escape artist

Интро

Интерьер: пустой коридор отеля, стерильный до невозможности; белые стены, белые двери, белый ковролин; освещение искусственное, холодное

Минги стоит перед дверью, оцепенев, достаточно долго, чтобы запомнить каждую трещинку и царапину на светлой, гладкой поверхности. Дышать получается только носом, и воздух едва доходит до легких. В коридоре отеля светло и просторно, но он все равно не может отделаться от ощущения, что сейчас откроется лифт в дальнем конце этажа, из которого хлынут потоки темной воды и крови. Или лампы вздрогнут и разом потухнут, а из темноты послышатся звуки, мало напоминающие человеческие. Он вспоминает и историю про девушку в резервуаре на крыше, и про отель, ставший охотничьими угодьями для какого-то богатого американца, и про несчастливые этажи, на которые лифт отказывается ехать. И все это все равно кажется менее страшным, чем то, что ждет его за этой дверью. Он знает, что сам согласился. Он вообще редко когда говорит Юнхо нет, потому что тот редко когда доводит до того, что было бы для Минги некомфортно. Не потому что он чего-то не делает, зная, что Минги это не понравится, нет. В таких случаях он просто не спрашивает. Юнхо сложный человек, но в своей заботе о нем абсолютно беспощаден, и Минги ценит это, конечно, но они еще когда начинали дружить, договорились, что не будут жертвовать своими интересами никогда. Так было бы безопаснее, но Минги нравился Юнхо такой, как есть, и он бы очень разозлился, если бы тот себя начал менять в угоду ему. Просто началось это с того, что Юнхо улыбался, когда Минги случайно говорил ему что-то обидное, вместо того, чтобы осечь его, и они в первый раз поругались, когда Минги узнал, Юнхо пообещал больше так не делать, а теперь они здесь. Два дня назад после концерта Минги в гримерке посмотрел в зеркало и увидел, как Юнхо рассматривает свое отражение, оттянув воротник футболки вниз, с таким выражением лица, как будто он хотел достать нож и воткнуть себе в шею. Под его ключицей, Минги знал, уже заживал едва заметный синяк, который и не заметить было, если не вглядываться. Минги знал, потому что это он его оставил несколько дней назад, когда Юнхо, обхватив его спину ногами так сильно, что Минги зубы сжал от боли, потянул его руку к своей шее. Минги соскользнул пальцами вниз, потому что это было чересчур, и во время тура они таким не занимались. Юнхо все равно заставил его надавить хотя бы там. Глаза у него, когда он кончал, были совершенно черные и дикие. Как сейчас. Потом он, конечно, лежал с ним в обнимку, расслабленный, держал за руку, улыбался, но Минги уже тогда понял, что скоро будет. Юнхо из гримерки даже не вышел — выбежал, а потом у всех мемберов вспыхнули экраны телефонов через десять минут. В сообщении было только время и место. Никто ничего не сказал, но тут и говорить не надо было. Есан бросил на Минги взгляд, видимо, пытаясь понять, стоит ли с этим что-то сделать, но Уен коснулся его запястья и едва заметно качнул головой, останавливая. Они уже давно не были детьми. Все взрослели, все менялись, и если Минги хотелось думать, что в его случае это значило, что у него появлялось над собой больше контроля, то у Юнхо с годами внутри расцветала все большая пропасть, для которой одного Минги было недостаточно. Юнхо сиял на сцене и вне ее, но ему приходилось платить за это цену, которую до конца Минги до сих пор не понимал. Минги поднимает кулак и коротко стучит. У него есть ключ-карта, которую Юнхо ему дал, когда днем они в этот номер заселились, но ему проще сделать вид, что он здесь гость, как и все остальные. Он задумывается на секунду, не передумал ли кто-то, а потом ему открывает дверь Сан и коротко кивает, пропуская его внутрь.

СЦЕНА 1

Интерьер: просторный люкс-номер в современном минималистичном стиле; освещение тусклое, теплое

Минги заходит, снимает ботинки, вешает в шкаф куртку. Из коридора видно только Хонджуна и Юнхо, которые стоят у дальней стены и о чем-то разговаривают. Юнхо переоделся, пока его не было, в простую, но дорого выглядящую белую рубашку и темные штаны из плотной брючной ткани, которые сидят на нем так, будто были пошиты лично для него в лучших домах Парижа. Он стоит, облокотившись о стену и наклонившись к Хонджуну, руки скрещены на груди, лицо недовольное. Хонджун, впрочем, тоже не выглядит сильно радостным. Сан возвращается в комнату, садясь на диван рядом с Уеном, который тут же кладет ему на плечо руку, привычно обнимая. Минги оглядывается, потому что сделать что-то другое, кроме как оценить обстановку, у него все равно сейчас не получится. Сонхва сидит на кресле, Есан рядом с ним на подлокотнике, оба в телефонах. Чонхо — за столом у огромного панорамного окна в краю комнаты. Атмосфера неуютная, напряженная — может, из-за негромкого, но очевидно неприятного разговора Юнхо и Хонджуна. Может, из-за распечатанных листов, лежащих на журнальном столике перед диваном. Минги чувствует облегчение, что ему не одному не по себе. И сразу же ему спирает горло тревогой, потому что он смотрит вперед и видит, что второе кресло свободно, и он слишком хорошо знает, почему. На самом деле, это все не было какой-то неожиданностью. Планирование сцены длилось уже какое-то время, и Минги присутствовал почти при каждой стадии. Подготовка была такой же тщательной и скрупулезной, как к первым концертам в рамках тура. Главную ответственность взял на себя Хонджун, потому что он в этом разбирался лучше всех, а Минги оставалось только сидеть рядом молча, пока они с Юнхо ожесточенно обсуждали все до мельчайшей детали вечер за вечером. И хотя всякое уже бывало, в таком масштабе Юнхо хотел это сделать впервые. В самом начале он не включал Минги в свои дела из принципа. Просто как-то раз они поговорили, и Юнхо признался, что ему кое-что нужно, но Минги это дать ему сам по себе не может, поэтому он никогда так с ним не поступит. На что Минги сказал, что его это все не волнует, и меньше всего он хочет, чтобы Юнхо был несчастен. Он сам предложил ему взять это кое-что в другом месте. Это не измена, если Юнхо его любит, он любит Юнхо, и если Минги не против. Когда Юнхо ушел поздним вечером в студию, а вернулся с отметинами на шее и исцарапанной поясницей, это и правда не ощущалось, как измена. Хонджун позвонил Минги до того, как они начали, чтобы убедиться, что Минги на самом деле не возражает, что было даже мило. Так повторялось несколько раз и с разными людьми из их ближнего круга, но Минги правда чувствовал себя нормально. Все равно засыпал Юнхо только рядом с ним. Затем был месяц, когда Юнхо каждый день был как на иголках, раздражался из-за мелочей и с трудом держал свою публичную персону, хотя обычно ему это легко давалось. Они крепко поссорились, не разговаривали день — по ощущениям, всю вечность, и тогда Минги впервые почувствовал эту смутную тревогу, объяснить словами которую у него получилось бы, даже если бы он очень захотел. Юнхо пришел с его любимой едой вечером, долго извинялся, они посмотрели какую-то комедийную дораму вместе, а потом Юнхо посмотрел на него, и попросил в следующий раз пойти вместе с ним. И Минги согласился, потому что Юнхо был для него не меньше, чем всем, и если он был ему нужен, чтобы ощутить себя лучше, то какие тут могли быть варианты. Иногда Юнхо хотел, чтобы Минги просто смотрел. Иногда хотел, чтобы Минги участвовал. Но он никогда не звал его на особенно тяжелые сцены и никогда не рассказывал ему всех деталей. Минги их все равно видел, он хорошо подмечал нюансы, потому что всю жизнь чаще наблюдал за людьми, чем коммуницировал с ними. И тоже ничего не говорил. В этот раз, впрочем, участие Минги даже не обсуждалось. Он мог бы отказаться, как и все остальные, но тогда в принципе ничего бы не было. А он видел, насколько Юнхо это было необходимо. Он делил его со всем миром, что такого, чтобы поделиться им с самыми близкими их друзьями? Даже так. Особенно так. Он знал, что переговоры с другими участниками вел Хонджун, потому что Юнхо бы не хватило терпения добиться своего медленно. Знал, что все будет безопасно, продуманно, а эффекта хватит намного дольше, чем от того, к чему даже Минги уже успел привыкнуть. Легче от этого не становилось. Минги слышит только обрывки фраз, но он догадывается, из-за чего Юнхо с Хонджуном ссорятся. Достаточно просто поднять со столика листы и почитать их содержимое. На первом были правила — стоп-слова, стоп-действия, подробно описанная система сигналов. Размашистая подпись Юнхо под пунктом, что он обещает остановить сцену сразу, если почувствует, что не справляется. Минги отчетливо представляет, с каким выражением лица Юнхо здесь расписывался. На втором листе был список практик, которые Юнхо должен был разделить на допустимые и абсолютно недопустимые. Зеленым он пометил практически весь список, и, видимо, все уже его изучили, и поэтому атмосфера такая гнетущая. Одно дело — догадываться о том, что произойдет, в теории, а другое — увидеть, на какие вещи человек способен пойти на самом деле, не моргнув ни глазом. Всего, что было перечислено на этом листе, хватило бы для описания самого жесткого и экстремального тематического порно, и еще бы какие-то пункты остались. Предполагалось, что Юнхо выберет несколько. Минги, впрочем, ни капли не удивлен, что тот все равно решил сделать все по-своему. Наконец, Хонджун идет в центр комнаты и хлопает в ладоши, привлекая всеобщее внимание. — Так как Юнхо отказывается вносить изменения, то повторное изучение документов нам не потребуется. — говорит он, явно все еще недовольный, но Юнхо только поднимает голову с вызовом, так и продолжая стоять у стены. — Каждому из вас я заранее лично объяснил правила, нарушать которые нельзя ни в коем случае. Я проговорю их кратко еще раз, а затем мне потребуется вербальное согласие от всех участников. Помните, что вы можете отозвать его в любой момент и покинуть сцену. Уен кивает, задумчиво перебирая пальцами футболку Сана. Сложно сказать, что творится у него в голове сейчас, но он хотя бы серьезен и собран. Есан выглядит скованно, но слушает Хонджуна очень внимательно. Чонхо явно вообще не в своей тарелке, но Юнхо нужны были они все, и только поэтому он до сих пор не уходит. Сонхва же дотягивается до Минги и сжимает его руку успокаивающе, не поднимая на него глаз и продолжая внимательно смотреть на Хонджуна. — В этом номере три комнаты. Игра будет ограничена только той, в которой мы находимся. Любой, кто покидает ее пределы, автоматически выходит из сцены. Вы можете прерваться и остаться в одной из двух спален, если что-то из происходящего здесь для вас будет неприемлемым или вам просто понадобится передышка. Покидать пределы номера до окончания сцены запрещено. Вы можете вернуться в сцену снова, но только после согласования со мной. Это понятно? Минги говорит “да” самый последний. Он слушает Хонджуна, но не может оторвать взгляда от Юнхо, застывшего, напряженного, но все равно улыбающегося. — Мы используем систему светофора для сигналов. Они работают как для Юнхо, так и для любого другого участника. Напомню, что зеленый означает “продолжай”, желтый означает, что перегрузка близко и надо замедлиться или что-то поменять, красный — сцена прерывается сразу же. — Хонджун говорит монотонно, спокойно. Вдруг замолкает, и в его глазах вспыхивает раздражение. — Юнхо настоятельно просит, чтобы его не спрашивали о “цвете” во время процесса. Он сам скажет, если почувствует в этом необходимость. Лицо и руки до локтей — красная зона, следы оставлять нельзя. Шея и верхняя часть груди — желтая зона, следы оставлять можно, но без фанатизма. Все остальное тело доступно для любых действий согласно заполненному списку одобренных Юнхо практик. Это понятно? В этот раз Минги отзывается почти сразу. Хонджун кивает, дождавшись ответа от всех и отходит в сторону, освобождая место для Юнхо. Тот отталкивается от стены ногой и идет к центру комнаты, медленно и грациозно вставая на ковер на колени. Штаны задираются вверх на его щиколотках. Минги смотрит на его прямую спину, горящие под небрежно уложенной челкой глаза, сложенные на коленях руки и гордо вздернутый вверх подбородок. А потом идет и садится в предназначенное для него кресло, растворяясь в мягкой обивке. Его дыхание сбивается на секунду, когда Хонджун выключает верхний свет и закрывает окна шторами. Проходит несколько мгновений, во время которых тут становится очень тихо. А потом Хонджун говорит негромко, но твердо: — Начали. Минги судорожно выдыхает и заставляет себя держать глаза открытыми. Больше от него все равно пока ничего не требуется.

СЦЕНА 2

Интерьер: просторный люкс-номер в минималистичном стиле, полумрак, мебель отодвинута к стенам, единственные источники света — настольные лампы и торшер, направленный в центр комнаты

Юнхо стоит на коленях посреди комнаты и смотрит вперед. Его дыхание ровное, глубокое, он мертвенно спокоен и держит позу, даже не пытаясь пошевелиться. Юнхо должен быть лучшим во всем, даже если это подчинение, и он делает все, чтобы каждый в этой комнате увидел, с какой безупречной старательностью и легкостью он выполняет любые, даже самые абсурдные приказы. Тщеславие — смертный грех, но разве можно назвать это тщеславием, если оно оправдано? Он чувствует, как вокруг него происходит какое-то движение. Кажется, Хонджун попросил передвинуть мебель, чтобы освободить больше пространства в центре комнаты. Темные силуэты мелькают из стороны в сторону, в основном на периферии его зрения, поэтому Юнхо даже не пытается рассмотреть лица. Темный силуэт сзади него, прилипший к креслу, не отрывает от него пристального взгляда, и Юнхо не нужно поворачиваться, чтобы знать, что руки Минги сжимают подлокотники, а в широко раскрытых, как у перепуганного олененка, глазах не различить ни единой эмоции. В глаза ему бьет резкий свет. Он не сразу привыкает к нему, впрочем, даже не пытается зажмуриться. Чувствует себя, как на операционном столе, потому что в полумраке теперь видно только его, выделенного лучом света, посреди опустевшей комнаты. Ему нравится это чувство, и он не прочь разрешить чьим-то холодным рукам в латексных перчатках разобрать его на части, чтобы собрать обратно, но уже совершенно другим. Предвкушение спиралью взбирается вверх к его горлу, застывая там горьким комом. Страх неспешно окутывает сердце, не угрожая, но обещая, что ни одна его эмоция этой ночью не будет исключительно хорошей. Нет ничего скучнее обыденно хорошего. Его шеи сзади касается чья-то рука в прохладной кожаной перчатке. Он понимает, что это Хонджун, практически моментально, просто по расположению его ладони и степени нажима, а еще по мурашкам, расплывающихся в стороны от этого прикосновения по его коже. Тело реагирует гораздо быстрее, чем разум, уже привычное и к этому запаху, и к этим пальцам, и к голосу, который был прекрасен, когда не пытался его поучать. — Опусти голову, — говорит Хонджун, наклонившись к его уху. Юнхо цепенеет, но слушается. — Мы не будем торопиться, Юнхо-а, как бы тебе этого не хотелось. Нет, у нас впереди целая ночь, а может и дольше. Кто знает, как долго это все продлится? Тебя нелегко сломать, ты слишком сильно сам этого хочешь. Поэтому сейчас мне нужно, чтобы ты еще немного подождал. Не смотри вверх, пока я тебе этого не скажу. Юнхо вздрагивает, когда Хонджун резко отпускает его и отходит в сторону. Перед его глазами только яркое пятно света на ковролине, поэтому остальные чувства обостряются, заставляя воспринимать гораздо больше, чем у него выходит обычно. Он слышит и шаги, и шорох ткани, и звуки дыхания, и чьи-то тихие перешептывания. Как холодный воздух из настенного кондиционера обдает его шею. Как трется о кожу ткань рубашки. Чувствует, как на него смотрят, и ему невыносимо от того, что он не может увидеть, как именно. Он стоит здесь, как выставленный на продажу чрезмерно дорогой объект искусства, и пусть нет вокруг никого, кого бы он не мог назвать ближайшим своим другом, он не ощущает ничего для себя знакомого. Хонджун, хоть и доводит его до белого каления своим перфекционизмом, в этот раз действительно превзошел себя и по декорациям, и по сценарию. Юнхо не может не отметить, что все эти маленькие детали со светом и расположением мебели работают безупречно, помогая переключиться с их повседневного общения на настроение сцены. Помогает притвориться, что они играют роли, а не выпускают наружу себя настоящих, пусть и на короткое, слишком короткое для удовлетворения время. То, что он начал перестановку уже после начала игры, было не менее гениальным. Одновременно рушило ожидания Юнхо, заставляя его чувствовать себя ненужным и незначительным, и отвлекало от необходимости сразу же начать действовать тех, кто до сих пор сомневался, стоило ли в этом всем участвовать. Юнхо могло это не нравиться, но он признавал изящность метода. Его пробирает холодом от осознания, что для Хонджуна “не торопиться” может означать что угодно, вплоть до вечности. А потом он слышит мерный звук запущенного кем-то метронома. Ритм созвучен с тем, как бьется его сердце, которое отстает только на одну долю секунды, пока не синхронизируется полностью. — Вверх, — говорит Хонджун совсем рядом, и Юнхо тут же вскидывает голову. Он встречается с ним взглядом, и в этом взгляде нет ничего кроме скуки и сдержанной жалости. Хонджун накидывает ему на шею длинный черный шарф, обматывая один раз вокруг и дергая один раз на пробу, но с такой силой, что Юнхо чуть не падает вперед на свои руки, но удерживается на месте. Кто-то садится за ним бесшумно сзади и скользит ладонями вдоль его торса к шее, нащупывая пуговицы на рубашке. Юнхо хочет посмотреть, чьи пальцы растегивают ему ворот, но Хонджун выглядит слишком уверенным, что он так и сделает, уже готовясь наказать его за своевольность, поэтому он упрямо продолжает смотреть на него, как бы его ни съедало изнутри любопытство. — Хорошая собака, — слышит он тихий голос Сонхва за собой. — Красивая собака. Надо будет поиграть с ней позже. Он поправляет полы его рубашки, делая вырез заметным и глубоким и удовлетворенно хмыкает, вставая. Юнхо видит, как он входит в его поле зрения и наклоняется к Хонджуну, что-то коротко ему говоря. Потом смотрит на Юнхо и улыбается, исчезая в темноте комнаты за спиной Хонджуна. Тот отпускает край шарфа, который все еще был в его руке, и наклоняет голову к плечу, о чем-то раздумывая. Но потом просто поворачивается и уходит, растворяясь в полумраке. Юнхо злится так сильно, что случайно впивается ногтями в свои коленки.

СЦЕНА 3

Интерьер: там же

Минги не знает, что хуже — то, что ничего не происходит, или то, что он не рад, что ничего не происходит. На тех сессиях, где он присутствовал, все начиналось сразу, но Юнхо, видимо, здорово разозлил Хонджуна, потому что прошла уже целая вечность, а Юнхо так и стоял, один, на коленях, с поднятой вверх головой, и никто даже пальцем не пытался к нему прикоснуться, не считая той короткой сцены с Сонхва, которая закончилась быстрее, чем Юнхо успел бы получить от нее удовольствие. Это Минги понять сложно — Юнхо выглядит в своей напряженной покорности так, что даже Минги уже хочется хоть немного, но его разрушить. Он не видит его лица, но даже по натянутой линии плеч понятно, что Юнхо уже нервничает. Впрочем, думает Минги про себя отстраненно, наверное, для Юнхо и правда самая страшная пытка — это когда на него не обращают внимания. Он смотрит на Юнхо, не отрываясь, и знает, что тот знает, что он смотрит, но ему этого не то что мало, а вообще практически никак. Минги с ним так давно, что они иногда даже дышат в унисон, а что приятного в восхищении, которое одинаково сильное день за днем, никогда не меняется. Минги переводит взгляд к дивану, и вдруг следующий вдох застревает у него в горле. Потому что пока он смотрел на Юнхо, Хонджун уже усадил себе на коленки Есана лицом к комнате и задрал на нем футболку, запустив под нее руки. Минги видит, как Хонджун что-то шепчет Есану на ухо, от чего тот вздрагивает, дергая бедрами. Как Уен закусывает губу, стараясь не смотреть на то, что происходит рядом с ним. Как Сан, наоборот, пристально наблюдает за лицом Есана, одновременно сжимая коленку Уена и скользя пальцами по его бедру выше бездумно. В тишине, сопровождаемой только стуком метронома, у Есана не получается сдержать свой первый тихий, но отчетливый стон, когда Хонджун прикусывает основание его шеи, скрытое под волосами, надавливая ладонью на низ его живота и заставляя сильнее вжаться в его тело. — Тише, — выдыхает Хонджун громче, чем стоило бы. Минги готов поклясться, что видит, как на его лице расцветает улыбка от того, что он знает, как сильно хочется Юнхо посмотреть. От того, что он не разрешает ему этого сделать. От того, что он трогает не того, кто просил об это так отчаянно. Минги впивается ногтями в основание ладони, просто чтобы не пытаться осознать, какие эмоции чувствует он сам в этом момент. Слишком сложно разобрать их на что-то удобное и понятное. Есан дергается в руках Хонджуна, когда тот царапает его соски, а потом стягивает с него штаны до бедер, оставляя полуголым. Выгибает спину, когда в него входят чужие пальцы и чуть ли не воет, пока Уен не подрывается со своего места и не закрывает его рот поцелуем, ладонями обхватив его шею так, как будто Есан был воздухом, а Уен утопающим. Минги одновременно это нравится, и одновременно он чувствует раздражение, потому что это Юнхо должен быть сейчас распят между чужими телами, это Юнхо просил об этом, это ради Юнхо они собрались здесь, и это абсолютно нечестно, что все хорошее достается только Есану, как бы прекрасен он ни был, когда ронял свои барьеры контроля. Юнхо все равно был бы прекраснее. — Смотри, — говорит Хонджун и нащупывает рукой настольную лампу на журнальном столике рядом с диваном, включая ее. Минги видит, как Юнхо тут же поворачивает голову и весь сжимается от увиденного. Есан корчится и трясется от того, что на него смотрят, от того, что его трахают пальцами, от того что Уен падает на колени и берет в рот его член, вставая между коленей Хонджуна. Есан кончает, мелко дрожа, пока Уен все до конца проглатывает, а потом с влажным звуком Хонджун достает из него пальцы, обнимает и шепчет так, что слышно было бы в любом уголке комнаты: — Ты справился потрясающе, — от этих слова Есан вздрагивает снова, подаваясь навстречу рту Уена. — Хороший, послушный мальчик. Хонджун встает и помогает ему одеться и сесть на диван рядом с Саном, который тут же прижимает Есана к себе, успокаивая, пока Уен садится рядом, залезая с ногами, и что-то говорит им обоим, поглаживая Есана по бедру. Хонджун проходит мимо Юнхо, не обращая на него никакого внимания. И именно в этот момент Минги видит, как что-то внутри Юнхо ломается, и он опускает голову, расслабляет плечи, сгорбившись, и перестает выглядеть, как несгибаемый герой фильма о Джеймсе Бонде. Минги не может не признать, что это выглядит красиво.

СЦЕНА 4

Интерьер: там же

— Открой свой поганый рот, — говорит Хонджун и, стоит только Юнхо это сделать, касается его нижней губы пальцами в перчатке. — Оближи. Юнхо подчиняется, аккуратно вылизывая каждый палец до основания. Язык щекочет от сладковатого вкуса смазки, но куда больше щекочет осознание, где только что были эти пальцы. Точнее, в ком. Он смотрит на Хонджуна, пока все это делает, потому что было бы слишком легко дать ему выиграть вот так просто. Обхватывает средний палец губами, слишком медленно скользя ртом вверх и выпуская его с влажным, хлюпающим звуком. Юнхо ухмыляется, щекой льнет к ладони Хонджуна, смотря на него снизу вверх самыми голодными, самыми невинными глазами. Если у него при этом дрожат руки, которые он так и держит на своих коленях, то это ведь вряд ли кто-то заметит. — Быстро справился, Юнхо-я, — слышит он голос Уена сбоку, и по его тону не разобрать, дразнится он или пытается говорить серьезно. — Настолько мучительно было ожидание? Юнхо смеется, и говорит, все еще не разрывая зрительного контакта с Хонджуном: — Просто у хена очень маленькие пальцы. Его оглушает ударом мгновенно, потому что Хонджун не раздумывает ни секунды, прежде чем дать ему пощечину. Не по лицу, нет, это он сам ведь придумал все эти скучные правила. Нет, Хонджун тыльной стороны ладони бьет по его уху, так сильно, что у Юнхо голова дергается и в глазах на мгновение темнеет. Адреналин вспыхивает в груди, и как всегда, ошибочно мешается с восторгом. Юнхо бы больше понравилось, если бы он ударил его по щеке, если бы его зубы покрылись кровью, и он просто не мог бы больше говорить из-за того, как распухли губы. Но это тоже неплохо. Куда лучше, чем когда Хонджун делал вид, что ему все равно. Юнхо на все готов сейчас пойти, лишь бы снова не остаться одному в комнате, полной людей, которые ему нравились. — Не помню, чтобы разрешал тебе говорить, — в тоне Хонджуна звучит заметная только Юнхо угроза, но этого уже слишком мало, чтобы он остановился. — Ты же сам сказал — открой свой поганый рот, — улыбается Юнхо и снова смеется, наслаждаясь тем, что его слова вызывают реакцию. Хонджун смотрит на него так, как будто сейчас уронит его на пол и разобьет ему голову. Но есть в его взгляде и что-то, похожее на восхищение тем, насколько далеко Юнхо готов зайти, чтобы заработать его внимание. Он сжимает его подбородок пальцами и оттягивает вниз до конца, вглядываясь внутрь. — Я и правда так сказал, — говорит Хонджун, дергает второй рукой за один конец шарфа, заставляя Юнхо запрокинуть голову назад. Наклоняется над ним, а потом сплевывает в его рот. Юнхо чувствует, как слюна стекает к основанию языка, но не может сглотнуть, потому что Хонджун все еще крепко держит его лицо, не давая шевельнуться. — Мне кажется, ты слишком много о себе думаешь, Юнхо-а. Надо бы напомнить, почему ты здесь. Он наматывает оба конца шарфа на свою ладонь и сжимает руку в кулак. Закрывает Юнхо рот, отталкивая его голову от себя, а потом резко тянет его за шарф вниз, заставляя потерять равновесие и упасть на пол. Юнхо машинально выставляет перед собой руки, останавливая падение, но Хонджун не дает ему зафиксироваться, садясь перед ним на корточки и хватая за запястья, вытягивая их вперед. Это выбивает опору и Юнхо оказывается на полу весь, щекой проезжаясь по не такому уж и мягкому ковролину. Хонджун давит ладонью на его затылок, и Юнхо приходится закусить до крови губу, чтобы не издать никаких неподобающих такой ситуации звуков. Его лицо покалывает там, где Хонджун его хватал. Шея горит от врезавшейся в нее ткани. Колени и локти расцветают тупой ноющей болью от падения. Если бы на Хонджуне не было этих мягких перчаток, то точно остались бы следы, но он это ведь и так знает. Этого всего так недостаточно, что Юнхо и правда едва не стонет, просто потому, что Хонджун показывает ему, что мог бы ему дать, но кормит одними крохами. Он пытается вырваться из его хватки, просто чтобы ощутить это давление сильнее, но Хонджун держит крепко. Как же он его должно быть ненавидит, если с таким упорством не дает Юнхо то, что ему необходимо. — Нет-нет-нет, — мелодично тянет Хонджун, натягивая на лицо эту свою мягкую, но одновременно ужасающе холодную улыбку. Ерошит волосы Юнхо, перехватывая их у основания. Приподнимает его голову над полом, а потом шепчет ему на ухо. — Думаешь, ты нам такой нужен? Юнхо цепенеет, но даже в таком положении находит в себе силы на кривую усмешку, отвечая Хонджуну одним взглядом. Отличная попытка, хен, но Юнхо же знает, как они на него все смотрят. С ним это не сработает. — А ему нужен? — вдруг тихо продолжает Хонджун, и вот тут Юнхо правда замирает, позволяя страху на мгновение отразиться в своих глазах, что вызывает вспышку удовлетворения на лице Хонджуна. Он бросает взгляд поверх его плеча и выгнутой спины на Минги, сидящего в кресле, и говорит Юнхо так, чтобы никто, кроме него, не услышал, тем своим спокойным, ледяным тоном, который не предполагает нарушения приказов. — Ты не будешь смотреть на него до самого конца. И никто не расскажет тебе, как он, даже если ты будешь спрашивать. Юнхо кажется, что у него из легких выбивают весь воздух. Он сжимает зубы, чтобы отвлечься, но от его притворной покорности не остается ни следа. Только злость, тревога и пустота, занимающая теперь все его нутро и требующая, чтобы ее заполнили. И когда теперь Хонджун снова прижимает его лицом к полу, он даже не пытается дергаться.

СЦЕНА 5

Интерьер: там же, но теперь по центру комнаты стоит прямоугольный журнальный стол, а свет приглушен

Минги не знает, что именно сказал Хонджун Юнхо, но атмосфера переменяется в мгновение. Это завораживает — обычно Юнхо гораздо больше времени требуется, чтобы перестать сопротивляться. Сонхва однажды потратил целую ночь, чтобы добиться от него такого пустого взгляда, но ему нравилось делать все медленно. Хонджун же работал с Юнхо, как хирург скальпелем, точно зная где и когда сделать надрезы. И если он начинал работу, то уже не останавливался, только повышая интенсивность с пугающей скоростью, зная, что Юнхо нельзя давать ни секунды, чтобы задуматься или привыкнуть. Юнхо не просто так чаще всего обращался за помощью именно к Хонджуну. Они могли не сходиться подходами, но никто, кроме Хонджуна, не понимал его так, чтобы не бояться сломать, даже если казалось, что они уже дошли до точки невозврата. Никто, кроме Хонджуна, не мог выдержать его голод, не прикрытый ничем, требующий больше, и ярче, и сильнее, пока в этой красивой голове ничего кроме тишины и спокойствия не оставалось. Минги помнит, как впервые пришел к нему вместе с Юнхо, и это было не так плохо, как он себе представлял. Наоборот, в какой-то момент ему даже начало это нравиться, и только потом, уже сильно позже, он понял, что и Хонджун, и Юнхо сдерживались, чтобы Минги было комфортно. В тот первый раз Хонджун даже их не трогал, просто ходил коршуном рядом и говорил, что Минги должен делать. И Минги делал, хотя у него был выбор, слушаться или игнорировать эти приказы, замаскированные под просьбы. Хонджун не обращал внимания на Юнхо, и того это сводило с ума, как и то, что над ним, за ним, в нем всегда был Минги. И смотрел на него и видел, что Юнхо совсем не тот человек, с которым они вечерами сидят на диване, обнимаясь. Юнхо кончил, когда Хонджун сел перед ним и поднял за волосы его голову вверх, говоря Минги не отводить взгляда. Когда Хонджун теплым, довольным голосом рассказывал Минги, как лучшему другу, что Юнхо прекраснее всего, когда сдается. И в тот момент Минги был с ним согласен. Концепция сломать Юнхо восхищением и любовью не вызвала у него тревоги или ужаса. С этим он мог прийти к миру. Но это сработало только из-за новизны и того, что Минги впервые пошел вместе с ним, и после больше не было для Юнхо достаточным. То, что происходит сейчас, вообще не похоже на то, с чем Минги сталкивался раньше. У него не было проблем с тем, чтобы наблюдать за Юнхо, когда тот получает удовольствие, пусть и не с ним. Но когда Юнхо было больно, когда он тянулся за рукой, только что его ударившей, когда все его тело напрягалось, как натянутая струна, и шло мелкой дрожью, получив желаемое — Минги не мог сказать, что он от этого всего чувствовал. Когда Хонджун отвесил Юнхо первую пощечину, ему показалось, что это его ударили. А потом он увидел, как Юнхо после едва заметно подался вперед бедрами, и вообще перестал пытаться разобраться в том, что в его голове сейчас происходит. Минги знал, что Юнхо любит, когда ему делают больно. Знать и видеть своими глазами — оказывается, несопоставимые по ощущениям вещи. Хонджун отпускает Юнхо, оставляя его лежать на полу безвольной тряпичной куклой. Уходит в сторону, зная, что Юнхо даже не вздохнет лишний раз сейчас без его разрешения, не то что пошевелится. Хонджун приглушает свет на торшере, и это полностью меняет восприятие комнаты, создавая интимную, немного тревожную атмосферу. Все зоны смешиваются между собой, вместо сцены и зрительного зала наблюдателей — общее пространство, наполненное наэлектризованным напряжением. Юнхо больше не выставлен напоказ, как предмет на аукционе, на который можно смотреть, но нельзя трогать, пока не заплатишь достаточно высокую цену. Юнхо теперь часть их круга, доступный, лишенный своей гордой неприкосновенности, и это меняет все. Хонджун подходит сначала к Сонхва, который сидел в том же кресле, что и в начале, потом к Чонхо, который все это время стоял у стены, что-то им говорит негромко. Потом подходит к дивану, так же тихо давая инструкции сцепившейся друг с другом на нем троице. Минги вдруг понимает, что никто до сих пор не ушел, а еще что ни у кого на лице нет отторжения, только спокойное, сосредоточенное внимание. Хонджун возвращается к Юнхо и пихает его ногой в бок, заставляя перевернуться. Наступает на его живот, слегка надавливает, глядя поверх его на то, как Сонхва с Чонхо несут в центр комнаты простой прямоугольный журнальный столик и ставят рядом. Хонджун на несколько мгновений перекидывает весь свой вес на ногу, которой он упирается в Юнхо, потом отступает на шаг назад, оставляя Юнхо хватать воздух широко открытым ртом. Минги думает закрыть глаза, но не может, и эта картинка навсегда отпечатывается в его памяти. — Вставай, — говорит Хонджун, скрестив на груди руки. Юнхо дергается, но не подчиняется, зарабатывая еще один ощутимый тычок, в этот раз в плечо. — Мы из-за тебя уже столько времени потеряли, не заставляй меня тратить еще больше, повторяя приказы. — Я помогу, хен, — вдруг подает голос Чонхо, взглядом спрашивая у Хонджуна разрешения. Тот закатывает глаза, но театрально пожимает плечами, мол, пожалуйста, он весь твой, меня можешь не спрашивать. Чонхо аккуратно берет Юнхо под плечами, тянет на себя, сначала давая ему сесть, потом так же аккуратно поддерживает, поднимая на ноги. Юнхо смотрит на него странными почерневшими глазами, в которых не то раздражение, не то благодарность. Зная Юнхо, скорее всего, все сразу. — Какой же ты бесполезный, — говорит Хонджун. — Все за тебя делать надо. Снимите с него рубашку. Сонхва подходит к Юнхо, которого все еще держит Чонхо, но теперь за плечи. — Не слушай его, — улыбается Сонхва, расстегивая оставшиеся пуговицы своими изящными пальцами, иногда задевая кожу. Минги видит, что Юнхо не может оторвать от Сонхва завороженного взгляда, даже почти не дышит. — Он вечно чем-то недоволен, да? Ты прекрасен, Юнхо. Ты сделаешь все, что мы попросим, сегодня, ведь так? Юнхо не реагирует никак, кажется, слишком далеко провалился, и Сонхва качает головой, зажимая его сосок между костяшками пальцев и резко выкручивая. Юнхо вздрагивает, мгновенно выпадая из транса. — Мне нравится, когда мне отвечают, — говорит Сонхва и кладет ладонь на щеку Юнхо, готовый как наградить его, так и наказать, если он так и не начнет слушаться. — Да, — выдыхает Юнхо и подается навстречу прикосновению, закрывая глаза. — Вот и хорошо, — говорит Сонхва, отпускает его лицо и стягивает с него рубашку, но не до конца. — Чонхо, зафиксируй его руки сзади, пожалуйста. Минги смотрит, как Чонхо перехватывает сзади запястья Юнхо, скрытые под вывернутыми рукавами, заматывает ткань сложным узлом, дергает, проверяя. — Готово, хен. Хонджун садится на кресло, стоящее напротив Минги. Они встречаются взглядами, пока по центру Чонхо с бесконечной заботой и любовью роняет Юнхо лицом вперед на стол, успокаивая его, когда тот вскрикивает от того, как жесткий край врезается в его живот от удара. Сонхва садится на другой конец стола, рядом с головой Юнхо, и запускает пальцы в его волосы. Хонджун смотрит на Минги без злости или раздражения, скорее, с исследовательским интересом, как будто разбирая его на части. Минги вздрагивает и заставляет себя повернуть голову на происходящую перед ним сцену. Он смотрит, как Чонхо с этим своим сосредоточенным, серьезным лицом чередует ласку и жестокость, доводя Юнхо до исступления. Как Сонхва шепчет ему на ухо беспрерывно то комплименты, то оскорбления, выводя на его обнаженной спине узоры ногтями. Минги видит, что Юнхо это все надо. Что Юнхо надо это все — и еще больше. Но дело в том — и Минги это осознает вдруг со всей ошеломляющей ясностью, — что и ему тоже хочется увидеть больше. Ему тоже все еще мало.

СЦЕНА 6

Интерьер: тот же

Юнхо теряет счет времени, растворяясь в чужих прикосновений. Его то целуют, то прикусывают под лопатками, то царапают вдоль позвоночника, то нежно гладят по саднящей коже. Голос Сонхва не замолкает, и его разум сдается, переставая пытаться найти связь между тем, что он говорит, и тем, что они с ним делают. — Ты такой красивый, когда ничего из себя не изображаешь, — шепчет Сонхва и гладит его по волосам. — Жаль, нельзя стереть с твоего лица эту дурацкую улыбку навсегда, — говорит Сонхва и целует его, придерживая за подбородок. — Хотя у тебя никогда не получается улыбаться так, чтобы не было видно все эти славные трещины. Ты как будто просишь, чтобы тебя разобрали на части. Это правда, Юнхо? Тебя так сильно любят, но ты все равно приходишь к нам и требуешь раз за разом, чтобы мы тебя уничтожили. Почему так? Чонхо обнимает его сзади и касается губами его шеи. Юнхо кажется, что он чувствует, как он мажет влагой по его коже, когда прижимается всем лицом, смазывая проступившие из глаз слезы. Это колет внутри гораздо сильнее, чем любое ядовитое слово, произнесенное Сонхва, и Юнхо перестает дышать, но начинает снова, стоит Сонхва дернуть за край шарфа, привлекая его внимание. — Эй, не надо уходить сейчас, — улыбается Сонхва, его лицо — участливое, красивое — прямо перед глазами Юнхо, хоть сфокусироваться ему сейчас и сложно. — Мы ведь только начали, а ты обещал быть хорошим. Ты будешь хорошим, Юнхо-а? Юнхо вздрагивает и дергает головой, пытаясь кивнуть. Сонхва всегда играл с ним грани, но чаще это было пыткой удовольствием, потому что кроме Юнхо только Сонхва и знал, как это, когда боль оказывается приятнее, чем что угодно остальное. Сегодня было по-другому, и Юнхо не знал, куда деться от этой его беспощадности. Не знал куда деться от осознания, что его дыра в груди затягивает не только его, но и тех, кто вообще не задумывался о чем-то таком, пока не попробовал поучаствовать. — Хорошие собаки слушаются приказов хозяев, — шепчет Сонхва и гладит его по загривку, продолжая держаться другой рукой за шарф, обхвативший шею Юнхо как ошейник. — Иногда они получают награду. Ты хорошая собака, Юнхо-а? Слова застревают в его горле, когда он пытается ответить, и он просто расслабляет шею, полностью отдавая себя на волю Сонхва. Он чувствует, как отстраняется от него Чонхо, как отходит, видит, как Хонджун встает с кресла и дает ему сесть, протягивая ему наушники и легко приобнимая за плечо. — Мне кажется, я знаю, где твое место, — говорит Сонхва и тянет его за шарф вверх, заставляя встать на ноги. Юнхо чувствует, как дрожит все его тело от напряжения, но он держится — ради Сонхва, ради Хонджуна, ради… Сонхва дергает его вперед, уводя к дивану, и Юнхо как никогда ему благодарен, потому что если бы он подумал сейчас, если бы он хотя бы на секунду задумался — ноги под ним подгибаются и он падает на колени рядом с диваном, встречаясь взглядом с сидящим над ним Уеном, и перестает думать вообще. Он чувствует, как на его руках распутывают завязанную рубашку. Как Сонхва стягивает ее с него полностью и отбрасывает в сторону. Его запястья горят от долгой фиксации, но ему нравится эта боль. — Я скоро вернусь, — говорит Сонхва, наклоняясь к его уху, и треплет его волосы, проезжаясь ногтями за ухом. — Веди себя хорошо. Юнхо тянется за его ладонью, когда он отстраняется, но встречает только пустоту, и кладет голову на диван, судорожно выдыхая. Вдруг перед глазами вспыхивает свет, и он понимает, что Есан включил настольную лампу, не отрывая от него глаз. В груди что-то сжимается — нужда, голод, страх? Юнхо уже не понимает, и просто обмякает, вжимаясь лицом в холодную, липкую от его пота и слез кожаную обивку дивана.

СЦЕНА 7

Интерьер: тот же, но яркий свет настольной лампы выделяет зону с диваном

Минги отстраненно думает про себя, что, может, уже достаточно. Он видит, как расслабляется тело Юнхо, как он растворяется в окружающей обстановке, сливается с ней. Раньше на этом этапе они всегда заканчивали, по крайней мере, когда Минги присутствовал в сцене. Он немного ненавидит себя, потому что знает, что за этим пределом у Юнхо есть еще несколько. Он думает про себя — я люблю тебя, когда Уен тащит Юнхо за шарф на диван и усаживает на свое место. Я люблю тебя — когда Уен садится на колени Юнхо и закрывает обзор своим телом, впиваясь в его губы своими. Я люблю тебя — когда руки Юнхо скользят по Уену и вжимаются в его шею с такой силой, что даже Минги становится на мгновение немного страшно. Они целуются так долго, что это начинает напоминать пытку. Минги смотрит, как Сан садится ближе и смотрит на них изучающе. Вряд ли он чувствует себя сейчас, как Минги, Уен никогда не отличался особенной целомудренностью, если хотел кого-то по-настоящему. Уен мог бы существовать и без всего этого, но он был слишком красив в своем отчаянии, когда получал, что ему нужно, от тех, кто не поклялся ему в любви до гроба. Юнхо же просто не мог по-другому, и сам себя за это ненавидел. Минги не знал уже, как донести до него, что он принимает его даже такого, без того, чтобы до конца не разрушить. Сан расстегивает штаны Юнхо, вытягивает ремень, взвешивая в своей руке. У Минги все внутри замирает, но Сан отбрасывает его в сторону, встретившись с ним взглядом. Сейчас было не время, и они оба это понимали. — Отпусти его, — мягко говорит Есан, упираясь ладонью в плечо Уена. Тот отстраняется от Юнхо с таким лицом, как будто он скорее умер бы, чем перестал целовать его. — Юнхо, приподними бедра. Тот слушается, и Сан стягивает с него брюки. Белья под ними нет, но в этом нет ничего удивительного. Юнхо растянул себя заранее сам, и в этом тоже нет ничего удивительного. Они это все обсуждали, но все равно Минги приходится прикусить собственные пальцы, когда они переворачивают Юнхо и кладут на диван, а потом Сан опускается между его разведенных коленей и начинает его вылизывать. Есан держит Юнхо за голову, гладит по волосам, по лицу, а Уен сползает на пол и обхватывает член Юнхо губами, двигаясь синхронно с Саном. Юнхо, конечно, кончает очень быстро, но они не останавливаются, доводя его до той точки, где он почти кричит и дергается, и умоляет о передышке. Сан отстраняется, садится ровно, приспускает пояс штанов. Уен залезает на него, скидывая с себя шорты и трусы, опускается на его член в одно движение, выдыхая чуть ли не с облегчением, когда чувствует себя полностью заполненным. Он даже не пытается задать какой-то определенный ритм, просто двигается так, как требует его тело, пока руки Сана крепко впиваются в его бедра. Минги видит, как смотрит на них Юнхо. Как он даже не пытается смотреть на него. Он поворачивает голову и видит Хонджуна, который стоит у кресла, в котором отдыхает Чонхо, пока его со спины обнимает Сонхва. Они не сводят глаз с дивана, с того, что на нем происходит. Он видит, как Сонхва целует Хонджуна в шею, как он сжимает в своей его руку. Как Хонджун кладет ладонь на плечо Чонхо, и тот расслабляется от этой небольшой ласки. Минги думает, что, возможно, он неправильно все понял. Может, это только он здесь лишний. И никакие “я люблю тебя” не помогут ему хотя бы приблизиться к той степени принятия, которая всем остальным дается настолько без труда, что сложно представить себе, почему они раньше ничего такого не делали. Минги не может пошевелиться, не может подать знака, не может сделать ничего, чтобы показать, что он падает в пропасть, и она засасывает его полностью. Поэтому он просто хватает себя за запястье, впиваясь в него ногтями, и заставляет себя вылезти на поверхность. Юнхо думает, что Минги ничего не понимает о том, что стоит за болью, но у Минги тоже от него есть секреты. Он выдыхает, и заставляет себя смотреть снова. Вздрагивает, когда взгляд Хонджуна, который как чувствует, что что-то не то происходит, падает на него, обеспокоенный, готовый остановить все, если Минги даст хотя бы намек на то, что ему некомфортно. Но Минги качает головой, полный решимости закончить это правильно. И они продолжают, как бы у него сейчас не свербило под ребрами, как бы ему ни хотелось раствориться в пустоте и больше никогда не показываться на поверхности. Минги рад, правда рад в этот момент, что Юнхо на него не смотрит.

СЦЕНА 8

Интерьер: тот же

Юнхо открывает глаза и видит, как запрокидывается голова Уена, как напрягается его горло, пока он судорожно двигает бедрами, пытаясь приблизить разрядку. Видит, как Сан даже не пытается его направить или стабилизировать, просто вглядывается в него так, как будто ничего красивее он в жизни не видел и не увидит никогда. Ноги Юнхо согнуты в коленях, ступнями он упирается в бедро Сана, и чувствует всем телом каждое их движение. Он знает это чувство слишком хорошо с обеих сторон, и сейчас, после того, как он кончил, реальность отрезвляет его и вытаскивает слишком глубоко наружу. Юнхо думает — господи, что я вообще наделал. Он думает — я должен был брать то, что мне дают, и даже не помышлять о большем. Он думает — теперь Минги увидел, и он никогда не посмотрит на меня так же. Но за окном все еще темно, и ночь далека от конца, и он сам на все это согласился, обо всем этом просил, и ему придется закончить начатое, иначе ничего никогда не изменится. — Эй, — зовет его Есан, трогает за щеку, заставляя посмотреть на себя. Юнхо видит его лицо лишь наметками из-за яркого света лампы за его головой, но его мозг сам дорисовывает детали. Есан даже в такое время будет смотреть с этой своей удушающей серьезностью, как будто не было ничего между ними, как будто ничего и не будет. — Ты в порядке? — Да, — говорит Юнхо, смеется через силу, улыбается, но все равно сдается. — Нет. Я не знаю. Он просил не спрашивать у него, готов ли он продолжить. Но Есан умеет нарушать правила так, что не прикопаешься. — Ты слишком далеко выбрался, — говорит Есан, заслоняя собой и яркий свет, и всю остальную комнату, когда наклоняется над его головой. Он не осуждает, не злится, он принимает Юнхо, понимая его чуть лучше, чем любые другие люди в этой комнате. — Помочь тебе уйти обратно? Юнхо кивает, закрывает глаза и позволяет себе раствориться в невесомых прикосновениях Есана к его волосам, его лицу, его шее. Этот ритуал ему знаком — они все же жили вместе, и иногда он просил Есана помочь ему расслабиться и заснуть, когда всего становилось слишком много. Об этом он Минги не рассказывал, почему-то ставя эти простые и целомудренные даже действия в один ряд с тем, чем они занимались с Хонджуном, когда никого, кроме них, рядом не было. Ну, теперь он и это видел, думает Юнхо, и не может сдержать всплеска тревоги, которая расплывается по его телу, заставляя сжаться каждой его частью. Он лежит здесь, голый, и после всего, что было, его беспокоит то, как Минги воспримет то, что Есан касается его с очевидно привычной лаской и заботой. — Опять ты думаешь не о том, хен, — шепчет Есан, и его пальцы вдруг залезают под намотанный на его горло шарф, дергая сначала нерешительно. Он мягко смеется своим низким, пробирающим до костей смехом, и говорит с нотой смущенной неуверенности. — Всегда хотел это сделать. Есан берет концы шарфа в одну руку и залезает на него сверху, натягивая ткань в своих руках. Голова Юнхо дергается вверх, и Есан ловит его затылок, целуя, но не ослабляя давления на его шее. Юнхо быстро перестает хватать дыхания, но он ждет, и терпит, и позволяет себе раствориться в этом знакомом — но никогда раньше от Есана — ощущении. Есан отпускает его и трется бедрами, тихо себе под нос ругаясь на то, что не подумал раздеться, и из-за ткани штанов ничего толком ощутить не может. — Я его подержу, — говорит вдруг Уен, который за это время успел оказаться на полу у дивана рядом с Юнхо. Он выглядит так, как будто только что получил лучший свой подарок в жизни — взлохмаченный, раскрасневшийся, счастливый. Очень вежливо с его стороны решить поделиться своим довольством с теми, кто тоже в нем нуждается. Юнхо чувствует, как Есан встает с него, чтобы стянуть с себя одежду, но не видит этого, потому что Уен целует его шею и мажет пальцами по его губам, прикусывает мочку уха, языком проводит за ним, задевая волосы. — Ты так мне нравишься, когда не можешь говорить в ответ, Юнхо-я, — смеется Уен, и Юнхо протягивает руку к его голове и не может не сжать его волосы, потому что Уен невыносим даже когда о ком-то заботится. Он снова чувствует тяжесть чужого тела на бедрах, когда Есан занимает свое место сверху и трется о его член, уже снова начинающий твердеть. — Боже, ты не представляешь, как это горячо выглядит, — шепчет ему на ухо Уен, возвращаясь к его шее. Самое смешное, что Юнхо правда не представляет, потому что они с Есаном никогда эту грань не переходили, и, наверное, именно это осознание позволяет ему снова выключиться и просто чувствовать, не пытаясь больше ничего анализировать. — Как же давно мне этого хотелось, хен, — выдыхает Есан, направляя его член в себя, насаживаясь медленно, постепенно. У него внутри горячо, узко и влажно, и Юнхо вдруг понимает — Хонджун растянул его для меня, Хонджун знал, для чего он это делает, и это все, что ему требуется, чтобы начать дергать бедрами вверх, задавая невозможно быстрый и оглушающий ритм. Есан синхронизирует свои движения с ним не сразу, бормочет ругательства, срывающиеся на тихие стоны, и в какой-то момент Уен отстраняется от него, чтобы Юнхо сам мог все увидеть. Он не знает, сколько времени проходит, прежде чем Есан сжимается вокруг него, выгибаясь дугой и падая вперед, выставив ладони рядом с головой Юнхо. Он тяжело дышит, не отрывая от него взгляда, и Юнхо тоже кончает, хоть в этот раз это и ощущается одновременно смазаннее и ярче, чем в первый. — А теперь нужно упасть, Юнхо, — говорит ему Есан и нажимает ладонью на его горло. Юнхо выдыхает сквозь нос, закрывает глаза и, наконец, растворяется.

СЦЕНА 9

Интерьер: тот же, освещение приглушенное, равномерное по всей комнате

Минги сосредотачивается на своем дыхании, заставляя себя расслабиться. Вдох. Задержать. Выдох. Задержать. В висках пульсирует, плечи и шея отдают в голову ноющей болью от того, как долго он держал их в напряжении. Ему физически сложно сохранять фокус внимания, не закрыться, как он делает обычно, когда мир вокруг становится слишком ярким и громким. Нет, Юнхо справляется настолько со многим, а Минги нужно только смотреть, и это будет нечестно, если он просто уйдет в себя и оставит его тут одного. Даже если для Юнхо это не имеет значения. Может, и не имеет, но тогда почему Минги охватывает тревогой так сильно, когда он думает о том, как они вновь друг на друга посмотрят? Вдох. Соберись, принцесса, это не про тебя, тебе нельзя здесь разваливаться. Юнхо сильный, Минги должен быть сильным тоже. Он смотрит, как Есан убирает руку с шеи Юнхо — осторожно, с внимательной аккуратностью, не отрывая пристального взгляда от его лица. Как Есан придерживает Юнхо за плечи, когда тот делает судорожный вздох и обмякает под его руками. Как Есан поднимает глаза на Хонджуна и кивает ему, отстраняясь и выпрямляя спину. Уен, все еще сидевший на коленях рядом, кладет голову на грудь Юнхо, обнимая его всем телом, пока Есан слезает с Юнхо и перебирается ближе к Сану, позволяя тому прижать его к себе. Уен гладит руки Юнхо, шею, трется о него щекой с такой нежностью и заботой, что у Минги опять срывается дыхание, но в этот раз он не испытывает ничего, кроме благодарности. Он сам, наверное, куда-то проваливается, потому что не чувствует своего тела, потому что ему вдруг отчетливо кажется, что их руки — это его руки, и они просто выполняют его волю, раз он сам этого сейчас не может. Тревога уходит, сменяясь облегчением, пониманием, что ему достаточно быть, и мир от этого не сломается. Хонджун подходит к дивану тихо вместе с Чонхо, выключает лампу и ставит на столик бутылку воды, протягивает влажное полотенце Уену. Свет в комнате становится одинаково тусклым, без ярких пятен. Чонхо протягивает воду Есану и садится перед ним на колени, обтирает его ноги, не отказывая себе в том, чтобы прижаться к его лодыжке губами. Есан тихо смеется, но не отстраняется. Уен приводит Юнхо в порядок, пока Чонхо занимается Есаном, они действуют на удивление синхронно — тихо, спокойно, эффективно, почти ритуально, не разрушая хрупкость этого момента, а наоборот, добавляя всему этому какие-то новые пронзительные грани. Минги думает — это про любовь. Просто иногда нужно уйти очень далеко, чтобы разрешить себе эту любовь принять, почувствовать. Юнхо сейчас настолько красив в своей уязвимости, что Минги больше не может оторвать от него взгляда. Хонджун помогает Юнхо сесть, встает коленями на край дивана между его ног, берет его лицо в ладони, теперь свободные от перчаток, наклоняясь к нему. — Привет, Юнхо, — говорит Хонджун мягко, ни следа от его предыдущей жесткости. Юнхо не отзывается, но Минги замечает, что у него сбивается на секунду дыхание. — Мне нужно, чтобы ты слушал мой голос. Сможешь это сделать? Юнхо, ты отлично справляешься сегодня. Я и не ждал от тебя другого. Но ты можешь больше, Юнхо. Ты всегда можешь больше. Ты всегда хочешь больше. Поэтому тебе надо выбраться чуть повыше. Минги кажется, что он может физически почувствовать ту тяжесть, из-под которой Юнхо упрямо пытается вырваться. У Юнхо вздрагивают плечи, сжимаются в кулаки руки, только чтобы тут же разжаться. А потом он открывает глаза, медленно, с усилием, будто не желая просыпаться. — Отлично, но надо еще немного, — подбадривает его Хонджун, и Юнхо улыбается и льнет к его ладоням, как разомлевшая на солнце кошка. — Тебе же нужно еще, ведь так, Юнхо-а? Юнхо кивает головой так часто, что Хонджуну приходится надавить пальцами, чтобы он остановился. В глазах Юнхо такая чистая, такая абсолютная потребность увидеть, что они с ним могут сделать, что это было бы пугающим, если бы не было таким настоящим. Минги снова думает — я люблю тебя, господи, как же я люблю тебя, но в этот раз эта мысль не причиняет ему боли и не рвет сердце на части. Свербит только под пальцами от невозможности до сих пор к нему такому прикоснуться. Они сделают это за него. Ничего, они сделают это за него. — Юнхо, мне нужно, чтобы ты ответил мне словами, — говорит Хонджун, улыбается виновато, целует Юнхо в висок. — Иначе даже я тебя потом не вытащу. Тот хмурит брови и сжимает губы, но все равно зажмуривается и чуть ли не всем телом заставляет себя встряхнуться. Дышит глубоко, часто, и Хонджун опускает руку ему на грудь, физически замедляя ритм его дыхания, надавливая тогда, когда ему требуется выдох. Это начинает работать, и в этот раз, когда Юнхо открывает глаза, в них мелькает проблеск осознанности. — Да, — бормочет Юнхо, снова жмурится, открывает глаза, продолжает, полный решимости. — Да, да, пожалуйста, да. — Хорошо, — отвечает Хонджун, снова ему улыбается, и хоть Минги и не видит точно, но чувствует, что смотрит Хонджун на Юнхо сейчас с обожанием. — Ты — наше сокровище, Юнхо-а, помнишь об этом? Юнхо снова кивает, и на глазах у него проступают слезы.

СЦЕНА 10

Интерьер: тот же, но какая уже разница?

Юнхо никогда не чувствовал себя лучше — Хонджун садится на пол у его ног и держит за руку, пока Уен целует его шею, беспорядочно мажет по его коже ладонями, шепчет комплименты на грани с оскорблениями. Ты такой сейчас восхитительно податливый, говорит Уен и прикусывает натянутую кожу на его ключицу. Мы могли бы так тобой наслаждаться вечность, и ты не перестал бы быть в этом прекрасным, говорит Уен и обхватывает его член пальцами, слишком сильно сжимая, чтобы это было приятно, чтобы это не было приятно, и Юнхо почти трясет, когда Уен царапает его у основания головки, начиная потом в лихорадочном темпе двигать ладонью, не столько стараясь доставить удовольствие, сколько довести Юнхо до грани слишком быстро, чтобы тот успел понять, что происходит, только когда эти восхитительные пальцы его оставят за секунду до оргазма. — Выдыхай, — скажет ему Хонджун и сожмет его руку сильнее, как будто не обращая внимания, что Юнхо дрожит и бьется бедрами в пустоту, умоляя всем телом о том, чтобы ему дали разрядку. Юнхо никогда не чувствовал себя хуже — он с трудом заставляет себя дышать, когда его, все еще вздрагивающего от малейшего прикосновения, тащит к себе Есан и роняет на диван на спину, обвиваясь вокруг него всем телом. Ты справишься, говорит Есан с ласковой уверенностью, и садится на его живот, вместо того, чтобы сесть на его на бедра. Ты сильный, говорит Есан, и трется членом о его ребра, и как бы отчаянно он не двигался, прижимая себя к нему ладонью, он лишь иногда задевает Юнхо своей спиной там, где Юнхо необходимо, чтобы он его потрогал. Есан кончает на его грудь, размазывает по его коже свою сперму только чтобы облизать свои пальцы, сползти с него на пол и вылизать его тоже, и снова оставить его в покое. Юнхо уже не знает, как он себя чувствует, когда Уен тянет его за предплечья вверх, заставляя сесть, а потом почти вручает в руки Сану, который берет его за плечо и за шею, притягивает к себе, чтобы поцеловать так глубоко и долго, что Юнхо приходится царапнуть его по груди, чтобы Сан дал ему отдышаться. Юнхо открывает рот широко, когда Сан надавливает на его шею и опускает его голову к своему паху. Его член толкается Юнхо в горло, расслабленное, податливое, он выдыхает каждый раз, когда Сан тянет его вниз, запутавшись пальцами в его волосах, вдыхает через нос, когда он поднимает его обратно. В какой-то момент дышать становится невозможно, и он просто позволяет Сану трахать его рот в каком угодно темпе, думая только о том, что надо следить, чтобы не травмировались губы. Юнхо пытается вжаться бедрами в диван, но ему не дают этого сделать, держа его крепко и не давая даже дернуться. — Прости, хен, — слышит Юнхо голос Чонхо, и чувствует, что сейчас и правда на его глазах проступают слезы. Он на все готов, лишь бы ему дали дойти, наконец, до края, он хочет чувствовать внутри себя хотя бы чьи-то пальцы, он хочет, чтобы его так же, как он сейчас Сана, обхватили теплым и влажным, за секунду доводя до разрядки. Он на все готов, чтобы это никогда не заканчивалось, и когда Сан отводит его голову вверх и кончает на его лицо, Юнхо почти уверен, что он начинает плакать. Он переворачивается на бок, но его не оставляют в покое — привычно теплые, мягкие, беспощадные руки Хонджуна тянут его за ноги и заставляют сползти вниз, вздрогнуть от прикосновения разгоряченной кожи с шершавым ворсом ковролина. — Почти все, — говорит Хонджун, раздвигает ему ноги, садясь между. — Осталось совсем немного. Юнхо не может ему ответить, он может только вскрикнуть, когда Хонджун наклоняется и подтаскивает к себе за бедра, а потом берет его в рот, пальцами проникая внутрь и растягивая в быстром, пугающе эффективном темпе. Его трясет, когда он кончает, его трясет после, его трясет, когда он чувствует, как его лицо и тело начинают вытирать холодными влажными полотенцами. Контраст между тем, как горит его тело изнутри и снаружи, и тем, как с него стирают прохладой все, чем он успел замараться, оказывается настолько оглушительным, что Юнхо выпадает из реальности. А когда приходит в себя, то понимает, что он один, его никто больше не касается, а еще — что на него пристально смотрят. Его сердце на секунду вздрагивает, когда мысли сами дорисовывают слишком знакомое, слишком любимое лицо, чтобы до сих пор бояться его увидеть (но он боится). Но он открывает глаза, и перед ним на коленях стоит Сонхва, разглядывающий его с невыносимой участливостью. — Я же говорил, что вернусь, Юнхо-а, — говорит Сонхва, наклоняется к нему, вытирает пальцами аккуратно слезы с его глаз. — Ты был хорошим. Ты не сломался. Нельзя сломать то, что никогда не было сломанным. Внутри Юнхо что-то закипает, когда он это слышит. Сонхва кивает с пониманием и продолжает, даже не думая затыкаться: — С тобой все в порядке, Юнхо, — и Юнхо не может перестать думать о том, что вырвал бы ему язык, если бы это не было летально. — С тобой все нормально, — он не хочет этого слышать, потому что это не может быть правдой, они же все его видели, и Минги его видел, и Сонхва ему врет, и это делает все только хуже. — С тобой никогда не могло быть иначе, — выдыхает Сонхва ему на ухо, и Юнхо чувствует, как Хонджун два раза постукивает по его запястью, разрешая, поэтому бросается вперед, сжимая вокруг горла Сонхва свои ладони не с лаской, а с желанием уничтожить. Из него выходит и ярость, и гнев, и ненависть — к себе, к миру, еще раз к себе, Сонхва смотрит на него бесцветными глазами, а потом Хонджун говорит ему на ухо: — Хватит, — и этого достаточно, чтобы внутри Юнхо не осталось ничего, и он отпрянул в сторону, разжимая пальцы, только чтобы упасть в руки Хонджуна.

СЦЕНА 11

Минги молчит. Он столько эмоций пропустил через себя этой ночью, что больше осознавать их уже не мог, но это и не было уже нужно. Вместе с тем, как Юнхо — дрожащий, опустошенный, прекрасный Юнхо — отпустил последние крохи своей боли, Минги отпустил все тоже. Это дается ему на удивление легко, как по щелчку пальцев, как никогда еще ничто не давалось. В тишине, повисшей в комнате, Минги слышит звуки его дыхания, и его переполняет нежностью. — Ты можешь посмотреть, — слышит он голос Хонджуна, прижимающего Юнхо спиной к себе, чтобы помочь заземлиться. Юнхо вздрагивает, у Минги пересыхает горло, а потом Юнхо — его Юнхо — открывает глаза, и на Минги лавиной обрушивается все, что они хотели друг другу сказать, но не смогли сделать это словами. На них смотрят, но Минги не может найти внутри себя причин беспокоиться об этом. Его затягивает в эти темные, уставшие, горящие в полумраке глаза, и он не думает, что когда-либо захочет от них отвернуться. Минги не думает, Минги чувствует это каждой частью своего тела, каждым краешком сознания — я люблю тебя, и с этим ничего уже не получится сделать. Он говорит тихо, но твердо, нежно, но бескомпромиссно: — Иди сюда. И Юнхо встает, как завороженный, подходит медленно — не дает двигаться быстро его измученное болью и лаской тело, встает перед ним. Минги видел его голым, но еще никогда Юнхо не был перед ним, да и, наверное, ни перед кем, настолько обнаженным. Только он мог пройти через все это и выйти чистым. Только он мог так сильно любить, чтобы осмелиться показать даже самое темное, что в нем было, причем так, что это стало бы для них всех даром, а не проклятием. Минги бы хотел рассказать ему, что он невероятный, невозможный, совершенный, но вместо этого он говорит: — Сядь ко мне на колени, — и Юнхо широко открывает глаза, когда осознает все значение этого его тона, а потом выполняет приказ, забираясь к нему на кресло и обхватывая его своими бедрами. Минги кладет ладонь ему на поясницу, прогибая к себе ближе, берет края шарфа, все еще висевшего на его шее, и хочет размотать его и зацеловать каждый сантиметр кожи, куда эта ткань впивалась. Но вместо этого он смотрит Юнхо прямо в глаза, и тянет его к себе за этот шарф, а потом целует так, как будто это последний раз, когда ему доведется коснуться Юнхо — его Юнхо — в этой жизни и всех следующих. Он не хочет останавливаться, но все равно отстраняется, все равно говорит: — Забери свое, — шепчет, наклонившись к его уху, и в его голосе все же проскальзывает эта нужда, и этот голод, и эта невозможность того, что их хоть когда-нибудь будет друг другу достаточно. — Забери меня с собой, Юнхо. И Юнхо слушается, находит дрожащими пальцами ширинку, расстегивая ее с отчаянной неловкостью, стягивая вниз его боксеры, приподнимается, обхватывая его член у основания и направляя, наконец, в себя. То, что они делают дальше, не похоже на секс, больше на попытки влезть друг другу под кожу, чтобы никогда не быть порознь. Минги никогда не чувствовал себя лучше. Минги никогда не чувствовал себя хуже. Он вообще ничего не может вспомнить, когда Юнхо так сжимается вокруг него и впивается в его шею пальцами. Когда Юнхо смотрит на него, и Минхи видит в его глазах те же «я люблю тебя», которые сам уже не может сдерживать. Они кончают оба, Минги прижимает Юнхо к себе так сильно, что чувствует каждый спазм, пронзающий его тело, каждый глубокий вдох, каждый судорожный выдох. Они даже не думают после этого расцепляться. Через какое-то время, что-то среднее между парой мгновений и вечностью, Минги улыбается, трется носом о щеку Юнхо и шепчет ему на ухо самым дурацким своим шутливым тоном: — Ну и чего ты боялся? Юнхо отстраняется резко, всматриваясь в его лицо с недоверием. А потом не может сдержать смех, не может сдержать слезы. — Тебя, принцесса, — отвечает он, когда получается успокоиться. — Остаться без тебя. — Не неси ерунды, Юнхо, — говорит Минги, даже не пытается уклониться от болезненного тычка в плечо, и тоже смеется. Несколько месяцев назад Минги пришел к Юнхо в общежитие и целый вечер просидел в его ногах, пока тот играл в приставку, развалившись на диване. Никого, кроме них, дома не было, поэтому в какой-то момент Минги залез к нему и прижался головой к его боку. Его сердце колотилось, пока он пытался собраться с мыслями, и только когда Юнхо потянулся к своей шее, мажа пальцами по уже едва заметным следам от пальцев Хонджуна, нашел в себе силы заткнуть на секунду тревогу и сказать: — Мне нужно тебя кое о чем попросить. Юнхо посмотрел на него недоуменно, все еще прилипнув ладонью к своему горлу, даже не зная, что этим придает Минги необходимой решимости. — Ты можешь отказаться, но я думаю, что нам это нужно. Я думаю, что мне это нужно. — говорит Минги быстро, чтобы не успеть передумать, и видит, как вспыхивают глаза Юнхо, когда он слышит это «мне». Юнхо, конечно, соглашается, хотя Минги видит, как его в эту же секунду накрывает сомнениями и почти детским испугом. Юнхо берет все на себя, и доводит идею Минги вместе с Хонджуном до такого совершенства, что даже на бумаге это выглядит красиво. Юнхо ссорится с Хонджуном, отвоевывая каждую часть себя, которую он хочет сбросить, пока не останется ничего, что Минги еще не увидел. Потому что Минги попросил его об этом. Потому что он любил Минги. Потому что он готов был рискнуть всем, чтобы Минги мог получить от него все, не спрашивая, уверен ли он в своем выборе. Они слишком давно друг друга знали, чтобы задаваться такими вопросами.

***

Юнхо умудряется устроиться на его коленях, свернувшись, как кот, и отказывается даже попытаться подняться. Минги и не собирается его сейчас встряхивать, поэтому просто обнимает и наблюдает за тем, как вокруг них остальные приводят комнату в порядок. Хонджун, конечно, говорит вслух, что они закончили, но это скорее формальность — всем и так понятно, что все получилось. Сан, Уен и Чонхо расставляют по местам мебель, протирают от следов. Уен ругается себе под нос, спрашивая Есана, неужели правда было обязательно быть настолько неаккуратным. Тот пожимает плечами и уходит в душ голый, захватив с собой сменную одежду. Уен закатывает глаза и говорит Сану, что они прекрасно смогут помыться и дома, желательно вдвоем, и Минги становится смешно от того, как у Сана каменеет лицо не то от ужаса, не то от предвкушения. Чонхо вызывает себе такси первый и прощается, все еще с румянцем на щеках и беспорядком в мыслях, но они его не дергают. Хонджун собирает свои вещи в сумку и через какое-то время приносит им аптечку. — Вот этим намажете царапины, но сначала обработайте, вот этим там, где появляются синяки, — инструктирует он, показывая Минги на разные мази. Тот кивает, запоминая каждое слово, хоть Юнхо и закатывает глаза. — Ладно, разберетесь, не маленькие. — Спасибо, хен, — серьезно говорит Минги, и Хонджун вдруг как будто смущается, отводя взгляд. — Сразу говорю, это не то, что я могу делать часто, — говорит Хонджун, взъерошивая волосы. — Сейчас бы все отдал за то, чтобы проспать не меньше недели, если честно. — Хонджун, можно тебя на секунду? — улыбается Сонхва, подошедший сзади, и эта его улыбка, хоть и ласковая, выглядит немного жутковато. Он не ждет ответа, просто берет его за руку и ведет в сторону ванной, из которой в этот момент выходит Есан, с мокрыми волосами и уже полностью одетый. Он смотрит с нескрываемым весельем как Сонхва заводит Хонджуна в уборную и закрывает дверь с тихим, но решительным щелчком на замок. — Мы уже вызвали машину, — говорит ему Уен, снова устроившийся на диване, уже полностью собранный, как всегда в обнимку с заметно уставшим Саном. — Поедешь с нами? — Ну, нам ехать в одно место, — отвечает Есан. — Так что да. Но лучше бы ты сразу помылся. Уен отмахивается от него, дергая ладонью. Из ванной вдруг раздается грохот, звук сорванной занавески и чей-то вопль. Есан закрывает лицо ладонью, посмеивается. Он садится на диван, прижимая к себе сумку, и они все ждут, когда дверь откроется. Шум включенной воды очень плохо маскирует сдавленные стоны и ругательства, которые голосом Хонджуна звучат все равно, что молитва. Сонхва выходит первым и вытирает губы, довольный собой до невозможности. — Я не могу встать, — слышно из-за открытой двери. — Сонхва, ты не можешь меня просто так тут оставить. Сонхва оглядывается и пожимает плечами. — Могу, конечно. Лучше такси вызови. Хонджун через некоторое время показывается из-за двери с телефоном в руках. Он что-то бормочет себе под нос, кажется, проклятья, перемешанные с восхищением. Поправляет свои взъерошенные волосы и говорит, трогая Сонхва за плечо: — Пять минут, Хва. — Да, а наша машина уже подъехала, — вдруг спохватывается Уен и вскакивает с дивана, тащит за собой Сана и Есана за руки, с таким недовольным лицом, как будто это не его инициатива была побыть тут еще немного, чтобы просто увидеть лицо Хонджуна, когда Сонхва с ним закончит, в прямом и переносном смысле. Хонджун поднимает взгляд на Минги и Юнхо, сидящих вместе на кресле. — Минги, если возникнут вопросы… — Хонджун, — прерывает его Сонхва, смотря на него так, как будто еще одно слово, и он его убьет или запрет в подвале. — …то задай их Юнхо, господи, да он не меньше меня обо всем этом знает. Разберетесь. Они уходят, оставляя их двоих в одиночестве. Минги зарывается лицом в волосы Юнхо и думает, что вряд ли когда-то еще будет так счастлив. Хотя, когда рядом Юнхо, даже глупо думать о том, что есть в его жизни непреодолимые пределы. А если и найдутся, то Юнхо их сломает.