В чужой шкуре

Утро после бури было оглушительно тихим. Проклятие вернуло их в чужие тела, но на этот раз они даже не смотрели друг на друга. Воздух в комнате был таким густым от невысказанных слов и воспоминаний прошедшей ночи, что, казалось, его можно было потрогать. Образы, ощущения, звуки – все это отпечаталось в их сознании с фотографической точностью. Для Энид это были воспоминания о почти болезненном облегчении и странном, пугающем удовольствии. Для Уэнсдей – массив бесценных, но крайне компрометирующих данных, которые ее мозг никак не мог правильно архивировать. Они одевались в абсолютном молчании. Каждый шорох ткани, каждый скрип половицы звучал как взрыв. Когда Уэнсдей (в теле Энид) случайно уронила щетку для волос, они обе вздрогнули, как два заговорщика, услышавшие шаги охраны. Они были не просто соседями, не просто врагами или напарницами. Теперь они были сообщницами. Хранительницами одной общей, мрачной, интимной тайны. И эта тайна висела между ними невидимой, но прочной стеной. День превратился в театр абсурда, где они играли роли не друг друга, а двух людей, отчаянно пытающихся делать вид, что между ними ничего не произошло. Это приводило к новым комичным провалам. На завтраке Уэнсдей (в теле Энид) так старательно избегала смотреть в сторону Энид (в теле Уэнсдей), что врезалась в стол, пролив на себя апельсиновый сок. Реакцией было не привычное раздражение, а лишь пустое, растерянное выражение лица. Йоко, наблюдавшая за этим, прокомментировала: «Ого, Энид, у тебя сегодня грация пьяного слона. Новая диета?» Энид, в свою очередь, пыталась поддерживать образ холодной и отстраненной Уэнсдей, но после событий прошлой ночи это давалось ей с трудом. Когда Бианка попыталась в очередной раз поддеть ее в коридоре, Энид вместо ледяного ответа просто посмотрела на нее пустым, усталым взглядом и молча прошла мимо. Бианка была ошеломлена. Поражение от Уэнсдей Аддамс полным ее игнорированием было куда неприятнее, чем любые колкости. Они действовали как два шпиона из враждующих разведок, вынужденных работать в одной команде. Каждый жест был выверен, каждое слово – взвешено. Они передавали друг другу информацию через Вещь, который теперь был не просто помощником, а единственным связующим звеном, которому они доверяли свои короткие, деловые записки: «Нужен учебник по гербологии», «Твоя очередь убирать паутину в углу». Ни одного лишнего слова. Ни одного намека на то, что меньше двенадцати часов назад их тела и души были сплетены в единый узел боли и странного удовольствия.

***

Ночью все изменилось. Проклятие спало, и вместе с возвращением в собственные тела вернулись и подавленные за день эмоции. Но вместо страсти или неловкости пришло опустошение. Энергия, бушевавшая в Энид, ушла, оставив после себя лишь глухую усталость и апатию. Уэнсдей же чувствовала себя так, будто ее мозг всю ночь проводил сложнейшие вычисления, и теперь его оперативная память была переполнена мусорными файлами. Они легли в свои кровати, и тишина в комнате стала не неловкой, а тяжелой. Давящей. Казалось, она никогда не закончится. Но ее прервал тихий всхлип. Уэнсдей открыла глаза. Она не видела Энид в темноте, но слышала, как та беззвучно плачет. Это были не те яростные, обиженные слезы, которые она видела раньше. Это были тихие, измученные слезы человека, который достиг своего предела. – Синклер? – голос Уэнсдей прозвучал в темноте необычно мягко, без привычного металла. – Система снова дала сбой? – Я так устала, Уэнсдей, – прошептала Энид в ответ, и в ее голосе была такая глухая тоска, что у Уэнсдей что-то неприятно сжалось в груди. – Я так устала всегда улыбаться. Все думают, что я такая… солнечная. Радужная. Что у меня не бывает проблем. Но я должна быть такой. Моя мама… она всегда говорит, что я должна быть светом стаи. Что я должна быть сильной, позитивной. А если я не такая, значит, со мной что-то не так. Я сломана. И я так устала притворяться… несломанной. Это утомительно. Она говорила тихо, почти неслышно, выплескивая то, что никогда и никому не говорила. То, что она прятала за яркими свитерами, сплетнями и сияющей улыбкой. Уэнсдей молчала. Долго. Она перебирала в уме все возможные ответы. Саркастический комментарий о слабости. Лекция о философии экзистенциализма. Но ни один из них не подходил. Впервые в жизни ее отточенный, как скальпель, язык не знал, что сказать. – Твое притворство днем… – наконец произнесла она, и ее голос был необычно тихим. – Оно менее отвратительно, чем искренность большинства людей, которых я знаю. Энид затихла, пораженная. Это была странная, уэнсдейская, но, и самая честная форма поддержки, которую она когда-либо получала. Она села на кровати. Уэнсдей сделала то же самое. Они смотрели друг на друга через разделявшую их тьму. – А ты? – тихо спросила Энид. – Ты чего-нибудь боишься, Уэнсдей? Кроме розового цвета. Уэнсдей снова замолчала. Она никогда не говорила о своих страхах. Считать страх слабостью было одним из основных догматов клана Аддамс. Но глядя на силуэт Энид в лунном свете, на ее уязвимость, которая требовала в ответ такой же уязвимости, она сделала немыслимое. Она сказала правду. – Да, – прошептала она так тихо, что Энид едва расслышала. – Я боюсь… что если мы не вернемся обратно… я забуду, как не чувствовать. – Она сделала паузу, подбирая слова для описания того хаоса, что творился внутри нее в теле Энид. – За последние дни я испытала такой спектр эмоций, который считала биологически невозможным. Ярость, панику, ревность… влечение. Это… дезориентирует. Это загрязняет мой разум. Я боюсь, что этот хаос останется со мной. И я забуду, как это – быть просто… пустой. Это признание было страшнее любой исповеди. Признание в том, что ее главная сила — ее холодный, пустой, логический разум — была под угрозой. Энид видела ее не как неприступную крепость. Она видела ее страх. Она молча встала со своей кровати, подошла к Уэнсдей и села рядом. Она не обняла ее. Она знала, что это будет нарушением границ. Вместо этого она просто взяла ее руку. Холодную, неподвижную руку. И просто держала ее в своих теплых ладонях. И в этот раз Уэнсдей не отпрянула. Она позволила этому контакту быть. Позволила этому теплу проникнуть в ее холод. Это был добровольный, осознанный, нежный контакт в своих собственных телах. Молчаливый пакт, заключенный во тьме. Этот ночной разговор изменил правила игры. На следующую ночь, после еще одного дня неловкого молчания, Энид открыла свой ноутбук. Она смотрела на чат с «Тайным Поклонником» — последний оплот ее старой жизни. – Я больше не могу ему врать, – тихо сказала она, обращаясь к Уэнсдей. Уэнсдей подошла и встала за ее спиной. Она не говорила, что делать. Она просто присутствовала. Оказывала молчаливую поддержку. Пальцы Энид дрожали, когда она печатала последнее сообщение Аяксу. Не от имени «Тайного Поклонника». От себя. «Аякс, привет. Это Энид. Я знаю, я вела себя очень странно. И я была несправедлива к тебе. Прости. У меня… много чего происходит. И мне нужно во всем разобраться. Я не могу сейчас быть тем другом, которого ты заслуживаешь. Ты очень хороший, правда. Но я должна найти себя, прежде чем смогу найти кого-то еще. Надеюсь, ты поймешь. Будь счастлив». Она нажала «Enter». И с этим щелчком мыши оборвалась последняя ниточка, связывавшая ее с прошлой жизнью. Это было больно. И это было правильно. Она сделала свой выбор. Уэнсдей молча положила руку ей на плечо. Это был жест одобрения. Акт признания ее силы. Энид обретала свою подлинность. И делала она это не для своей мамы, не для стаи и не для Аякса. Она делала это для себя. И для той, кто стоял рядом с ней в темноте.