В чужой шкуре

Холодная война имела свою удушающую рутину. Утром они менялись телами в ледяном молчании. Каждый взгляд был выстрелом. Каждое движение – маневром на вражеской территории. Розовое каланхоэ на столе Уэнсдей стало безмолвным флагом, обозначающим линию фронта. Для Уэнсдей оно было ежедневным напоминанием о вторжении. Для Энид – о том, что она способна дать сдачи. Первым плацдармом для сегодняшних боевых действий стал – выбор одежды. Сегодня в Нэверморе проходил «День Клубной Гордости», мероприятие, которое Уэнсдей считала апогеем коллективного идиотизма. Но игнорировать его было нельзя — явка была обязательной. Уэнсдей, запертая в теле Энид, стояла перед ее шкафом, как перед вратами ада, полными полиэстера и блесток. Внезапно со стороны ее половины комнаты послышалось шуршание. Вещь, как верный интендант, притащил через демаркационную линию объемный черный предмет и с гордостью положил его на кровать Энид. Это был один из любимых нарядов Уэнсдей — свободное платье из плотной ткани, напоминающее одновременно сутану судьи и элегантный погребальный саван. На другой стороне комнаты Энид, запертая в теле Уэнсдей, издала сдавленный писк ужаса. – Нет! Только не это! – прошептала она, и в голосе ее собственного тела прозвучали нотки паники. – Уэнсдей, это же буквально мешок для трупов! Если я надену это, надо мной будут смеяться! – Смех невежественной толпы — высшая похвала для нонконформиста, – сухо ответила Уэнсдей, даже не взглянув на нее. Она окинула принесенное платье взглядом, полным одобрения. – Единственно приемлемый вариант. – Ни за что! – взбунтовалась Энид. – Я не надену это! Я должна быть в цветах нашего клуба! У нас клуб любителей вязания! У нас эмблема — милый котенок с клубком! Уэнсдей вздохнула так, будто сам факт существования клуба любителей вязания наносил ей физическую боль. – Хорошо. План Б. Она вернулась к шкафу Энид и вытащила оттуда нечто чудовищное: свитер всех цветов радуги с тем самым котенком. Это был официальный мерч клуба. Уэнсдей держала его двумя пальцами, словно дохлую крысу. – Это требует доработки. Она решительно направилась к своему столу, к своему (оскверненному розовым цветком) алтарю порядка. Схватив баночку с черной тушью для каллиграфии, она вернулась и расстелила свитер на полу. – Что ты делаешь?! – в панике взвизгнула Энид, наблюдая за ней со своей половины. – Улучшаю, – ответила Уэнсдей и принялась методично, с хирургической точностью, закрашивать радужные полосы черной тушью. Милый котенок на свитере быстро превратился в жуткое черное пятно с демонически горящими (ранее белыми) глазами. Свитер был безвозвратно испорчен. Катастрофа была полной и абсолютной. – Ты… ты его убила! – пролепетала Энид, глядя на изуродованную вещь. – Я придала ему характер, – поправила Уэнсдей, с удовлетворением разглядывая свою работу. – Теперь в нем есть намек на трагедию. Так гораздо лучше. В отместку Энид решилась на свой акт диверсии. Она облачилась в стандартный готический наряд Уэнсдей, но перед самым выходом достала из своих запасов крошечную, почти незаметную заколку в виде ярко-желтого цветочка. Быстрым движением она прицепила ее под самый воротник платья, так, что ее было практически не видно. Маленький лучик солнца в бездне мрака. Ее личный, тайный акт неповиновения. Они вышли из комнаты, неся на себе следы своей утренней битвы. Уэнсдей — в радужном свитере, превращенном в абстрактную картину о смерти и тлении. Энид — в строгом черном платье, с тайным цветком у горла. Первой, кого они встретили в коридоре, была Бианка. Она окинула их обеих своим острым, изучающим взглядом. Сначала посмотрела на свитер «Энид», презрительно хмыкнув. А затем ее взгляд зацепился за воротник «Уэнсдей». Она на мгновение прищурилась, ее глаза русалки заметили то, что упустил бы любой другой. Она ничего не сказала. Лишь уголок ее губ едва заметно дрогнул в насмешливой улыбке. Она заметила. И Энид это поняла. Ее маленький бунт был раскрыт в первую же минуту.

***

Следующим этапом стал кабинет химии. Для настоящей Уэнсдей это место было симфонией порядка: предсказуемые реакции, точные формулы, элегантная логика взаимодействия элементов. Для Энид, запертой в теле Уэнсдей, это была камера пыток с запахом серы. Она стояла перед лабораторным столом, на котором были разложены колбы, горелка и штативы. Тело Уэнсдей знало, что делать. Его мышцы помнили движения, но разум Энид паниковал. Формулы на доске расплывались в бессмысленную вязь. – Мисс Аддамс, – голос учителя звучал требовательно. – Мы ожидаем от вас демонстрации реакции замещения с использованием сульфата меди и цинка. Прошу. Энид сглотнула. Ее руки в черных перчатках дрожали. Она взяла колбу. Слишком резко. Послышался легкий звон стекла. Она попыталась отмерить нужное количество реактива, но ее пальцы казались чужими, деревянными. Она помнила, что Уэнсдей всегда работала с абсолютной точностью, ее движения были выверены и экономичны. А Энид сейчас ощущала себя слоном в лавке с муранским стеклом. Она что-то перепутала. Вместо того чтобы аккуратно добавить цинковую стружку в раствор, она случайно плеснула туда кислоту из соседней пробирки. Раздалось громкое шипение. Из колбы повалил едкий желтоватый дым. Несколько студентов за соседними столами закашлялись. Учитель подлетел к ней. – Аддамс, что вы творите?! Это же элементарно! Щеки Энид (бледные, мертвенные щеки Уэнсдей) залила краска унижения. Она чувствовала, как к горлу подкатывает горячий комок, а за глазами начинает предательски щипать. Нет. Только не это. Уэнсдей Аддамс не плачет. Она заставила себя сжать челюсти, до боли закусив губу. Усилием воли она затолкнула слезы обратно, но это стоило ей неимоверных трудов. – Данная реакция… – прохрипела она, пытаясь имитировать ледяной тон Уэнсдей, – показалась мне тривиальной. Я решила… импровизировать. В поисках более… эстетически удовлетворительного результата. Учитель с недоверием посмотрел на нее, затем на дымящуюся колбу, и тяжело вздохнул. – Сядьте на место, Аддамс. Импровизировать будете после окончания школы. Если доживете. Энид, дрожа, вернулась за свою парту. Она выжила. Но трещина в ее маске стала глубже. И она знала, что кто-то это заметил. Через два ряда от нее сидела Бианка, и ее изучающий, русалочий взгляд не сулил ничего хорошего. Если урок химии был для Энид пыткой, то обед в столовой стал троекратно худшим испытанием для Уэнсдей. Запертая в теле оборотня, она ощущала все в стократном усилении. Гудение сотен голосов превращалось в низкочастотный гул, бьющий по барабанным перепонкам. Запахи еды смешивались в тошнотворный коктейль. А необходимость сидеть за одним столом с подругами Энид была верхом социального мазохизма. – …и тогда я ему говорю, твой новый цвет волос – просто бомба! А он, прикинь, отвечает… – щебетала какая-то девушка, чье имя Уэнсдей не потрудилась запомнить. Уэнсдей сидела, вцепившись в вилку, и пыталась медитировать, представляя себе тишину склепа. Она чувствовала, как внутри нее нарастает глухое раздражение. Эмоции этого тела были подобны диким, необузданным зверям. Они не подчинялись логике. Они просто были. И они требовали выхода. Триггером послужила мелочь. Какой-то парень из футбольной команды, проходя мимо, неловко задел ее стул. Поднос в его руках качнулся, и несколько капель липкой газировки брызнули ей на рукав изуродованного свитера. Для обычной Энид это был бы пустяк. Она бы рассмеялась и отмахнулась. Но для Уэнсдей, чья система уже была перегружена сенсорными и социальными атаками, это стало последней каплей. Что-то внутри нее оборвалось. Разум кричал: «Игнорировать. Незначительный инцидент». Но тело не подчинилось. Из глубины ее груди, из самого центра диафрагмы, вырвался низкий, гортанный, угрожающий звук. Р-р-р-р-р-р-р… Это был нечеловеческий звук. Рык. Негромкий, но вибрирующий, полный первобытной ярости. В радиусе трех столов воцарилась мертвая тишина. Разговоры оборвались на полуслове. Вилки замерли на полпути ко ртам. Парень из футбольной команды застыл с открытым ртом, его лицо выражало чистое изумление. Подруги Энид уставились на нее с ужасом. Уэнсдей сама была в шоке. Она почувствовала вибрацию в своей грудной клетке, почувствовала, как оголились зубы. Это был неконтролируемый, биологический рефлекс. Инстинкт. Она потеряла контроль. Это было хуже любого провала, хуже любого унижения. Она резко встала, опрокинув стул. – Мне нужно… проветриться, – процедила она сквозь зубы и, не глядя ни на кого, быстрым шагом направилась к выходу, чувствуя на себе десятки пар изумленных глаз. На другом конце зала ее собственное тело (с Энид внутри) в ужасе вжало голову в плечи.

А за столиком сирен Бианка медленно перевела взгляд на Йоко и многозначительно изогнула бровь. – Ты это видела? – спросила Бианка, когда они с Йоко встретились у библиотеки после обеда. – Еще бы! – ответила Йоко, поправляя свои темные очки. – Наша Энид решила косплеить Цербера. Полный кринж, но, признаюсь, эффектно. Аудитория была в восторге. И в ужасе. – Сначала Аддамс чуть не устраивает взрыв на химии и почти плачет, – задумчиво перечисляла Бианка, загибая пальцы. – Теперь Синклер рычит на людей в столовой за каплю газировки. Что-то здесь не так. Они обе ведут себя… как не они. – Как будто их прошивки поменяли, – хмыкнула Йоко. – Слушай, у меня есть теория. Этот кринжовый медальон, из-за которого весь сыр-бор… Я читала про такие артефакты. Некоторые из них специализируются на обмене… личностями. Бианка уставилась на нее. – Ты думаешь?.. Нет. Это слишком безумно. – Мы в школе, где учатся горгульи и вампиры. Понятие «безумно» здесь относительное, – возразила Йоко. – Но если это правда… О, это драма высшего сорта! Я в деле. Нужно понаблюдать за ними. Вместе. Ты следишь за своей заклятой подружкой Аддамс, я – за своей волчицей в экзистенциальном кризисе. И мы сравним данные. Коллаб? Бианка на мгновение задумалась. Соперничество с Аддамс было ее любимым видом спорта, но это… это было нечто новое. Загадка. А Бианка любила загадки. – Коллаб, – кивнула она. – Но если мы что-то узнаем, информация будет нашей. – Договорились, – ухмыльнулась Йоко. – Охота на ведьм… или на оборотней в чужой шкуре… объявляется открытой.

***

Бианка и Йоко заключили свой тайный пакт, и их совместная охота началась. Но пока шпионская сеть плелась в коридорах Нэвермора, в уединенной ванной комнате 213 разворачивалась своя, куда более интимная и тревожная драма. После унизительного рыка в столовой Уэнсдей, запертая в теле Энид, нуждалась в стерильности. В очищении. Горячий душ казался единственным способом смыть с этой чужой кожи липкий налет социальных взаимодействий, запахов и, что хуже всего, собственных неконтролируемых инстинктов. Она заперла дверь, разделась, стараясь не смотреть на отражение в зеркале. Но избежать собственного нового тела было невозможно. Она встала под струи горячей воды, и это было первым за день чисто физическим ощущением, не замутненным чужими эмоциями. Просто тепло и вода. Она закрыла глаза, пытаясь представить, что находится в своей собственной, знакомой оболочке. Но тело не давало о себе забыть. Оно было другим. Мягче. Округлее. На коже, стоило провести по ней рукой, тут же появлялись мурашки. И было что-то еще. Странный, глубинный зуд под кожей, беспокойная энергия, которая концентрировалась в мышцах и суставах. Тело Энид было как натянутая струна, вибрирующая в преддверии чего-то. Полнолуние, – пронеслась в голове Уэнсдей холодная, как скальпель, мысль. Она не знала точной даты, никогда не интересовалась подобными примитивными циклами. Но теперь она была не наблюдателем. Она была участником. Ее разум, ее аналитический, логический центр управления, был заперт в теле, которое готовилось к первобытной, животной трансформации. Она ощущала это как тикающий в груди таймер обратного отсчета до потери контроля. Она опустила взгляд. Ей пришлось изучить это тело, чтобы имитировать Энид. Но сейчас, в одиночестве и уединении, изучение было другим. Не было цели. Было лишь наблюдение. Она видела контуры чужих мышц, ощущала гладкость чужой кожи, видела шрам на колене, о котором никогда не знала. Каждая деталь была свидетельством жизни, которую она не проживала. Жизни, полной движения, падений, смеха. И в этот момент, под шум воды, к ее аналитическому интересу примешалось что-то еще. Что-то теплое, тревожное и совершенно иррациональное. Это было не то острое, интеллектуальное восхищение, которое она испытывала к трудам Сартра или идеально проведенному вскрытию. Это было низменное, биологическое любопытство. Стыдное и унизительное. Ее разум восставал против него, классифицируя его как побочный эффект от чужих гормонов, как сбой в системе. Но оно было. Она касалась этого тела — плеч, живота, бедер — и понимала, что это тело Энид. Энид, которая плакала из-за резких слов. Энид, которая ставила дурацкие розовые цветы ей на стол. Энид, чья душа была такой же яркой и хаотичной, как ее половина комнаты. И эта мысль, эта связь между физической оболочкой и ее невыносимой хозяйкой, рождала внутри Уэнсдей странный, щекочущий резонанс. Ее рука замерла на животе. Сердце (сердце Энид) забилось чуть быстрее. Она почувствовала, как по телу пробежала дрожь, не связанная с температурой воды. Это было новое, запретное знание. Знание о том, как ощущается кожа твоей соседки, твоей напарницы, твоего врага, твоего… кого? Она резко выключила воду. Холодный воздух ванной подействовал отрезвляюще. Она быстро вытерлась, оделась, стараясь больше не думать. Но было поздно. Данные были получены. К длинному списку проблем — проклятию, расследованию, потере контроля, полнолунию — добавилась еще одна, самая постыдная и нелогичная. Ее собственное, зарождающееся, предательское влечение к телу, в котором она была заперта. И к той, кому оно по праву принадлежало. Это открытие было страшнее любого рыка в столовой. Она вышла из ванной, ее лицо было непроницаемее, чем когда-либо.