В чужой шкуре

Первый поцелуй не принес облегчения. Он стал детонатором. Следующий день они провели в состоянии грозового затишья. Проклятие, сработав по расписанию, снова заперло их в чужие тела, но теперь между ними была не вражда, а густая, звенящая неловкость. Они почти не разговаривали, обмениваясь лишь короткими, функциональными фразами. Энид, запертая в теле Уэнсдей, не могла сосредоточиться ни на чем. Каждое движение этого незнакомого, строгого тела напоминало ей о вчерашней ночи. О холодных губах. О тихом, почти научном комментарии, который был самым странным и самым искренним признанием из всех, что она могла вообразить. Что теперь? Каков следующий шаг в протоколе Уэнсдей Аддамс? Проведут ли они контрольное взвешивание чувств? Возьмут друг у друга образцы для анализа? Эта неизвестность пугала и волновала одновременно. Уэнсдей же столкнулась с куда более насущной проблемой. Тело Энид начало бунт. Приближение полнолуния превратилось из теоретической концепции в физическую пытку. Легкий зуд под кожей сменился ощущением, будто под ней ползают мириады насекомых. Ее мышцы болели и ныли без всякой причины. Мир превратился в перегруженный сенсорный ад. На обеде она едва не потеряла сознание от смешанного запаха мясной подливы и дешевого дезодоранта. Тело больше не подчинялось логике. Оно жило своей собственной, первобытной жизнью, и ее разуму оставалось лишь с ужасом наблюдать за этим из своей черепной коробки. К вечеру ее состояние стало критическим. Она чувствовала себя как котел, в котором нарастает давление, и крышку вот-вот сорвет.

***

Ночь. Возвращение в свои тела не принесло покоя. Для Уэнсдей это было возвращением в тихую гавань разума, но она помнила хаос, бушевавший в чужой плоти. Для Энид же это стало началом агонии. Вся энергия, весь стресс, вся подавленная за день первобытная сила обрушились на нее. Она не могла стоять на месте. Она начала мерить шагами свою половину комнаты, как тигр в слишком маленькой клетке. Когти щелкали, появляясь и исчезая сами по себе. Плечи напряглись, спина выгнулась, как у готовящейся к прыжку кошки. Низкое, сдавленное рычание вырывалось из ее груди против воли, превращаясь в короткий, хриплый вой, который она тут же подавила, прикусив губу. На макушке, сквозь пепельно-русые волосы, приподнялись два острых, пока еще маленьких, волчьих уха. Они нервно подрагивали, улавливая каждый звук. – Я не могу, – прохрипела она, схватившись за голову, чувствуя, как под кожей бегут мурашки, а кости ноют от напряжения. – Оно… слишком сильное. Оно рвется наружу! Уэнсдей сидела на своей кровати и наблюдала. Не с раздражением. С холодным, пристальным вниманием патологоанатома, видящего перед собой уникальный и редкий феномен в его активной фазе. Она видела дрожь, пот на висках, дикий блеск в глазах, уловила запах – смесь страха, адреналина и чего-то дикого, звериного. Она знала, что логические доводы здесь бессильны. Эмоциональные — тем более. Требовалось иное вмешательство. – Прекрати сопротивление, Синклер, – ее голос был спокойным и ровным, как у хирурга перед началом операции, но в нем появилась новая нота – властность. – Твоя борьба с собственной физиологией лишь увеличивает энтропию системы. Ты тратишь драгоценную энергию на подавление, а не на управление потоком. – Легко тебе говорить! – взрыкнула Энид, обернувшись к ней с рычанием, ее удлиненные клыки обнажились в оскале. Голос дрожал, но теперь в нем было не только напряжение, но и ярость. – Ты не чувствуешь, будто тебя разрывают на части изнутри! Будто твоя кожа вот-вот лопнет! Как будто… – она задохнулась, – ...как будто я сейчас умру, если не выпущу ЭТО! – Ошибаешься, – так же ровно, но с внезапной интенсивностью ответила Уэнсдей. Она поднялась с кровати. – Я чувствовала. Я знаю протокол сбоя. Каждую минуту этого дня. Подойди. Сейчас. Это был не приказ. И не просьба. Это был ультиматум. Единственное возможное решение. Медленно, как будто идя по минному полю, рыча и сжимая кулаки, Энид подошла. Она остановилась в шаге, ее волчьи уши прижались к голове в страхе и ожидании, тело напряглось как тетива лука. Уэнсдей не заставила себя ждать. Она шагнула вперед, стремительно и без колебаний. – Пульс и дыхание аритмичны. Наблюдается тремор конечностей и повышенное потоотделение, – вслух перечисляла она симптомы, словно диктуя что-то для Вещи. – Требуется физическая стабилизация. Энид ожидала чего угодно, но не того, что Уэнсдей протянет руку и властно возьмет ее за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. Ее прикосновение было холодным и твердым, как мрамор. – Смотри на меня, Синклер, – приказала она, и в ее голосе зазвучала сталь. – Не на хаос внутри тебя. Не на страх. На меня. Я – твой фокус. Ее глаза были как две черные дыры, всасывающие все вокруг. В них не было тепла, но в них была абсолютная, непоколебимая воля. Весь мир для Энид сузился до этих двух точек. Ее дыхание перехватило. – Я… я не могу, Уэнсдей, – выдохнула Энид, ее клыки болезненно впивались в нижнюю губу, капля крови выступила и скатилась по подбородку. – Можешь, – прошептала Уэнсдей, и ее голос внезапно стал низким, бархатистым, гипнотическим. Она медленно, почти ритуально, провела большим пальцем по щеке Энид, смазав каплю крови. Кожа оборотня горела под ее ледяным прикосновением. – Это всего лишь энергия. Дикая. Ей нужен выход. Канал. Ты будешь следовать за мной. Ее другая рука легла на плечо Энид. Легко, но настойчиво. – Твоя боль… она интригует, – прошептала Уэнсдей, ее лицо было теперь так близко, что Энид чувствовала ее прохладное дыхание. – Я хочу ее… изучить. Сердце Энид пропустило удар, а затем забилось с бешеной скоростью. Это было самое странное, самое пугающее и самое возбуждающее, что она когда-либо слышала. Уэнсдей не хотела ее утешить. Она не хотела ее спасти. Она хотела ее препарировать. И, о боже, Энид была готова отдать ей скальпель. Она подалась вперед, ведомая чистым инстинктом, и их губы встретились. Это не было похоже на их первый, исследовательский поцелуй. Это был взрыв. Голодный, отчаянный, яростный. Это был способ заглушить внутренний рев. Энид целовала ее с силой, вкладывая в поцелуй всю свою боль и напряжение, впиваясь когтями в плечи Уэнсдей. Уэнсдей не отстранилась. Она ответила. Не со страстью. С контролем. Она приняла на себя этот удар, эту волну хаоса, и начала ею управлять. Ее руки властно легли на талию Энид, притягивая ее ближе, не позволяя отступить. Ее поцелуй стал глубже, требовательнее, он был не ответом на страсть, а способом ее подчинить. – Этого мало, – прорычала Энид, на мгновение оторвавшись от ее губ. Ей нужно было больше. Больше ощущений, больше боли, больше чего угодно, чтобы перебить тот пожар, что бушевал внутри. – Я знаю, – выдохнула Уэнсдей. И ее рука, лежавшая на талии, сжалась. Сильно. До боли. Энид вскрикнула, но это был не крик боли. Это был крик… облегчения. Острая, концентрированная боль от пальцев Уэнсдей на мгновение заглушила тупую, всепоглощающую боль внутри. Она обмякла в ее руках, дрожь сменилась глубокой внутренней вибрацией. Уэнсдей увидела это в ее глазах. Поняла. И в ее собственных глазах впервые зажегся темный, хищный огонь. – Твоя физиология поразительна, – прошептала она, ее голос звучал хрипло, выдавая собственное возбуждение. – Болевой порог как триггер для эндорфинов. Эффективно. Но поверхностно. – Ее взгляд скользнул вниз, по шее Энид, к ключицам. – Нужно глубже. Она притянула Энид к себе снова, ее поцелуй теперь был не просто властным, а захватывающим, доминирующим. Она отвела Энид назад, к своей кровати, не ослабляя хватки. Легкий толчок – и Энид очутилась сидя на краю. Уэнсдей встала над ней, ее темная фигура заслоняла свет, создавая интимную, гнетущую тень. Она провела по мягким, чувствительным ушам. Энид издала сдавленный глубокий стон. Ее руки исследовали Энид – не с нежностью, а с напористой любознательностью, скользя по горячей коже, чувствуя напряжение мышц, находя точки, заставляющие Энид вздрагивать и рычать глубже. – Дыши, – приказала Уэнсдей, когда пальцы Энид снова впились ей в спину, пытаясь найти опору в нарастающем вихре ощущений. – Следуй за мной. Отдайся потоку. Я управляю. И Энид отдалась. Не из слабости, а из огромной, всепоглощающей потребности. Она отдала контроль, потому что Уэнсдей взяла его так уверенно, так естественно. Вся ее агрессия, весь ее страх трансформировались в глубокую, животную покорность и жгучую ответную страсть. Каждое прикосновение Уэнсдей, каждое целенаправленное причинение и последующее снятие боли, каждый ее властный поцелуй и командный шепот были спасением. Они были ее ритуалом, ее путем через хаос. Это не была близость в привычном, романтическом смысле. Это был отчаянный симбиоз. Танец, где один партнер давал боль и контроль, чтобы унять внутренний шторм, а другой принимал их, как благословение, находя в этом освобождение и неизведанное наслаждение. Уэнсдей исследовала реакцию Энид с научной дотошностью, но и с темной, пробудившейся жаждой. Энид же открывала для себя новые грани собственного тела и духа – силу в подчинении, экстаз в боли, доверие в абсолютной власти другой. Это было неловко. Руки путались, дыхание сбивалось, движения были угловатыми. Это было больно. Первое проникновение вызвало резкий вдох, напряжение, слезы на глазах Энид, которые Уэнсдей вытерла сухим, точным движением пальца, не останавливаясь. Это было откровением. Для Энид – в силе отдачи и неожиданной глубине ощущений, выходящих далеко за рамки простого физического удовлетворения. Для Уэнсдей – во власти над другим человеком, в возбуждении от его полной отдачи, в странном, теплом сжатии где-то глубоко внутри при виде того, как Энид аркой изгибается под ее руками, забывшись в волнах контрастных чувств. В их темной комнате, посреди ночи перед полнолунием, под тяжелыми взглядами предков Аддамс на портретах, это был их единственный язык. Их первый, неидеальный, сырой и мощный шаг через границы тел и проклятий. Они нашли друг друга в эпицентре бури, и буря стала их союзником.