В чужой шкуре

Хрупкое перемирие, заключенное в библиотечных тенях и унизительной физиологией изменило атмосферу в их комнате. Холодная война закончилась, уступив место новой, куда более тревожной и нервной игре. Это была игра в молчаливое наблюдение. Днем они постоянно ловили взгляды друг друга через всю комнату, столовую или класс. Взгляд Уэнсдей (в теле Энид) был быстрым, аналитическим, словно она пыталась каталогизировать новую, странную реакцию Энид. Взгляд Энид (в теле Уэнсдей) был долгим, задумчивым, полным удивления и вопроса, на который она не решалась найти ответ. Этот молчаливый диалог достиг своего пика на уроке криптозоологии. Они сидели в разных концах аудитории, когда к столу «Энид» подошел Аякс. После их катастрофического спектакля он, очевидно, решил, что лучшая тактика — это простое, солнечное дружелюбие. – Привет! – бодро сказал он, игнорируя напряжение, исходившее от Уэнсдей. – Классный свитер. На нем... пятна? Это новый готический тренд? Он говорил с телом Энид. С ее лицом. С ее светлыми волосами. И внутри Уэнсдей что-то щелкнуло. Она почувствовала это чисто физиологически. Резкий скачок адреналина. Учащенное сердцебиение. Неприятное, жгучее тепло в груди. Ее руки (ухоженные руки Энид) сжались в кулаки под столом. Она хотела, чтобы этот «навязчивый камень» немедленно испарился. Испарился и перестал улыбаться ее… ее лицу. Иррациональная собственническая реакция, вызванная территориальной угрозой. Нелогично. Требует подавления, – пронеслось в ее голове. Но эмоции этого тела были как дикий зверь – они не подчинялись приказам разума. Она была вынуждена изобразить улыбку и выдавить из себя нечто невразумительное, пока Аякс, не получив внятного ответа, не отошел, пожав плечами. Через всю аудиторию она встретилась взглядом с Энид, запертой в ее собственном теле. И в непроницаемых темных глазах на мгновение промелькнуло понимание. И что-то еще. Что-то похожее на удовлетворение. Энид видела ее ревность. И ей, похоже, это нравилось. Их молчаливую войну взглядов прервала внешняя угроза. После урока, когда они вышли в коридор, их путь преградили Бианка и Йоко. Они выглядели как два следователя, готовых провести допрос с пристрастием. – Ну что, детективы? – лениво протянула Йоко, опираясь о стену. – Видели вас вчера. Выглядели вы так, будто пытаетесь вызвать дождь из лягушек с помощью плохого театрального этюда. Прогресс в расследовании нулевой, я так понимаю? – Наше расследование не требует внешнего аудита, – ледяным тоном ответила Энид, идеально копируя интонации Уэнсдей. Она заметила, как Бианка следит за каждым ее движением, и инстинктивно выпрямилась, становясь еще более похожей на оригинал. – О, правда? – вкрадчиво спросила Бианка, подходя ближе к Уэнсдей (в теле Энид). – А мне кажется, вам нужна помощь. Ты, Энид, стала нервной и рычишь на людей. А ты, Аддамс, – она перевела взгляд на Энид, – стала… неуклюжей и подозрительно сентиментальной. Словно вы обе сломались. Или… поменялись инструкциями. Она произнесла это тихо, но слова повисли в воздухе, как приговор. Они были на грани разоблачения. Уэнсдей почувствовала, как тело Энид начинает паниковать. Сердце забилось чаще. Она положила руку на плечо Энид (в теле Уэнсдей), изображая жест превосходства, но на самом деле пытаясь ее успокоить и дать знак молчать. – Твои теории скучны и предсказуемы, Барклей, – произнесла она голосом Энид. – У нас все под контролем. А теперь, если вы нас извините, у нас запланировано вскрытие… лягушки на биологии. Не хотим пропустить все веселье. Она развернула Энид и повела ее прочь, оставляя Бианку и Йоко смотреть им вслед с задумчивыми, подозрительными улыбками. Они вырвались, но петля сжималась. Вернувшись в комнату, они молчали. Напряжение от встречи с «инквизицией» требовало разрядки. Именно тогда Вещь решил, что с него хватит этого неловкого топтания на месте. Он видел их взгляды, их ревность, их страх. И он, как единственный здравомыслящий участник этого хаоса, решил взять дело в свои… пальцы. Он спрыгнул со стола и встал между ними. Сначала он показал на Уэнсдей (в теле Энид), затем его пальцы изобразили игривый взгляд из-под ресниц и легкое, мимолетное касание воображаемого предплечья. Это было точное, карикатурное изображение того, как Энид всегда флиртовала с Аяксом. «Учись!» – гласил его жест. – Это абсурд, – прокомментировала Уэнсдей. – Попробуй, – шепнула Энид со своей стороны. Ей было до смерти любопытно. Уэнсдей тяжело вздохнула. Это был идиотизм. Но, возможно, успешная имитация могла дать ей новые данные о поведенческих паттернах Синклер. Она повернулась к Энид (в теле Уэнсдей). Она попыталась изобразить игривый взгляд. Мышцы лица Энид, не привыкшие к такому кокетству, взбунтовались. В результате получился не томный взгляд, а скорее конвульсивный тик, словно она пыталась избавиться от попавшей в глаз ресницы. – Боже, – прошептала Энид, сдерживая смех. Затем Уэнсдей протянула руку, чтобы легко коснуться предплечья Энид (руки своего собственного тела). Но ее движения, привыкшие к резкости и точности, не знали понятия «легкость». Ее пальцы ткнулись в руку Энид с силой и грацией удара тока. – Ай! – вскрикнула Энид, скорее от неожиданности, чем от боли. А потом не выдержала и расхохоталась. Громко, искренне, запрокинув голову назад, насколько это позволяла чопорная осанка Уэнсдей. – Боже, детектив! Так ты меня добьешь, а не соблазнишь! Вещь в отчаянии ударил костяшками по полу. Уэнсдей стояла с непроницаемым лицом, чувствуя себя полнейшей идиоткой. Но смех Энид… он не был злым. Он был теплым. Он разрушил напряжение. Когда Энид отсмеялась, она посмотрела на Уэнсдей. В ее темных, обычно холодных глазах плясали веселые искорки. – Хотя… – прошептала она, подавшись чуть вперед. – Попробуй еще раз. Медленнее. И в этот момент инструктаж Вещи перестал быть уроком имитации. Он стал их личной, тайной игрой.

***

Ночь. Возвращение. Проклятый цветок на столе. Знакомая обстановка. Но что-то изменилось безвозвратно. Они больше не могли игнорировать то, что происходило между ними. Они долго сидели в тишине. Наконец Энид не выдержала. – Уэнсдей? – Да, Синклер. – То, что было с Аяксом… он мне больше… не важен. Не так, как раньше, – тихо сказала она. Она смотрела на свои руки, не решаясь поднять взгляд. – Когда я увидела твое лицо… ну, мое лицо… когда ты смотрела на него… Я поняла, что все это было просто… детским увлечением. Привычкой. А то, что я чувствую сейчас… оно другое. Настоящее. И… оно к тебе. Она замолчала, выдав все. В комнате повисла тишина. Энид наконец подняла на нее глаза, готовая к сарказму, к презрению, к чему угодно. Но Уэнсдей молчала. Она смотрела на Энид долгим, непроницаемым взглядом. Она обрабатывала информацию. Сопоставляла данные: свою ревность, реакцию на прикосновения, желание защитить, неловкость от видеозвонка, укол совести после манипуляции с Аяксом, сегодняшнюю странную игру… Факты складывались в неопровержимую, хоть и абсолютно нелогичную, теорему. – Интересно, – наконец произнесла она своим ровным, почти безжизненным голосом. – Мои наблюдения подтверждают наличие аномалии. Твое присутствие, как и мысли о тебе, вызывают в моих физиологических показателях статистически значимые отклонения. Учащенный пульс. Повышение температуры тела. Спонтанные сокращения мышц брюшной полости. Это… не поддается логическому объяснению, но это наблюдаемый феномен. Это была самая странная, самая клиническая, самая уэнсдейская форма признания в ответных чувствах из всех возможных. Для Энид это прозвучало как самая прекрасная научная работа в мире. Уэнсдей медленно поднялась со своей кровати и подошла к Энид. Она остановилась в нескольких дюймах от нее. – Для чистоты эксперимента, – очень тихо сказала она, – требуется верификация данных через прямое физическое взаимодействие. И прежде чем Энид успела что-либо ответить или даже вздохнуть, Уэнсдей наклонилась. Это был не страстный, требовательный поцелуй из фильмов, которые так любила Энид. Это был поцелуй-открытие. Осторожный, почти целомудренный, но наполненный колоссальным напряжением и смыслом. Ее губы были прохладными и на удивление мягкими. На мгновение она просто коснулась губ Энид, застыв, словно лаборант, наблюдающий за началом химической реакции. Энид, перестав дышать, ответила таким же легким, почти невесомым движением. И в этот момент эксперимент вышел из-под контроля. Логика отступила. Научный интерес сменился чистым ощущением. Уэнсдей чуть настойчивее прижалась к ее губам, и это короткое, целомудренное касание превратилось в нечто большее. Это был первый раз, когда они касались друг друга по своей воле, в своих телах, без прикрытия проклятия. И в этом прикосновении было больше правды, чем во всех их дневных страданиях и ночных разговорах. Она отстранилась так же медленно, как и приблизилась. Ее лицо было непроницаемо, но в глубине ее темных глаз можно было разглядеть отголоски только что взорвавшейся сверхновой. – Феномен наблюдаемый, – повторила она шепотом. – Требуются дальнейшие исследования.