sweet disposition

Минхо не уходит. Не сразу. А стоило бы. Утром ему на работу, Сынмин и так уже достаточно его достал из-за драки в клубе, и всё же он стоит, прислонившись к машине, и смотрит на вход клуба, словно отчаянный идиот, ожидающий привидения.   Джисон всё ещё может быть внутри. Может быть, прижат к кому-то другому, и пара рук утягивает его всё дальше в небытие. Или, может быть, он уже ушёл, выскользнул через чёрный ход, пока Минхо не видел, и бродил в ночи, словно ему нечего терять. Минхо ненавидит эту мысль.   Сынмин вздыхает рядом с ним, скрестив руки. Он уже какое-то время наблюдает, ожидая, когда Минхо одумается, но ясно, что это произойдёт нескоро.   — Ты хочешь его дождаться. — Это не вопрос.   Минхо пожал плечами:    — Нет.   — Лжец.   — Даже если бы и так, это не имело бы значения.   Сынмин тихонько смеётся.    — Это что-то новенькое. Обычно, когда кто-то чего-то хочет, он не сидит и не притворяется, что ему этого не хочется.   — Да? А что, если это желание разрушит всю твою грёбаную карьеру?   Сынмин пожимает плечами.    — Похоже на личную проблему.   Минхо выдыхает, прижимая пальцы к вискам.    — Он мой пациент.   — Он твой пациент, — подчёркивает Сынмин. — Что делает ситуацию ещё хуже.   Минхо это знает. Он знает, что ему здесь делать нечего, но он задерживается, надеясь, что Джисон выйдет из клуба и будет нуждаться в нём. Но образ не выходит из головы: Джисон, безрассудный и с остекленевшим взглядом, чьи-то незнакомые руки слишком крепко сжимают его талию. Как он смотрел на Минхо сегодня вечером, словно чего-то ждал, словно умолял об этом.   У Минхо сжимается сердце. Он вонзает в ладони острые ногти, причиняя боль.   Сынмин ёрзает рядом с ним. Он терпелив, но лишь до определённого момента.   — Ты же знаешь, что не сможешь его вылечить, да?   Минхо не отвечает.   — Ты тем более не сможешь его исправить, если будешь продолжать позволять ему вот так действовать тебе на нервы.   Минхо по-прежнему не отвечает, просто смотрит на двери клуба, словно может открыть их, словно Джисон выйдет и примет решение за него.   Сынмин вздыхает, запрокидывая голову к небу.    — Смотри, если бы он хотел тебя увидеть, он бы уже вышел. То, что ты стоишь здесь как идиот, ничего не изменит.   Минхо резко и медленно выдыхает, затем заставляет себя пошевелиться, открывая дверцу машины.    — Поехали.   Сынмин выглядит слегка впечатлённым.    — Не думал, что ты на это способен.   Минхо не замечает этого. Просто садится в машину и отъезжает от обочины, заставляя себя не смотреть в зеркала, не оглядываться на клуб, не задаваться вопросом, выходил ли Джисон из этих дверей, тоже его ища.   Дорога домой проходит в тишине. Сынмину, похоже, всё равно. Он прислонился головой к окну, листая телефон, словно они не были застигнуты врасплох пятнадцать минут назад. Как будто разум Минхо не застрял там, запертый в жаре и шуме, в слишком ярком образе Джисона, мерцающего в неоновом свете. Минхо сжимает челюсть. Его лицо пульсирует от удара этого идиота. Он знает, что синяк будет ужасный.   Добравшись до квартиры, он бросает ключи на стойку и идёт прямиком на кухню. Открывает морозильник, достаёт пакет со льдом, прикладывает его к щеке и выдыхает через нос.   Сынмин следует за ним, потому что, конечно же, он следует за ним, сгорбившись, садится на барный стул с той лёгкостью, которой владеют только мудаки и коты. Он опирается локтем на стойку. Наблюдает. Ждёт. Минхо молчит, а значит, Сынмину достаётся место.   — Знаешь, для человека, который утверждает, что ему все равно, ты, на самом деле, проявляешь немало заботы.   Минхо бросает на него безжизненный взгляд.    — Разве я говорил, что мне всё равно?   — Тебе не нужно было этого делать, — Сынмин наклоняет голову. — Но, полагаю, именно это ты и говорил себе, да? Что всё это ничего не значит?   Минхо не отвечает.   Сынмин напевает. Наклоняется вперёд, складывает руки на стойке.    — Знаешь, что ещё интересно? Ты всё время говоришь, что он твой пациент, но ни разу не упоминаешь, что ему девятнадцать.   Минхо замер.   — Но сейчас ты об этом подумал. — Он стучит себе по виску, как будто точно определил, какой нейрон сработал в голове Минхо. – А значит, я прав.   Минхо щёлкает челюстью, сильнее прижимая пакет со льдом к коже.    — Шесть лет разницы — это не так уж и много.   Сынмин рассмеялся.    — Конечно, если тебе пятьдесят восемь или шестьдесят четыре. Если ты на пенсии и проводишь дни, варя суп и крича на новости. — Он взмахнул рукой. — Но ему девятнадцать, Минхо. А ты… — он неопределённо жестикулирует, — у тебя, типа, налоги. И блендер.   Минхо смотрит сердито.   — Он только школу окончил. А у тебя, между тем, квартира. Ипотека. Боже мой.   Пакет со льдом падает на стойку, и ладонь Минхо ложится рядом с ним, пальцы сжимаются, словно хотят прорваться сквозь поверхность.    — Я не…   Сынмин приподнимает бровь. Ждёт.   Минхо выдыхает.    — Ничего не случится.   — Ну, я понимаю. Он весёлый, да?   Руки Минхо дёргаются, пальцы сжимают столешницу, словно он хочет что-то поднять и бросить. Сынмин продолжает.   — Он красавчик. И у него такая походка, которая словно говорит: «Идите к чёрту, этот тротуар мой». Этот тупой рот — такой, что хочется посмотреть, что он ещё вытворит. — Он делает паузу, наблюдая за реакцией Минхо со всем терпением на свете. — И, конечно, он богат и молод и, вероятно, думает, что деньги могут решить все, но в этом-то, знаешь ли, и вся прелесть.   Минхо резко выдыхает через нос.    — Ты слишком сильно этим наслаждаешься.   — Ну конечно, — Сынмин пожимает плечами. — Но он ещё и катастрофа. Он, типа, из утробы матери вылез таким жалким. Он безрассуден, он всё считает своим долгом, ему за всю жизнь ни разу не сказали «нет». — Он наклоняет голову. — Он не в твоём вкусе.   — Так и есть.   — Тогда почему ты стоял у клуба, как влюбленный неудачник, и ждал его появления?   У Минхо пульсирует голова.    — Я хотел убедиться, что с ним все хорошо.   — Там была охрана.   — Охрана существует для защиты его имиджа, а не его самого.   — Он тебе нравится, — говорит он просто и ясно.   У Минхо сжимается челюсть.   — И, возможно, вы думаешь, что не стоит этого делать. Но это не так.   Минхо проводит рукой по лицу. Он ненавидит, как легко Сынмин его читает. И ещё больше ненавидит, что он прав. Но это, блядь, неважно.   — Даже если бы это было так, — бормочет Минхо, — что, по-твоему, я бы с этим сделал?   Сынмин фыркает.    — Ничего, конечно. Если только ты не хочешь попрощаться со своей медицинской лицензией. Или, знаешь, чтобы на тебя подала в суд самая богатая семья в Корее.   Минхо напрягается.   Сынмин внимательно на него смотрит, а затем удовлетворённо кивает.    — Вот именно.   — Что там? — процедил Минхо.   — Настоящая причина, по которой ты ничего не делаешь, — он откидывается назад и потягивается. — Дело не в этике. Дело не в разнице в возрасте. Дело в нём.   Минхо замирает, замирает так, как будто если он не пошевелится, мысль не воплотится в реальность.   — Ты боишься не за себя, — говорит Сынмин. — Ты боишься за него. — Он вздыхает, проводя рукой по волосам. — Просто подумай об этом, ладно? Он безрассуден, а ты — это ты, и это ужасное сочетание. Ты же знаешь. Я знаю. Так что перестань притворяться, что огня нет, когда ты и так стоишь в дыму.   Минхо смотрит на стойку. Сынмин соскальзывает со стула. Он насмешливо похлопывает его по плечу.   — Поспите, доктор Ли. Выглядите ужасно.   Затем он уходит, оставляя Минхо тонуть в собственных мыслях.   ──✩₊⁺⋆☾⋆⁺₊✧──   Душ почти не проясняет голову. Минхо стоит под струёй, закрыв глаза, вода обжигает уже посиневшее лицо. Пакет со льдом помог раньше, но он всё ещё чувствует тупую боль под скулой. Не в первый раз его бьют. Наверное, и не в последний.   Он выдыхает, запрокидывая голову. Это неважно. Всё это не должно иметь значения. Ему следовало уйти из клуба и сразу пойти домой, не оглядываясь. Надо было лечь спать, как нормальный человек, а не стоять снаружи, как отчаянный идиот, ожидая, выйдет ли Джисон. Жалко.   Он проводит рукой по волосам, откидывая их с лица. Бессмысленный жест. Чувство остаётся – Джисон, пронизывающий его нервы, застрявший под кожей.   К тому времени, как он выходит из душа с полотенцем, низко накинутым на бёдра, он всё ещё тонет в нём. Джисон под неоновым светом, двигающийся словно нечто неприкасаемое, нечто полудикое, полубожественное. Беспечный, но не такой уж. Никогда. Он точно знает, что делает. Точно знает, что видит Минхо, когда смотрит на него.   Он проводит рукой по запотевшему зеркалу и встречается взглядом со своим. В его глазах усталость. Разочарование. Он отворачивается.   В спальне на тумбочке лежит телефон с погасшим экраном. Он смотрит на него. Он мог бы написать ему сообщение.   Он не должен этого делать.   Что-нибудь простое. Ничего неприличного. Ты добрался домой нормально? Это было бы здорово, правда? Это было бы ответственно.   Но это было бы также глупо.   Логика побеждает, поэтому он бросает телефон на матрас и забирается на него сам. Скрещивает руки под головой и смотрит в потолок.   И это все еще он.   Как он выглядел сегодня вечером. Как он выглядит всегда. Сетчатый топ облегал кожу, открывая ровно столько, чтобы пульс Минхо забился чаще. Как клубные огни целовали его рёбра, как покатые плечи дразнили всё, на что Минхо не должен был смотреть. Как мерцала его кожа, присыпанная остатками блёсток, потускневших после стольких часов, проведённых впустую и под кайфом.   А потом был другой парень. Как он обнимал его, осыпая бархатистую кожу прикосновениями, которых тот не заслуживал. Как он наклонялся к нему, шептал на ухо то, о чём Минхо не хотел думать. Как Джисон ему это позволял.   Минхо переворачивается на бок. Это не его дело. Джисон — его пациент. Это начало и конец. Неважно, насколько он раздражает. Неважно, как сильно он вонзается Минхо под кожу, словно заноза, которая никак не хочет вылезти.   Это не должен был быть он.   Это не мог быть он, но мысль всё равно пришла: Джисон, распластанный под ним, с расширенными зрачками, искусанным до крови розовым ртом, пылающей кожей до самого низа. Минхо оставил бы отпечатки пальцев. Провёл бы зубами по мягкой полоске его горла, по рёбрам, по тазовой кости, просто чтобы услышать, какие звуки он издаст. Вдавил бы его в матрас, пока не останется ни единого шанса сбежать, ни малейшей возможности спрятаться, а лишь только здесь — прямо под ним, такого трепещущего, податливого, умоляющего.   Эта мысль не должна существовать. Не должна быть реальностью. Но она есть. Она есть. Она проникает в него, цепляется за него и притягивает. Он переворачивается на живот, зарывается лицом в простыни, словно это остановит всё, словно заглушит фантомное тепло, разливающееся по позвоночнику. Но кожа слишком натянута, кровь слишком горяча, дыхание слишком частое. Тело подводит, разум подводит, и, что хуже всего, Джисон не отпускает.   Джисон был повсюду в нем, внутри него, проникал в каждую мысль, словно чертова инфекция.   Джисон никогда не уйдет.