её чуть крепче. — И поверь, мы не хотим заставлять его ждать. Он направляется к двери, но голос Минхо останавливает его. — Постоянный бег утомляет, Джисон. Пора тебе перевести дух. Джисон видит отражение Минхо в стеклянной двери, он стоит и, вероятно, ждет, когда тот повернется, перестанет быть чертовым трусом и встретится со своими проблемами. — Ты не один. Рука Минхо обвивает его шею, и впервые ему становится не по себе. Поэтому он делает то, что у него получается лучше всего — бежит.