sweet disposition

Хан Джисон — парадокс. Сказка на ночь, рассказанная лжецами. Он — святой с грязными руками, зажжённая спичка, поднесённая слишком близко к дрожащим пальцам, резкий вдох перед катастрофой, которую не хочется останавливать. Он застревает там, где голод встречается с безрассудством, где преданность оборачивается зубами внутрь. Совершенство, называют они его. Они шепчут это в свои напитки, в свои руки, в свои опустошённые сердца. Совершенство, даже когда его макияж запятнан грехом, даже когда он ходит по краю пропасти, бросаясь с головой в те ночи, когда люди просыпаются с желанием извиниться. Он позволяет им поверить в это. Пусть они изнывают от желания шанса, поцелуя, взгляда, крохи его внимания. Он заставляет их думать, что они это заслужили. Он расцветает от этого, от того, как руки тянутся к нему, словно он — нечто, достойное прикосновения. Но под всем этим фасад начинает трещать. Если бы они могли увидеть его сейчас – полускрытые синяки, распускающиеся, словно нежеланные цветы, нежность там, где её быть не должно, доказательство любви, которая так и не научилась быть нежной, – что бы они сказали? Продолжали бы они шептать его имя, как молитву, продолжали бы мечтать о его частичке? Или наконец увидели бы его таким, какой он есть? Не бог. Не идол. Не неприкасаемый. Еще совсем мальчик. А мальчиков отправляют на терапию. Итак, он снова сидит напротив Минхо. Но Минхо уже не тот, что был несколько дней назад; сегодня Минхо это знает. Даже без единого слова от Джисона он это знает. Минхо говорит что-то о битвах, что-то о стыде. Что-то хорошо отрепетированное, развёрнутое, как ковёр, на который Джисон может ступить. Безопасное место для приземления. Джисон не ступает. — А что же тогда твое? — резко отвечает Джисон, ведь если Минхо раздает спасательные шлюпки, то он должен быть готов хотя бы немного утонуть сам. — Иногда, — нерешительно говорит Минхо, — я волнуюсь, что делаю недостаточно для своих пациентов. — Он переводит взгляд на Джисона. — Как сейчас. Джисон не отвечает. Вместо этого его взгляд падает на кубик Рубика, лежащий между ними. Собран. Всё ещё. Минхо сегодня его не перетасовал, не превратил в хаос и не ждал, пока Джисон его починит. Комната кажется другой, потому что всё вокруг изменилось. — Джисон. — Минхо снова произносит его имя, будто закидывает крючок. Он не поднимает глаз. Нет нужды. Минхо продолжает говорить, не обращая внимания. — Ты сталкиваешься с чем-то в колледже? Попадаешь в неприятности? — Нет, — отвечает Джисон, нервно теребя края рукавов, чтобы спрятать руки. — Должен ли я? Думаешь, у меня получится? Минхо медленно выдыхает.  — А как насчёт вечеринок, на которые ты ходишь? — Ладно-ладно, я подрался на вечеринке пару недель назад, — Джисон лжёт так легко, словно накидывает пальто. — Был под кайфом от экстази, и… ну, вы знаете, как это бывает. Минхо хмыкает. Даже глазом не моргнул.  — Ты ужасный лжец. — Тогда зачем спрашиваешь? Просто чтобы позлить меня? — Потому что я не могу делать предположений. Ты должен сказать мне всё сам, — Минхо откидывается на спинку стула, расставив ноги ровно настолько, чтобы у Джисона в голове произошло короткое замыкание. Благодарите вселенную за стук в дверь, который снял напряжение. — Войдите, — зовет Минхо, и входит администратор — та, что не слишком привлекательная, — держа в руках коробку. — Спасибо, можешь идти, — отпускает её Минхо, и в ту же секунду, как дверь захлопывается, он уже стоит на коленях. На коленях. Минхо. На. Своих. Блять. Коленях. — Что ты, чёрт возьми, делаешь? — шипит Джисон, чувствуя, как паника сжимает его ребра. — Позволь мне обработать твои раны. Кажется, их давно не лечили. Минхо говорит так, словно это самая что ни на есть естественная вещь, словно Джисон — сумасшедший, раз думает иначе. И неважно, что его психотерапевт стоит на коленях между его ног, между его чёртовых коленей, и тянется к нему, словно постоянно так делает. — Ты что, совсем с ума сошёл? — Тревога! Опасность! Красный код! — Что случилось с профессиональными границами? — Не волнуйтесь, они на месте. Могу я посмотреть на твою руку? Джисон засовывает ее поглубже в рукав.  — Ты собираешься сделать предложение? Шутка выходит слабой, отчаянной попыткой парировать. Минхо усмехается и оказывается близко, слишком близко, настолько близко, что Джисон готов поклясться, будто чувствует его дыхание на своей коже. — Нет. — Тогда нет. — Джисон, — терпеливо и выжидающе говорит Минхо. — Я уже это видел. Хуже не будет. Могло быть. Джисон мог всё ухудшить. Должен был. Но Минхо стоит перед ним на коленях, а это не то, что можно упустить. Он смягчается. Глупо. Пальцы Минхо скользят по ладони, закатывают рукав, обнажая синяки, тянущиеся по руке, – хаотичную картину насилия и воспоминаний. Джисон уже чувствует, как он из будущего кричит на него из настоящего, за то, что он – чёртов идиот. Минхо ничего не говорит. Лишь внимательно рассматривает. — Ты что-нибудь надел под толстовку? — вопрос словно стеклянный, хрупкий, словно боится, что Джисон убежит. — Как думаешь, сможешь снять? — Доктор, вам не кажется, что мы слишком торопимся? Вы даже не пригласили меня на свидание. Шутка снова не достигает цели. Минхо не реагирует, не дразнится, не ёрзает. Он просто ждёт. Джисон резко выдыхает, его пальцы дергаются на краю толстовки, прежде чем стянуть ее через голову. Он не смотрит на Минхо. Отказывается смотреть. Но знает, что взгляд Минхо на нём — исследует синяки, шрамы, обводит их, словно изучает картину маслом. Как будто пытается понять мазки кисти. Цвета. Историю. Это извращенное благоговение. Кощунство в лучшем его проявлении. И тело Джисона понимает это раньше, чем разум: каждый волосок на его коже встаёт дыбом, каждый нерв пульсирует. — Я спрошу тебя ещё раз, — бормочет Минхо. — Что случилось? — Мне просто нравится пожестче. — Это дерзко. Сказано мимоходом. Типичная фраза, которую он бросал сотни раз, чтобы сбить с толку, увести разговор в более простое, менее... такое вот. Но как только слова слетают с его губ, он понимает, что всё кончено. Минхо не клюёт на эту наживку. Его взгляд становится острым, словно скальпель, пронзает кожу Джисона. Точный. Беспощадный. — Джисон. — Не имя. Обратный отсчёт. — Давай покончим с этим? — Он говорит это легко, небрежно, словно это что-то обыденное, словно руки Минхо не так уж и сильно сжимают его кожу, что мешает думать. — Нельзя оставлять порезы без присмотра, Джисон. Можно занести инфекцию. — Знаю, — отвечает Джисон. — Всё в порядке. Я справлюсь. — А ты сможешь? — Минхо слегка хмурится, его глаза выражают всё большее беспокойство, и Джисону приходится бороться с желанием отвести взгляд, спрятаться. — Ты не просто игнорируешь синяки. Ты игнорируешь нечто более серьёзное. Джисон усмехается:  — Ты говоришь как психотерапевт. В награду за это Минхо усмехается, и напряжение мгновенно исчезает, словно лед под ногами, но этого достаточно, чтобы Джисон смог вздохнуть. Он наблюдает, как Минхо тщательно обрабатывает каждый синяк, сосредоточенно нахмурив брови. В его работе есть что-то особенное – каждое прикосновение нежное, словно Джисон – фарфор, хрупкий и драгоценный. Но это не так; он грубоват, словно обточен неровно, наполнен острыми осколками, представляет собой груду раздробленных обломков. Минхо наносит антисептик на свежую рану, и Джисон морщится от боли. Он инстинктивно пытается выдернуть руку, но хватка Минхо крепкая и не даёт ему сдвинуться с места.  — Перестань так дергаться, я не собираюсь причинять тебе боль. Джисон замирает. Не двигается. Не моргает. Просто смотрит на Минхо, словно тот — нечто священное. Что глупо. Потому что Джисон не совершает ничего священного. Никогда не молился, никогда не поклонялся, никогда не верил ни во что, кроме осязаемого и временного. И всё же — Минхо ощущается святым. — Ты отлично справляешься, — пробормотал Минхо, заканчивая. И это – больше, чем что-либо другое – окончательно выбивает Джисона из колеи. Его мозг замирает. Поэтому, естественно, он делает худшее из возможного – наклоняется. Его пальцы скользят вверх, по щеке Минхо, едва касаясь её, пока не достигают подбородка. Легкий толчок, едва заметное движение под подбородком Минхо. Невысказанная просьба. Посмотри на меня. И Минхо смотрит. Это слишком. Слишком близко. Слишком опасно. Но в то же время – недостаточно. Джисон уже пересёк черту. Чёрт, он уже на много миль позади, наблюдая, как граница исчезает за ним. Но оно того стоит. Потому что Минхо поскальзывается. Всего на секунду. Ровно настолько, чтобы Джисон успел заметить это – потерю самообладания, расширение зрачков, едва заметное дыхание. — Джисон- Джисон перебивает его, прежде чем он успевает всё испортить. Потому что сценарий предсказуем. Он уже знает, как всё будет.  — Почему ты вечно создаешь ситуацию, в которой все вылетает из головы? Минхо медленно выдыхает. Он берёт руку Джисона, осторожно отрывая её от своего лица. Мягкое качание головой, молчаливое «нет».  — Мы это уже обсуждали. Джисон просто наклоняет голову, ловя тусклый свет в своих глазах и позволяя ему танцевать в лужицах темно-медового и теплого каштанового цвета. — То, что ты говоришь, меня не волнует, — он наклоняется достаточно близко, чтобы вдохнуть Минхо, запомнить его форму, желать его. — То, что ты чувствуешь, — вот единственное, что меня волнует. Минхо смотрит на него. Слишком долго. — Когда в последний раз кто-то говорил тебе «нет», Джисон? Джисон пожимает плечами, и на его губах появляется игривая улыбка.  — Скажем так, я не совсем знаком с этой концепцией. Он ждет привычного. Отказа. Бегства. Прерывания момента, чтобы он не укоренился. Вместо этого Минхо подается вперед. Еще ближе. У Джисона перехватывает дыхание. А потом — словно ничего и не было — Минхо поднимается на ноги, плавно, непринуждённо, невесомо. Пространство между ними растягивается, как расплавленная ириска, как резинка, защёлкнутая на месте, и Джисон вдруг перестаёт быть уверенным, было ли оно вообще. Или ему всё это только показалось. Минхо смотрит на него сверху вниз, его тень тянется по полу, словно чернила.  — Может, пора что-то менять? А Джисон - все еще сидя на месте, все еще потрясенный тем, что, черт возьми, только что случилось, - следит за каждым его движением, любуется золотым светом, играющим на его фигуре, смотрит, как его тень вытягивается на полу. - Ты такой трус! Ты сидишь здесь и несёшь всю эту чушь о страхе и чувствах, но даже не знаешь, как справляться со своими собственными! Глаза Минхо расширяются, и Джисон понимает, что задел за живое.  — Думаешь, дело только в тебе? — его голос слегка дрожит. — Я здесь, лечу твои раны — глубокие и настоящие, — а ты собираешься просто замять всё флиртом? — Это не... — Что с тобой случилось — это важно. Ты должен впустить меня, я не могу просто стоять и смотреть, как ты самоуничтожаешься. — А тебе-то какое дело? — горький смех вырывается из его уст, грубый и беззащитный. — Ты же психотерапевт, да? Я всего лишь пациент, у которого проблемы. — Никто не бывает «всего лишь» кем-то, Джисон. — Если ты когда-нибудь наберёшься смелости признаться своим чувствам, — бормочет он, перекидывая сумку через плечо, — может быть, я сделаю то же самое. — И с этими словами он лезет в карман, достаёт скомканный листок бумаги и бросает его на колени Минхо. — Вот твоя песня. Затем он разворачивается и уходит, захлопывая за собой дверь.