В чужой шкуре

Следующие несколько дней прошли в тягучем, напряженном ожидании. Проблема «Слезы Горгоны» оставалась нерешенной, как и отсутствие, самого главного — медальона. А полнолуние неумолимо приближалось. Уэнсдей чувствовала это каждой клеткой чужого тела. Энергия, до этого проявлявшаяся лишь легким зудом под кожей, теперь гудела в ней, как высоковольтный провод. Мир стал еще ярче, запахи — еще острее, а эмоции — еще невыносимее. Логика, ее единственный якорь, трещала под натиском этого гормонального хаоса. Днем она (в теле Энид) сидела на уроке литературы и пыталась анализировать сонеты Шекспира, но ее обостренный слух улавливал каждый шорох в коридоре, каждое перешептывание за три ряда от нее. Обоняние доносило запах мела, пыли, страха перед контрольной и чей-то ланч с тунцом. Все это смешивалось в невыносимую какофонию, мешающую думать. Чтобы сохранить остатки рассудка, она начала постукивать пальцами по столу в определенном ритме — азбука Морзе. СОС. СОС. СОС. Энид (в теле Уэнсдей) тоже страдала. Тишина и изоляция давили, становились почти физически ощутимыми. Она ловила себя на том, что ей не хватает… шума. Ей не хватало болтовни подруг, дурацкой поп-музыки, самого присутствия жизни. Мир Уэнсдей был упорядоченным, но мертвым. И эта мертвенная тишина пугала ее все больше. Расследование зашло в тупик. Подозреваемый-алхимик исчез, оставив после себя лишь обертку от батончика. Йоко исчезла вместе с ним, очевидно, считая, что свою часть сделки она выполнила, и теперь просто наблюдает за развитием событий со стороны, как за любимым сериалом. Единственным, кто оставался рядом, был Аякс. Именно его сообщения «Тайному Поклоннику» стали для Энид единственной отдушиной. Она писала ему по ночам, когда возвращалась в свое тело. Это было глупо и безрассудно, она это понимала. Но это была ее единственная связь с прежней жизнью, единственная возможность поговорить с кем-то, не фильтруя каждое слово.

***

Этой ночью она снова писала ему, жалуясь на сложный день и странное поведение своей соседки. «Она сегодня весь урок стучала по столу, как сумасшедшая. Не знаю, что с ней происходит», – писала Энид. Уэнсдей, сидевшая за своим столом, не диктовала ничего для архива Вещи. Она просто наблюдала. Ее раздражение, которое она испытывала раньше, трансформировалось в нечто иное. В холодное, аналитическое любопытство. Что именно Энид находит в этой горгулье? Почему она продолжает цепляться за эту связь? «Она всегда была немного странной», – пришел ответ от Аякса. – «Но в последнее время – особенно. А ты как? Ты кажешься грустной в своих сообщениях. Я мог бы тебя чем-нибудь порадовать? Принести красивый камень?» И тут до Уэнсдей дошло. Прозрение было внезапным и неприятным, как удар тока. Энид не просто общалась. Она искала поддержки. Искала то, чего Уэнсдей ей дать не могла, да и не хотела. А этот... Петропулос... предлагал ей это. Просто, без задней мысли. Он был ее эмоциональным костылем. И именно это вызвало в Уэнсдей новую, незнакомую реакцию, которую ее мозг скрепя сердце классифицировал как ревность. Она не могла этого вынести. Она встала, подошла к кровати Энид и заглянула через ее плечо в ноутбук. – Твоя переписка нерациональна и сентиментальна, – констатировала она. – Ты тратишь ценные ресурсы на общение с субъектом, который не может помочь в решении нашей основной проблемы. Энид вздрогнула и захлопнула ноутбук. – Это не твое дело! – прошипела она, ее щеки пылали. – В текущих обстоятельствах все, что может нас скомпрометировать, – мое дело, – отрезала Уэнсдей. – Кроме того, есть более эффективный способ получить информацию. Она вернулась к своему столу и вытащила вырванную страницу из древней книги. – «Слеза Горгоны», – произнесла она. – Мы избегали этой темы, но время поджимает. Полнолуние близко. Мы должны действовать. – Заставить его плакать? Никогда! – возмутилась Энид. – Это жестоко! – Жестокость – относительное понятие. А вот перспектива перманентного обмена телами или полного психического распада – вполне объективна. Но я не предлагаю жестокость. Я предлагаю стратегию. Горгоны обращают в камень взглядом. Их слезы — это продукт глубочайшей печали или сострадания, когда их дар причиняет боль тем, кто им дорог. Мы не можем заставить его страдать. Но… возможно, мы можем показать ему страдания других. Она изложила свой план. Он был холоден, расчетлив и гениален в своей циничности. Они должны были разыграть перед Аяксом сцену. Не просто ссору, а сцену полного отчаяния.

***

На следующий день они подкараулили его у входа в его комнату. – Аякс, нам нужно поговорить, – начала Уэнсдей (в теле Энид), ее голос дрожал от сдерживаемых (и вполне реальных) гормональных бурь. – Энид? Уэнсдей? – он был удивлен. – Что случилось? – Дело в ней, – сказала Энид (в теле Уэнсдей), и ее голос, обычно холодный и ровный, был полон боли. Она смотрела на свою перевязанную руку. – Я… я причиняю ей боль. Из-за меня она пострадала. Я… чудовище. – отозвалась Уэнсдей (в теле Энид). – Что? Нет! Энид, это был несчастный случай! – попытался возразить Аякс. – Это не был несчастный случай! – перебила Уэнсдей, и по ее щеке (щеке Энид) скатилась настоящая слеза. Гормональный фон вкупе с актерским мастерством дал поразительный эффект. – Это я! Это проклятие! Я становлюсь монстром! Я рычу на людей, я… я скоро не смогу себя контролировать! И я боюсь, что сделаю ей больно! По-настояшему! Она смотрела на Энид с таким отчаянием, с такой неподдельной тоской, что у Аякса сжалось сердце. – Я не хочу быть одна, – прошептала Уэнсдей (как Энид), и в ее глазах блеснули слезы. – Но я не могу быть рядом с ней, если я для нее опасна. Возможно, мне… возможно, мне лучше уйти. Она развернулась и медленно пошла прочь, сгорбившись, как побитая собака. Энид (как Уэнсдей) упала на колени перед Аяксом. – Пожалуйста, – взмолилась она, глядя на него снизу вверх. – Не дай ей уйти. Я не смогу без нее. Я знаю, я была ужасна с тобой. Но это все из-за этого страха. Пожалуйста, Аякс… Аякс посмотрел на одну, потом на другую. На его лице отражалась смесь жалости, недоумения и легкого страха. Он видел, что им обеим плохо. Но он абсолютно не понимал, что происходит, и чувствовал себя невероятно неловко, словно подслушал чужую, очень странную семейную ссору. – Эм… – начал он, медленно пятясь назад. – Слушайте, я… я не знаю, что сказать. Мне кажется, вам, эм, нужно поговорить… друг с другом. Наверное. Мне… мне нужно идти. У меня… дела с камнями. И он ушел. Быстро. Почти сбежал. Не проронив ни единой слезы. Лишь оставив после себя облако собственного смущения и неловкости. Они остались стоять посреди коридора. Их план провалился. С треском. Он не просто не сработал — он сделал все еще хуже, выставив их обеих сумасшедшими в глазах единственного человека, который мог им помочь. – Твоя актерская игра отвратительна, – ледяным тоном констатировала Уэнсдей, глядя на Энид. – Моя?! Да ты выглядела так, будто пытаешься родить ежа! – не осталась в долгу Энид. Они вернулись в комнату в состоянии полного разгрома. План А провалился. Плана Б не было. А полнолуние было все ближе.

***

Ночью они стояли в разных углах комнаты, как два побитых боксера после проигранного раунда. Возвращение в свои тела не принесло облегчения. Оно лишь усугубило чувство отчаяния. – Мы провалились, – тихо сказала Энид. Она больше не плакала. Она просто чувствовала всепоглощающую пустоту. – Все кончено. – Нет, – неожиданно ответила Уэнсдей. В ее голосе не было привычного холода. Была стальная решимость, рожденная на руинах логики. – План, основанный на манипуляции чужими эмоциями, был порочен изначально. Он был обречен на провал, потому что мы пытались контролировать переменные, которые не поддаются контролю. Она посмотрела на Энид, и в ее темных глазах было что-то новое. Признание поражения. – Моя логика оказалась бессильна. Это признание от Уэнсдей Аддамс было равносильно землетрясению. А тем временем тело Энид начало подавать сигналы бедствия. Энергия, копившаяся несколько дней, теперь не просто гудела. Она рвалась наружу. Мышцы свело судорогой, по коже бегали мурашки. – Мне… мне нехорошо, – прошептала она, садясь на кровать. Дыхание стало частым. – Все внутри… как будто сейчас взорвется. Уэнсдей посмотрела на нее. Она знала это чувство. Она прожила его урезанную версию. И она видела, что Энид находится на грани. Логика проиграла. План провалился. Все, что у них осталось, – это физиология. Чистая, первобытная, неконтролируемая биология. – Отдайся этому, – сказала она, и в ее голосе уже не было менторского тона. – Сопротивление бесполезно. Оно лишь усилит давление. Энид посмотрела на нее с отчаянием и страхом. – Но я боюсь… я не знаю, что делать… Уэнсдей подошла и села на край ее кровати. Не близко, но и не на своей обычной, безопасной дистанции. – Я знаю. И в этих двух словах было больше понимания, чем во всех ее предыдущих лекциях. Она знала. Она сама была в этом теле. Она сама боролась с этим хаосом. Она потерпела поражение в попытке контролировать его логикой. Напряжение между ними стало почти осязаемым. Оно было соткано из горечи провала, из адреналина неудавшейся операции, из животного страха перед полнолунием и из этой новой, пугающей близости, рожденной общим поражением. Уэнсдей посмотрела на сжатые кулаки Энид, на ее сбившееся дыхание. Ее разум лихорадочно искал решение, но не находил его в привычных алгоритмах. Все, что осталось, — это инстинкт. И еще одно, воспоминание из старой книги, которое она читала давно и посчитала несущественным: «…физическая близость с другим живым существом может частично рассеять избыточную ликантропическую энергию, служа громоотводом для накопившегося заряда…» – Возможно, – очень тихо сказала Уэнсдей, и каждое слово давалось ей с трудом, потому что оно шло вразрез со всей ее натурой. – Тебе нужно перестать думать. И начать чувствовать. И, возможно… тебе не нужно быть одной в этот момент. Она протянула руку и, преодолев внутреннее сопротивление длиною в жизнь, накрыла своей ладонью дрожащую руку Энид. Кожа к коже. Холод и жар. Порядок и хаос. Это был последний, отчаянный ход в проигранной партии.