В чужой шкуре

Проблема «Слезы Горгоны» повисла между ними, как топор палача. Целый день они избегали этой темы, но она присутствовала в каждом молчаливом взгляде, в каждом неловком движении. Как заставить горгулью плакать? Этот вопрос был квинтэссенцией их дилеммы. Для Энид это было чудовищное преступление против чувств и дружбы. Для Уэнсдей – нетривиальная логистическая задача, требующая нестандартного подхода. Она уже составила предварительный список методов: от демонстрации экзистенциальных ужасов бытия до применения летучих химических раздражителей. Все они были отвергнуты как неэффективные или слишком очевидные. Они были в тупике. Поэтому, когда Йоко утром подсунула им записку с наводкой, они ухватились за нее, как утопающий за лезвие бритвы. Записка гласила: «Слышала шепоток. Наш друг-алхимик прячет свои игрушки в старых склепах под кладбищем. Возможно, там есть что-то, что поможет обойтись без слез. Будьте осторожны. Там ловушки для цивилов». Идея была сомнительной, а источник – абсолютно ненадежным. Но это было действие. А действие было лучше мучительного бездействия.

***

Склепы под кладбищем Нэвермора были местом, где Уэнсдей чувствовала себя максимально уютно. Запах вековой плесени, тишина, нарушаемая лишь капающей со сводов водой, и ощущение покоя сотен усопших – это успокаивало. – Наконец-то место с приличной демографией, – прокомментировала Уэнсдей (в теле Энид), оглядывая покрытые паутиной саркофаги. – Здесь жутко пахнет… смертью, – прошептала Энид (в теле Уэнсдей), стараясь не отставать. Они двигались по узкому проходу, освещая себе путь фонариком с телефона Энид, когда Йоко – которая, разумеется, напросилась с ними – вдруг остановилась. – Стоп, – прошипела она. – Чувствуете? Они замерли. В воздухе витал слабый, почти незаметный запах озона – признак недавнего использования магии. – Это ловушка, – констатировала Уэнсдей. – Примитивная, но… Договорить она не успела. Пол под ногами Энид предательски щелкнул. Она наступила на нажимную плиту. Со стены с резким скрипом сорвалась старинная железная решетка, преграждая им путь назад. Одновременно с этим с потолка посыпались камни и куски штукатурки. – Назад! – крикнула Йоко. Они отпрыгнули. Один из камней, размером с кулак, ударил Энид (в теле Уэнсдей) по руке, выбив из нее фонарик. Раздался глухой стук и звон разбитого стекла. Они погрузились в почти абсолютную темноту. – Черт! – выругалась Йоко. – Я же говорила, тут ловушки! – Я ранена, – произнес холодный, спокойный голос Уэнсдей из тела Энид. Вернее, голос Энид произнес слова Уэнсдей. Энид, в своем настоящем, только что раненом теле Уэнсдей, ощутила резкую, острую боль в предплечье. Она инстинктивно схватилась за руку. Под пальцами было что-то теплое и липкое. – Моя рука! – пискнула она, забыв о маскировке. – Синклер, возьми себя в руки, – скомандовала Уэнсдей. Используя сверхъестественное ночное зрение Йоко, они быстро оценили обстановку. Ловушка отрезала им путь назад, но впереди виднелся еще один проход, которого раньше не было заметно. – Похоже, наш алхимик не хотел, чтобы кто-то уходил, – процедила Йоко. – Но он, видимо, оставил себе другой выход. Туда. Продвигаясь по новому коридору, они вскоре вышли в небольшое помещение, очевидно, служившее злодею временной лабораторией. Здесь стоял грубый стол, покрытый колбами и горелкой. На стенах были начертаны мелом незавершенные алхимические формулы. В воздухе пахло серой и разочарованием. Логово было брошено. И брошено в спешке. На полу валялись осколки какой-то стеклянной посуды, а в углу догорал фитиль свечи. – Опоздали, – констатировала Уэнсдей, проводя пальцем по столу и изучая оставшуюся на нем пыль. – Он был здесь совсем недавно. Меньше часа назад. Энид, несмотря на боль в руке, осматривалась. Ее внимание привлек мусорный бак в углу. Среди старых тряпок и бумаг она заметила что-то знакомое. Она вытащила это. Это была пустая обертка от очень специфического и редкого энергетического батончика, который можно было купить только в одном автомате в Джеррико, том самом, куда иногда бегали студенты Нэвермора. – Смотрите, – сказала она, показывая находку. – Кто-то любит сладкое. Уэнсдей взяла обертку, изучила ее. – Интересно. Ценная деталь, указывающая на привычки субъекта. Внесем в дело. Больше ничего ценного в логове не было. Ни дневников, ни готовых зелий, ни самого злодея. Он забрал все самое важное и скрылся. Их вылазка, по сути, провалилась, принеся лишь ранение и новую, но пока бесполезную улику. Когда они выбрались из склепа другим выходом и вернулись в комнату, ущерб стал очевиден. На предплечье Уэнсдей (в котором сейчас была душа Энид) красовался глубокий, кровоточащий порез. – Ничего серьезного. Рваная рана мягких тканей. Потребуется дезинфекция и перевязка, – аналитическим тоном заключила Уэнсдей (в теле Энид). Она достала из своих запасов аптечку, в которой, разумеется, были не пластыри с котятами, а йод, бинты и хирургические иглы с шовком. – Садись. Энид села на кровать Уэнсдей, с опаской глядя на инструменты. Уэнсдей подошла, смочила вату в антисептике и без предупреждения прижала ее к ране. Энид зашипела от боли. – Терпи. Боль – это сигнал нервной системы о повреждении. Полезная, хоть и неприятная функция, – менторским тоном объясняла Уэнсдей. Она работала с удивительной ловкостью, хотя и была в чужом теле. Ее пальцы (пальцы Энид) двигались точно и уверенно. Закончив с дезинфекцией, она принялась накладывать повязку. И вот тут началось самое странное. Она бинтовала руку, которую знала всю свою жизнь. Свою собственную руку. Но сейчас она была… чужой. И в то же время невероятно знакомой. Она видела бледную кожу, которую никогда по-настоящему не рассматривала. Видела сеть тонких голубых вен под ней. Она касалась этой руки, и это было прикосновением к самой себе, но через посредника. Через Энид. Это было глубоко интимно и в высшей степени тревожно. Энид же сидела и молча наблюдала, как «она сама» с пугающей компетенцией заботится об ее боли. В этих прикосновениях не было тепла. Но в них была… забота. Странная, холодная, практичная, но все же забота. – Готово, – сказала Уэнсдей, закрепив повязку. – Шрамы украшают людей. Они служат напоминанием о том, что мир пытался тебя убить, но у него не получилось. Можешь гордиться. Она отошла, чтобы убрать аптечку. Этот вынужденный акт близости оставил после себя странное послевкусие – смесь неловкости, благодарности и чего-то еще, чему ни одна из них пока не могла дать названия.

***

Вечером биологическая мина замедленного действия, заложенная в теле Энид, наконец, взорвалась. Уэнсдей сидела за столом, пытаясь систематизировать информацию, которую они собрали, но ее мозг отказывался подчиняться. Все началось с тупой, ноющей боли внизу живота. Она попыталась ее проигнорировать, классифицировав как «незначительный мышечный спазм». Но боль нарастала, превращаясь в постоянный фон, мешающий сосредоточиться. Затем пришла волна иррациональной, всепоглощающей ярости. Вещь перелистывал страницу книги, и звук бумаги показался Уэнсдей оглушительным, невыносимым оскорблением тишины. Она бросила на него такой испепеляющий взгляд, что Вещь в ужасе замер и медленно спрятался за печатной машинкой. «Повышенная эмоциональная лабильность. Неспровоцированная агрессия», – диагностировал ее разум. А потом пришло самое унизительное. Желание. Первобытное, почти животное желание сладкого. Ее мозг кричал, что сахар — это быстрый углевод, вызывающий инсулиновый скачок и вредный для когнитивных функций. Но тело выло, требовало, умоляло. Оно хотело шоколада. Не горького, 90-процентного какао, который Уэнсдей иногда позволяла себе как стимулятор. Нет. Оно хотело молочного шоколада. С орехами. С карамелью. С маршмеллоу. Всего и сразу. Уэнсдей вцепилась в край стола, ее костяшки (на ухоженных руках Энид) побелели. Это было восстание. Мятеж плоти против разума. Она заставила себя встать и подойти к запасам Энид. Там, в коробке в форме сердца, лежала плитка шоколада, которую ей подарил один из братьев. Уэнсдей смотрела на нее как на злейшего врага. Она отломила крошечный кусочек. Положила его в рот. Взрыв сахара на вкусовых рецепторах был одновременно отвратителен и… божественен. Тело взвыло от восторга, требуя еще. Она с отвращением съела всю плитку за минуту, чувствуя себя грязной, падшей, предавшей все свои принципы. Но и это было не все. Сев обратно за стол, она открыла книгу мрачной готической поэзии, надеясь, что знакомые строки о смерти и тлении успокоят ее. Она начала читать бессмертные строки Эдгара Аллана По о потерянной любви и воронах. И вдруг почувствовала, как к горлу подкатывает знакомый горячий комок, а глаза начинает предательски щипать. Она собиралась заплакать. Из-за сентиментального стихотворения. Она, Уэнсдей Аддамс, чей эмоциональный диапазон находился где-то между легким раздражением и холодным удовлетворением от чужих страданий. Это было дно. Абсолютное, унизительное дно. Она захлопнула книгу с такой силой, что Вещь снова подпрыгнул. Она провела остаток дня, запершись в своей (чужой) половине комнаты, ведя войну с организмом, который ее предал. Ее разум ставил диагноз: «Циклическая гормональная дестабилизация». ПМС. Проклятие в проклятии. Она читала об этом в учебниках по биологии, классифицируя как унизительную уязвимость. Но читать о драконе и быть им съеденным — совершенно разные вещи. Она поняла, что Энид Синклер (и, очевидно, добрая половина женского населения планеты) жила с этим непредсказуемым террористом внутри себя каждый месяц. Это вызывало не сочувствие. Это вызывало мрачное, почтительное изумление перед их способностью вообще функционировать.

***

Пока Уэнсдей сражалась с чужой физиологией, у Энид были свои битвы. На следующий день, пока «она» была на занятиях, Энид осталась в их комнате. Она сидела на своей половине, но взгляд ее постоянно притягивала темная территория Уэнсдей. Она подошла к ее столу. Розовый цветок выглядел там вызывающе, и Энид впервые почувствовала укол вины. Она коснулась виолончели. Дерево было холодным и гладким. И вдруг она это почувствовала. Не сквозняк. А холод. Направленный, осмысленный холод, сконцентрированный в одной точке у основания инструмента. Она отдернула руку. И услышала звук. Еле различимый, как будто кто-то царапал когтем по дереву изнутри. Скрип-скрип. Энид замерла, ее сердце (спокойное, ровное сердце Уэнсдей) пропустило удар. Она была одна в комнате. Почти. «Неро», – пронеслось в ее голове. Скорпион. Мертвый скорпион Уэнсдей, с которым та общалась через спиритические сеансы. Она не испугалась. На удивление. Она почувствовала… любопытство. И странную грусть. Она была в теле хозяйки этого существа. Возможно, поэтому она его чувствовала? Она не просто носила ее одежду и говорила ее голосом. Она подключилась к ее миру. Миру, в котором мертвые питомцы все еще здесь, все еще рядом, все еще скорбят. Это открытие пугало и завораживало одновременно. Она поняла, что одиночество Уэнсдей было не пустым. Оно было населено призраками.

***

Ночь. Рывок. Возвращение. Облегчение было почти оргазмическим. Они долго сидели в тишине. Слишком многое произошло за эти два дня. Слишком много границ было нарушено. Первой молчание нарушила Энид. – Твоя рука, – тихо сказала она, глядя на свою собственную руку, на которой теперь красовалась аккуратная повязка, наложенная Уэнсдей. – Спасибо. Уэнсдей лишь кивнула, не зная, что ответить. – И еще, – продолжила Энид, ее голос дрожал. – Сегодня… я была у твоего стола. Я слышала Неро. Уэнсдей резко подняла голову. Ее глаза, темные и непроницаемые, впились в Энид. В них не было насмешки. Только напряженное внимание. – Что ты слышала? – ее голос был почти шепотом. – Он царапался. У виолончели. Я почувствовала холод. Мне кажется… он скучает. Наступила долгая пауза. Уэнсдей отвела взгляд. Тот факт, что Энид, находясь в ее теле, смогла почувствовать Неро, был нарушением всех законов физики и метафизики. Это означало, что их связь была глубже, чем она думала. Это было пугающе интимно. – Твое тело… – внезапно произнесла Уэнсдей, меняя тему. Она не могла говорить о Неро. – Оно неэффективно. Его работа подвержена влиянию лунных циклов и гормональных сбоев, которые вызывают иррациональные эмоциональные и пищевые запросы. Это крайне нелогичная система. Энид потребовалась секунда, чтобы понять. А потом она тихо рассмеялась. Сквозь слезы, которые навернулись на глаза от облегчения и абсурдности ситуации. Уэнсдей Аддамс жалуется на ПМС. Мир окончательно сошел с ума. – Да, – сказала Энид, вытирая слезы. – Добро пожаловать в мой мир. Они смотрели друг на друга через комнату, разделенные тьмой. Но сейчас эта тьма не казалась такой уж враждебной. Она была наполнена их общими, унизительными и странно сближающими секретами. Напряжение никуда не делось. Но теперь оно было другим. Оно росло, но уже не только из-за вражды. Оно росло из этого невозможного, вынужденного знания друг о друге. Слишком глубокого. Слишком личного.