sweet disposition

Джисон ёрзает, телефон слишком сильно прижат к уху, подушка зажата в тиски. — Подожди, ты меня слышишь? Позволь мне просто... На заднем плане — приглушённые голоса, статика. Феликс, где-то далеко, вероятно, расхаживает по своей нелепо большой ванной, пока снаружи околачивается домработница, ожидая, когда же он наполнит ванну. Джисон может представить себе это: жизнь, свободную от обязательств, свободу, которую ему не дозволено вкусить. — Ладно, я вернулся. Извини. Персонал сходит с ума из-за званого ужина, который устраивают мои родители. — Я знаю, Феликс. Мои родители тоже едут. И угадай что? Я вместе с ними. Джисон смотрит на световой люк, на город, расстилающийся за ним, далёкий и сияющий, словно принадлежащий кому-то другому. Звёзды сегодня выглядят ненастоящими, слишком яркими, слишком постановочными, и это к месту. Феликс цокает языком.  — Ты что-то говорил? Что-то о том, чтобы переспать со своим психотерапевтом? — Что?! — Джисон чуть не роняет телефон. Он ёрзает. — Это… нет, это не… — Потом вспоминает, что ему не нужно прятаться, это же Феликс. — Ладно, может быть. Феликс непринужденно смеётся:  — Что тебя останавливает? Просто оседлай его, и полпути уже пройдено. Джисон стонет, переворачиваясь на живот и зарываясь лицом в шёлковые простыни.  — Если бы всё было так просто. Я уже сделал шаг, а он не сдаётся. — Наверное, боится твоих родителей. — Звук расчески, скользящей по серебристым прядям. Шум струи воды из крана. — Честно говоря, кто бы тебе отказывал? Если бы я не знал тебя с детства, то сейчас бы делал с тобой всякие нечестивые вещи. Джисон ухмыляется:  — Мы многое сделали. Не всё. Но достаточно. Достаточно, чтобы люди говорили, достаточно, чтобы это приводило в восторг всех, когда они слишком близко наклоняются на вечеринке, когда их смех превращается в шёпот, когда они позволяют миру думать всё, что ему вздумается. Это забавно — привлекать внимание. — Похоже, тебе нужно активизироваться. Дай-ка я обдумаю это. Кажется, у меня есть идея. Джисон лишь мычит, переворачиваясь и плюхаясь на живот, утешающе прижимая телефон к щеке. Звёзды за окном кажутся такими далёкими; они дразнят его, как и всё остальное в его жизни, что кажется недосягаемым. — Фух, — вздыхает Феликс, шелест ткани, тихий плеск воды. — Ты воплотишь мою мечту в реальность. Я всегда мечтал заняться сексом на кушетке у психотерапевта. Джисон фыркает от смеха, но его пальцы ещё крепче впиваются в подушку. Потому что теперь он думает об этом. — Ты просто ужас, — бормочет он, и его голос становится тише и тяжелее. — Спасибо, что выслушал. Феликс просто мычит в ответ, а Джисон закрывает глаза. ──✩₊⁺⋆☾⋆⁺₊✧── Джисон развалился на диване, утопая в потёртых зелёных подушках. Как будто это просто очередной день, очередной разговор, ожидающий своего часа. За исключением того, что Феликс лежит на нем, его конечности расслаблены и свободны, как будто он всегда должен был быть там. Глупый план. Минхо не ревнует. Он слишком сдержан, слишком нечитаем, слишком похож на Минхо. Но Феликс ухмыльнулся, наклонился ближе и прошептал: «Отчаянные времена, Джисон». И вот они здесь. Пальцы Джисона лежат на талии Феликса, прикосновение тёплое и мимолётное, но намеренное. — Джисон, — раздается голос Минхо, зовущего его на сеанс. Феликс почти не реагирует, лишь ухмыляется, приподнимает лицо Джисона и нежно целует его в губы. Как будто он играет. Как будто они оба играют. — Увидимся позже, — говорит Феликс с улыбкой, сжимая щеки Джисона пальцами, прежде чем выйти. В вестибюле вдруг стало слишком тихо, слишком открыто; о чём он вообще думал? Нет времени зацикливаться на этом — что сделано, то сделано. Джисон стряхнул с себя эти мысли и проскользнул в кабинет, устроившись на своём обычном месте. Минхо не сразу поднимает взгляд. Он склонился над своим iPad, лениво водя большим пальцем по экрану, а кубик Рубика на столе рядом с ним снова перемешанный. — Кто это был? — спрашивает он, не отрывая глаз от экрана. — Друг, — едва сдерживаемая улыбка появляется на уголках губ Джисона. — Ты целуешь всех своих друзей? — Минхо наконец поднимает глаза, взгляд его спокоен. Не злой. С усмешкой. С иронией. — Эм, ну… — запинается Джисон, разрываясь между смехом и разливающимся по щекам жаром. — То есть, не всех. А что? Вы ревнуете, доктор? Взгляд Джисона метнулся от Минхо, остановившись на его руках: в одной он держал iPad, вторая небрежно лежала на бедре. Вторая рука? Да, он определённо ей завидует. — Хочешь, чтобы я ревновал? — Минхо щёлкает пальцами, заставляя Джисона подпрыгнуть, словно его ударило током. — Мои глаза вот здесь. Джисон закатывает глаза, но не может заставить себя посмотреть на Минхо, он сосредоточенно смотрит на кубик Рубика в своих руках, хотя мог бы собрать его и с завязанными глазами, если бы захотел. — Хочешь, чтобы я хотел, чтобы ты ревновал? Минхо испускает долгий, протяжный вздох, вытаскивая из кармана мятый листок бумаги.  — Песня, которую ты написал. — Он протягивает листок, держит его двумя пальцами, ожидая. — Это было невероятно, Джисон. Джисон не собирается его брать. На кубе легче сосредоточиться, им легче управлять. — Да, ну... Ничего особенного. — На самом деле, это важно. Какие ощущения? Писать это. Джисон ёрзает, куб слегка соскальзывает, прежде чем он снова его удерживает.  — Ну...вроде бы всё было нормально, — он пожимает плечами, но, по правде говоря, это было похоже на погружение в пучину эмоций, из которой он не знал, как выбраться. Минхо приподнимает бровь.  — Нормально? — Ладно, это было... освобождение. Минхо кивает.  — Продолжай в том же духе, и, если у кого-то возникнут вопросы, пусть связываются со мной. Джисон смеётся:  — Ты думаешь, что сможешь пойти против моих родителей? — Я думаю, что ты сможешь. — До боли очевидно, как мало Вы понимаете таких людей, как мы, доктор Ли. С другой стороны, может быть, это и к лучшему. Джисон и его родители — тема, которая никогда не иссякнет. Жестокий, властный отец и мать, слишком напуганная, чтобы противостоять ему, оставляющая судьбу своего сына в его безжалостных руках. Взгляд Минхо блуждает по нему, и Джисон знает, что тот ищет. Знает этот взгляд, выискивающий новые синяки, скованность в позе, всё, что может его выдать. Он опускает взгляд и снова поворачивает куб. — Возможно, я понимаю больше, чем ты думаешь, — бормочет Минхо. — Неужели тебе было бы так легко отвернуться от своей единственной семьи? Мы не выбираем родителей. Минхо ждет, как будто чувствует, что тут есть что-то еще. — Кроме того, даже если бы я захотел уйти, отец превратил бы мою жизнь в ад. — Ты не одинок в этом. У тебя есть твоя музыка, и есть я, нравится тебе это или нет. Джисон резко рассмеялся.  — Ты? Серьёзно? Ты даже не воспринимаешь меня как человека. — Дело не только в том, что, по-твоему, я вижу, — Минхо делает быстрое движение, и куб исчезает из его рук, словно его затянуло в чёрную дыру. — Дело не только в том, что ты позволяешь себе чувствовать. Если Джисон что-то и чувствует, так это пустоту там, где раньше стоял куб, насмехаясь над ним своим отсутствием. Его взгляд устремляется к Минхо, притягивая против воли. — Что ты знаешь о чувствах? — резко и намеренно бросает он. — Больше, чем ты думаешь. Джисон ёрзает, у него внутри всё горит.  — Перестань на меня так смотреть. — Это бессмысленно, потому что, боже, может быть, он сам этого не хочет. — У меня есть предложение. По три вопроса каждому — и никаких отговорок. Ты отвечаешь, я отвечаю. Глаза Джисона расширяются, он поднимает взгляд и видит, как Минхо снимает пиджак. От этого зрелища у него на мгновение перехватывает дыхание. То, как он закатывает рукава рубашки, обнажая накачанные предплечья, снова захватывает дух. Должно быть, это был продуманный ход, потому что он вдруг теряет ясность мысли. Джисон выдыхает, наклоняет голову, словно действительно об этом думает. Но это не так.  — Договорились.  Идиот. Он только что пожал руку дьяволу и теперь ухмыляется. — Ты можешь спросить первым, — говорит Минхо. Выражение его лица не меняется, лишь маска бесстрастности, граничащая с ледяным хладнокровием. Но Джисон не боится; возможно, стоило бы, но он скорее упрям, чем осторожен. Джисон прикусывает губу, притворяясь, что обдумывает варианты.  — Как думаешь, я красивый? Казалось бы, ему должно быть стыдно, но нет. Это всё часть игры. — Да. Джисон должен был бы чувствовать себя торжествующим, самоуверенным, но этого не происходит, потому что Минхо просто говорит это, как будто это очевидно, как будто вопрос Джисона был нелепым. И это действительно так; потому что Джисон не просто красивый - он видение, захватывающее дух настолько, что может остановить движение и заставить здания замереть в восхищении. Даже растения в вестибюле, кажется, тянутся к нему ближе.   Затем Минхо переключает обороты и нападает на яремную впадину.  — Кто оставил тебе эти синяки? — Слова бьют, как удар, резкий и беспощадный, что и ожидалось. Это жестокая контратака, но Джисон не может позволить себе дрогнуть. — Мой отец, — говорит он, и всё. Минхо уже знал ответ — дело было не в том, чтобы спросить, а в том, чтобы заставить Джисона сказать это. Воплотить в реальность. Джисон вдыхает, и прежде чем он успевает выдохнуть, Минхо снова вдыхает:  — Почему ты всё ещё позволяешь ему это? Вопрос заставляет его ухмыльнуться. Наконец, Минхо отходит от сценария.  — Это два вопроса, доктор Ли. Но на этот раз я позволю вам украсть мой ход. Джисон выпрямляется, скрещивает ноги, он выглядит элегантно, настолько элегантно, что вы никогда не подумаете, что это всего лишь игра. — Потому что у меня нет выбора, — он не вдается в подробности, зная, что ему и не нужно этого делать, если только Минхо не решит в своем последнем вопросе копнуть глубже. — Ты когда-нибудь видел меня кем-то большим, чем просто пациентом? — Губы Джисона изгибаются в раздражающе очаровательной ухмылке. Кубик Рубика перед ним забыт, он лишь фон для настоящей игры, разворачивающейся между ними. — Да. Видел, — ответ Минхо был мгновенным и резким, хотя, несмотря на его сдержанный вид, у Джисона подгибались колени. Джисон откидывается назад, впервые загнав Минхо в угол, и не может удержаться, чтобы не толкнуть его.  — Серьёзно? Так просто? — Вот так вот, — спокойная маска Минхо не дрогнула. Затем, словно скрепляя сделку, он выкладывает последнюю карту на стол: — Мой последний вопрос: считаешь ли ты, что заслуживаешь счастья? Этот вопрос обрушивается на грудь, словно мегатонна, и душит. Джисон с трудом сглатывает, слюна прогоняет ком в горле. — Я всегда думал, что счастье — для других, — он вздрагивает от того, как тихо звучит его голос. — Счастье — это не привилегия, Джисон; это право. Джисон не обращает внимания. На самом деле, нет. Его мысли где-то далеко, он застрял на одной мысли, на одном вопросе. Потому что дело в том, что, что бы ни говорил его отец, Джисон умён. Достаточно умен, чтобы понимать: если он спросит: «Что бы ты сделал, если бы я тебя поцеловал?», Минхо ответит что-нибудь раздражающе спокойное, логичное, что-нибудь такое, что убережёт их. Достаточно умен, чтобы понимать, что Минхо его остановит. Поэтому он об этом не спрашивает. Вместо этого Джисон наклоняет голову и наблюдает, как пальцы Минхо слегка напрягаются там, где они лежат на его бедре. — Если бы я попытался тебя поцеловать, ты бы остановил меня, потому что не хочешь? — Он наклоняется, уверенно глядя Минхо в глаза. — Или потому что не должен?