В чужой шкуре

Следующий день ознаменовался перемирием, навязанным извне. Соглашение с Йоко означало, что активные боевые действия между Уэнсдей и Энид были временно приостановлены. Это было временное прекращение огня перед лицом совместной операции. В воздухе их комнаты напряжение стало почти осязаемым, как статическое электричество перед ударом молнии. Розовый каланхоэ на столе Уэнсдей все еще служил молчаливым напоминанием о нарушенных границах, а изуродованный свитер, выброшенный в мусорку, стал его негласным мемориалом. Уэнсдей, запертая в теле Энид, проводила день в состоянии повышенной боевой готовности, анализируя их новую «союзницу». Йоко была переменной, которую трудно было просчитать. Ее мотивы были неясны, а преданность — сомнительна. Но Уэнсдей ценила ее функциональность. Йоко была ключом. Именно в тот момент, когда Уэнсдей размышляла о тактике ночного проникновения в библиотеку, раздался звук. Омерзительный, оглушительно-веселый рингтон, который мог бы служить звуковым сопровождением в персональном аду для людей с хорошим музыкальным вкусом. Он доносился с ноутбука Энид. Видеозвонок. На экране высветились два сияющих лица и подпись: «Мама и Папа Волки». Энид, находившаяся на своей темной половине комнаты и пытавшаяся разобраться с готическим макияжем, в ужасе застыла. Она яростно затрясла головой и беззвучно прошептала губами: «Не отвечай!» Слишком поздно. Для Уэнсдей это был не семейный звонок. Это был вызов. Внеплановый допрос, который она должна была выдержать, чтобы сохранить прикрытие. Она заставила мышцы чужого лица изогнуться в улыбке, которая, вероятно, выглядела как оскал хищника, и приняла вызов. На экране появились Эстер и Мюррей Синклер. Они выглядели в точности так, как их описывала Энид: лучезарные, пышущие здоровьем оборотни с волчьими улыбками, которые едва не доставали до глаз. – Милая! Солнышко мое! – проворковала Эстер. – Мы так соскучились! Как ты там? Выглядишь немного… бледной. Ты хорошо кушаешь? Она спрашивает о рационе в разгар психологической операции. Классическая тактика дезориентации, – пронеслось в голове Уэнсдей. – Приветствую, матушка, – пропела она голосом Энид. – Мой калораж находится в пределах нормы, необходимой для поддержания гомеостаза. Эстер и Мюррей на секунду растерянно переглянулись. – Э-э… хорошо, солнышко, – вставил отец. – А как… как твои успехи? Твои братья уже полностью освоились с трансформацией, а ты… Ты уже чувствуешь приближение луны? Какие-нибудь… подвижки? Допрос перешел в активную фазу. Они давили на ее самое слабое место. – Процесс идет, – отчеканила Уэнсдей. – Наблюдается повышенная сенсорная чувствительность и неконтролируемые вспышки агрессии. Все согласно протоколу развития нашего вида. На заднем плане Энид (в теле Уэнсдей) схватилась за голову. Она видела, как этот разговор летит в пропасть. Ее собственное тело говорило с родителями как робот-убийца, пытающийся имитировать человеческую речь. – И как там твой милый друг? Аякс? – продолжала Эстер, не унимаясь. – Такая прекрасная пара! Скала и солнышко! Он все еще ухаживает за тобой? Уэнсдей едва подавила желание закатить глаза так сильно, чтобы увидеть свой собственный мозг. – Субъект Петропулос продолжает проявлять социальную активность в моем направлении, – ледяным тоном сообщила она. – Данные взаимодействия проходят анализ на предмет целесообразности. Именно в этот момент ситуация переросла из катастрофы в апокалипсис. В окне комнаты послышался тихий стук. Там, за стеклом, стоял Аякс. В руках он держал гладкий серый камень в форме сердца — очевидно, его горгулийское представление о букете цветов. Он пришел мириться. – Ой, а это не он ли?! – восторженно взвизгнула Эстер, указывая пальцем куда-то за плечо Уэнсдей. – Мюррей, смотри! Это же ее кавалер-горгулья! Какой мужественный подбородок! Улыбка на лице Уэнсдей (лице Энид) дала трещину и осыпалась. На нем проступило выражение чистого, незамутненного отвращения. Но для ее родителей, видевших все через зернистое изображение веб-камеры, это было просто выражением девичьей скромности. Зато паника настоящей Энид была нескрываемой. Она поняла, что этот визит может уничтожить остатки ее социальных связей. Забыв о конспирации, она выскочила из своего темного угла и оказалась на заднем плане, в кадре. Она начала отчаянно жестикулировать, пытаясь прогнать Аякса. Но она была в теле Уэнсдей. Ее мрачная фигура, бледное лицо без эмоций, черное платье — все это в сочетании с паническими, дерганными движениями создавало поистине жуткое зрелище. Она выглядела как одержимый дух, пытающийся наслать проклятие на несчастного парня за окном. – Солнышко, а что это у тебя там на заднем плане? – с недоумением спросил Мюррей. – Уэнсдей сегодня какая-то… дерганая. Она в порядке? Аякс за окном увидел эту сцену: Энид смотрит на него с ледяным презрением, а за ее спиной ее жуткая соседка устраивает какой-то ритуальный танец, тыча в него пальцами. Его лицо вытянулось от изумления и обиды. Он медленно опустил камень, покачал головой и скрылся из виду. – Она медитирует, – нашлась Уэнсдей. – Это такая… готическая йога. Для установления связи с предками. Очень популярна в их семье. Мне пора идти, матушка, батюшка. У меня скоро урок... потрошения. Люблю вас. Она оборвала звонок прежде, чем они успели что-то ответить, и с силой захлопнула ноутбук. В комнате повисла тишина, тяжелая и оглушающая. Энид (в теле Уэнсдей) медленно опустилась на пол, закрыв лицо руками. Операция провалилась. С оглушительным треском.

***

Ночь. Возвращение в свои тела было не облегчением, а переходом к следующему акту трагедии. Уэнсдей сидела на своей кровати, ощущая блаженную пустоту собственного разума. Энид же, вернувшись в свое эмоциональное, живое тело, не выдержала. Плотина прорвалась. Она не кричала. Она плакала. Тихо, горько, беззвучно сотрясаясь всем телом. Это были слезы не злости, а абсолютного, всепоглощающего отчаяния. – Ты не понимаешь, – прошептала она сквозь всхлипы, обращаясь скорее к Вещи, чем к Уэнсдей. – Они… они просто хотят, чтобы я была нормальной. Чтобы у меня были друзья, парень, чтобы я наконец-то стала их «волчонком». А я… я даже не могу нормально с ними поговорить. И Аякс… Он теперь думает, что я не просто странная, а что я и моя соседка — сумасшедшие ведьмы, которые наводят на него порчу! Все разрушено. Все. Уэнсдей смотрела на нее. В ее аналитическом уме не было протоколов для подобной ситуации. Утешение было иррациональной концепцией. Но молчание казалось… неправильным. Неэффективным. Она видела сбой в системе, который требовал вмешательства. Она встала и подошла к кровати Энид. Она не села. Она просто встала рядом, как мрачный часовой. – Ты рассматриваешь ситуацию с излишне эмоциональной точки зрения, – произнесла она своим ровным, спокойным голосом. – Твои родители – это внешние агенты, пытающиеся навязать тебе социальную норму, которая противоречит твоей текущей сущности. Твои слезы – это просто гидрологическая реакция на стресс. Это неэффективно. Энид подняла на нее заплаканное, опухшее лицо. – Тогда что эффективно, Уэнсдей? Что?! – Анализ, – ответила Уэнсдей без колебаний. – Нужно принять абсурдность ситуации. Как говорил Сартр, «ад — это другие». Твои родители, Аякс, школа — они и есть твой ад. Твоя свобода заключается не в том, чтобы соответствовать их ожиданиям, а в том, чтобы осознать, что их ожидания не имеют значения. Твое существование предшествует твоей сущности. Ты не «волчонок». Ты просто есть. Это была самая странная и, возможно, самая ужасная утешительная речь в истории человечества. Но в ней, в ее холодной, отстраненной логике, было что-то… честное. Уэнсдей не пыталась лгать. Она делилась единственным инструментом, который у нее был, – своей философией. Чтобы подчеркнуть свою мысль, она сделала то, чего никогда не делала раньше по своей воле. Она протянула руку и неловко, почти по-механически, коснулась плеча Энид. И в этот момент между ними что-то произошло. Невидимая искра. Электрический разряд, прошедший от кончиков ее холодных пальцев по теплой коже Энид. Оба тела инстинктивно вздрогнули. Их взгляды встретились. Плач Энид прекратился. В ее голубых глазах застыло удивление. На лице Уэнсдей впервые появилось что-то, похожее на замешательство. Тишина в комнате стала густой и звенящей. Они смотрели друг на друга, внезапно осознав, что только что коснулись чего-то большего, чем просто плеча. Этот хрупкий, неловкий момент был безжалостно разрушен. В дверь резко и нетерпеливо постучали три раза. Они обе отпрянули друг от друга, словно ошпаренные. Вещь подбежал к двери, открыл ее и в комнату, как порыв ночного ветра, вошла Йоко. Она была одета во все черное, ее глаза за темными очками горели нетерпением. – Хватит тут разводить мыльную оперу, – бросила она, окинув их быстрым взглядом. – Нас ждет запрещенная литература и, возможно, пара сонных призраков-библиотекарей. Пора устроить нашему расследованию небольшую встряску. Пошевеливайтесь. Она развернулась и направилась в коридор. Уэнсдей и Энид переглянулись. Их личный момент, их странное перемирие, было прервано. Зов долга, или, по крайней мере, зов вампирши-интриганки, был сильнее. Не говоря ни слова, они поднялись и последовали за ней во тьму ночных коридоров Нэвермора.