В чужой шкуре

Утро третьего дня началось не с криков и не со споров. Оно началось с тишины. Густой, враждебной тишины, которая была во сто крат хуже любой ссоры. Проклятие сработало по своему негласному расписанию, и они снова оказались в чужих телах, но ночное перемирие испарилось без следа. Оно утонуло в саркастичном посте для блога и унижении Аякса. Энид, запертая в мрачном теле Уэнсдей, чувствовала, как внутри нее закипает незнакомое, холодное пламя. Это была не ее привычная вспышка гнева – горячая и быстрая. Это была обида. Глубокая, ледяная обида, которая требовала не крика, а действия. Уэнсдей нарушила ее мир, ее связи, ее репутацию. Она топталась по ее жизни своими готическими ботинками, не выказывая ни капли раскаяния. Что ж, если Уэнсдей так ценит личное пространство и так презирает ее мир, возможно, стоит привнести немного ее мира в пространство Уэнсдей. Идея оформилась мгновенно, яркая и мстительная. Это будет не крик, не скандал. Это будет… растение. Урок ботаники стал ее сценой. Обычно Уэнсдей Аддамс проходила мимо теплиц с таким видом, словно они были рассадниками биологического оружия. Но сегодня «Уэнсдей» проявила неожиданный интерес. Пока класс препарировал сонные бобы, она подошла к миссис Торнхилл. – Миссис Торнхилл, – произнесла она голосом Уэнсдей, стараясь придать ему нотки вежливого любопытства, а не паники. – Я провожу исследование асимметричного влияния флоры на монохромные пространства. Не могли бы вы порекомендовать мне экземпляр… с выраженной пигментацией? Миссис Торнхилл просияла. Видеть интерес к растениям на лице Уэнсдей Аддамс было сродни наблюдению за кометой Галлея. – Конечно, Уэнсдей! Какая похвальная инициатива! Думаю, для твоего исследования идеально подойдет вот этот каланхоэ. Он неприхотлив и обладает жизнеутверждающим цветом! Она протянула Энид небольшой горшок. Из него торчал кустик с мясистыми зелеными листьями, увенчанный шапкой мелких, пронзительно-розовых цветов. Это было идеальное орудие мести. Концентрированная, дистиллированная сущность Энид Синклер в керамической оболочке. Возвращение в комнату было триумфальным. Уэнсдей (настоящая, в теле Энид) была на занятии по таксидермии, так что путь был свободен. Энид с хирургической точностью, которой позавидовала бы сама Аддамс, поставила горшок на ее стол. Прямо рядом с печатной машинкой. Розовое пятно на фоне черного металла и эбенового дерева выглядело как крик. Как объявление войны. Вещь, сидевший на столе, в ужасе отпрыгнул от растения, словно оно было ядовитым, и укоризненно погрозил Энид пальцем. Но та лишь удовлетворенно хмыкнула и отошла, любуясь своей работой. Когда Уэнсдей вернулась, она замерла на пороге. Ее обоняние, обостренное физиологией оборотня, первым уловило чужеродный запах – сладковатый, пыльцовый. А затем ее взгляд упал на стол. На ее безупречно организованном, стерильном рабочем пространстве, ее алтаре логики и порядка, стояло оно. Ярко-розовое чудовище, оскорбляющее саму концепцию эстетики. Это было не просто растение. Это был символ. Символ хаоса, сентиментальности и идиотизма, который теперь пустил корни в ее святилище. Внутри нее не взорвалась ярость. Ярость была эмоцией примитивной. Внутри нее воцарился холод. Абсолютный, арктический холод осознанной ненависти. Синклер не просто огрызнулась. Она совершила акт территориальной агрессии. Она осквернила ее пространство. И хуже всего было то, что она, Уэнсдей, запертая в этом цветастом теле, ничего не могла сделать. Выбросить его – значило бы спровоцировать вопросы от настоящей Энид. Пришлось терпеть. Весь день они обходили друг друга по широкой дуге, и напряжение в их общей комнате можно было потрогать рукой. Их единственным посредником, зажатым между двух огней, оставался Вещь. И его терпение было на исходе.

***

После обеда Вещь решил взять ситуацию в свои костяшки. Он видел, что их маскировка трещит по швам. Их имитация друг друга была настолько неубедительной, что даже горгульи начали косо посматривать. Он решил устроить экспресс-курс актерского мастерства. Сцена первая: «Имитация солнечного оптимизма». Место действия: половина комнаты Энид. Действующие лица: Уэнсдей (в теле Энид) и Вещь. Вещь взобрался на стол Энид и принялся за дело. Он энергично замахал пальцами, затем сложил их в широкую улыбку, а потом указал на Уэнсдей. Инструкция была ясна: «Улыбайся, как идиотка!» Уэнсдей вздохнула, чувствуя, как ее разум протестует против этого насилия. Она попыталась подчиниться. Она заставила мышцы незнакомого лица растянуться в улыбке. Результат был ужасающим. Углы ее губ поползли вверх, но голубые глаза остались холодными и пустыми. Получился недружелюбный, хищный оскал серийного убийцы, пытающегося втереться в доверие к своей жертве. Вещь в отчаянии замахал пальцами. Нет, не так! Он снова изобразил широкую, расслабленную улыбку и добавил жест, изображающий сияние солнца. Уэнсдей попробовала еще раз. Она попыталась скопировать выражение лица Вещи, но ее тело не понимало команд. В этот момент в комнату заглянул Аякс. – Энид? Я только хотел спросить, ты не пойдешь… – он осекся на полуслове, увидев ее лицо. Ее «улыбка» была направлена прямо на него. Парень побледнел, пробормотал «извини, я позже зайду» и скрылся с такой скоростью, словно за ним гналась сама смерть. Вещь медленно повернулся к Уэнсдей и несколько раз с силой ударил костяшками по столу. Это был его эквивалент оглушительного фейспалма. Сцена вторая: «Искусство ледяного взгляда». Место действия: половина комнаты Уэнсдей. Действующие лица: Энид (в теле Уэнсдей) и Вещь. Теперь была очередь Энид. Ее задачей было воспроизвести фирменный, уничтожающий все живое взгляд Уэнсдей. Вещь продемонстрировал его с пугающей точностью: он напряг пальцы, медленно повернулся и «уставился» на Энид, словно проклиная ее до седьмого колена. Энид попыталась повторить. Она нахмурила брови, сжала челюсти и выпучила глаза. Она очень старалась выглядеть грозно. Но вместо ледяной угрозы на ее лице (лице Уэнсдей) отразилось выражение крайнего физического дискомфорта, как у человека, страдающего от острого приступа запора. Вещь отполз от нее в неподдельном ужасе. Затем он снова вернулся, в отчаянии показав ей жест «стоп». Он подбежал к зеркалу, указал на него, а затем снова продемонстрировал правильный взгляд — спокойный, холодный, презрительный. Энид попробовала снова, глядя на себя в зеркало. – Вот так? – спросила она, напрягаясь еще сильнее. В этот момент в ее собственных глазах (сейчас принадлежащих Уэнсдей) она увидела отражение того, как Вещь развернулся и демонстративно медленно пополз под кровать, словно желая скрыться от этого позора. Урок был провален.

***

Ночь. Болезненный рывок. Возвращение. Первое, что сделала Уэнсдей, оказавшись в своем теле, – это подошла к столу. Она смотрела на каланхоэ так, как инквизитор смотрит на еретика. Энид, тоже вернувшаяся в свою оболочку, села на кровати. Она ожидала крика. Но его не последовало. Тишина была хуже. – Убери это, – произнес наконец голос Уэнсдей. Он был тихим, но в нем вибрировала сталь. – Нет, – ответила Энид, скрестив руки на груди. Адреналин от дневной мести придавал ей смелости. Уэнсдей медленно повернулась. Ее лицо было непроницаемой маской. – Ты нарушила единственное негласное правило, которое позволяет нам сосуществовать. Ты вторглась на мою территорию. – Ты вторглась в мою жизнь! – взорвалась Энид, вскакивая на ноги. – Ты думаешь, твоя территория – это только твоя половина комнаты? Мой блог – это моя территория! Мои друзья – это моя территория! Мои отношения с Аяксом, какими бы они ни были, – это МОЯ территория! А ты вошла туда и все выжгла своим сарказмом и презрением! Ты даже не подумала, что мне будет больно! – Боль – это субъективная химическая реакция в мозгу. А вот нарушение физических границ – это объективный акт агрессии, – отчеканила Уэнсдей. – Ты поставила этот… этот хроматический абсурд на мой стол. Ты осквернила мое рабочее пространство. – А ты осквернила мое лицо! – закричала Энид, ткнув в себя пальцем. – Ты заставила его говорить ужасные вещи! Ты заставила меня быть тобой, а потом осудила меня за то, что я не могу быть тобой достаточно хорошо! Ты даже не пытаешься понять! – Понять что? Твою иррациональную привязанность к социальным ритуалам? Твою потребность в постоянном одобрении? Это не требует понимания. Это требует диагностики! – А твое желание сидеть в темной коробке и ненавидеть мир не требует диагностики?! – парировала Энид. Слезы обиды и злости брызнули из ее глаз. – Я хотя бы пытаюсь! Я пытаюсь быть хмурой, я пытаюсь быть тихой! А ты? Ты даже не попыталась быть хоть каплю дружелюбной! Тебе было просто… плевать! – Дружелюбие не входит в список моих навыков. И я не вижу причин его приобретать. Это было последней каплей. Сдавленный всхлип вырвался из груди Энид. Она больше не могла находиться с ней в одной комнате. С этой ледяной, непробиваемой стеной. Она развернулась, рванула на себя дверь и выбежала в коридор, захлопнув ее за собой. В комнате воцарилась тишина. Уэнсдей осталась стоять посреди комнаты, ее кулаки были сжаты. Она победила в споре, но впервые в жизни не чувствовала от этого никакого удовлетворения. Лишь пустоту. Она посмотрела на Вещь, который сидел на столе, тактично отодвинувшись от проклятого цветка. – Архивируй, – приказала она тихим, напряженным голосом. Вещь выпрямился, готовый слушать. – Запись для архива. День второй, – начала диктовать Уэнсдей, расхаживая по комнате. Ее голос был сухим, как пустынный ветер. – Субъект Синклер продемонстрировала примитивное понимание тактики возмездия, избрав в качестве оружия биологический агент с агрессивной цветовой палитрой. Акт вторжения был осуществлен на мою рабочую территорию. Эмоциональная реакция субъекта на контраргументы была предсказуемо иррациональной и завершилась тактическим отступлением. Конец записи. Вещь постучал одним пальцем по столу. Записано. Через пол часа дверь тихо скрипнула. В комнату проскользнула Энид. Она, очевидно, поняла, что бежать ей некуда. Не говоря ни слова, она прошмыгнула на свою половину и зарылась под одеяло с головой. Уэнсдей легла в свою кровать. Комнату разделяла невидимая стена холодной войны. Розовый цветок на столе Уэнсдей был ее молчаливым, зловещим монументом. Прошел час. Уэнсдей лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Она была уверена, что Энид спит. Но с радужной половины донесся тихий шепот. Энид, высунув голову из-под одеяла, смотрела на Вещь. – Вещь? – прошептала она. – Ты слушаешь? Вещь повернулся к ней и мягко постучал по кровати. Слушаю. – Я не понимаю, – зашептала Энид, и ее голос дрожал. – Почему ей так важен этот стол, а мои чувства – нет? Я сегодня видела, как она смотрела на Аякса… в моем теле. Там не было просто безразличия. Там была… злость. Как будто он враг. Почему? Я ведь… я ведь даже не уверена, что он мне нравится так, как раньше. После всего этого… Но почему ей не все равно? Она замолчала, пытаясь разобраться в своих мыслях. Вещь медленно подполз к ней по одеялу и осторожно, мягко коснулся ее руки своими холодными пальцами. Жест был простым. Но в нем было больше понимания и сочувствия, чем во всех словах мира. В эту ночь они заснули врагами. Но между ними появился тайный посредник. Единственный, кто слышал обе стороны этой холодной войны.