В чужой шкуре

Их новый молчаливый пакт не сделал дни проще. Скорее, наоборот. Теперь, помимо необходимости имитировать друг друга, добавилась задача скрывать свою общую, сверхсекретную тайну от всего мира. Они стали командой, но их командная работа заключалась в основном в том, чтобы не выдать себя и не сойти с ума. А на этой неделе судьба, очевидно, решила проверить их на прочность, подкинув два социальных испытания, каждое из которых было изощренной формой пытки. Для Уэнсдей, запертой в теле Энид, испытание началось в пятницу вечером. Йоко устраивала девичник. Сама концепция вызывала у Уэнсдей рвотный рефлекс. Собравшись на ограниченной территории, женские особи своего вида должны были заниматься ритуальным обменом тривиальной информацией, потреблением сахаросодержащих напитков и прослушиванием акустического мусора. Уэнсдей предпочла бы провести вечер, сортируя по алфавиту кости в семейном склепе. Но отказ был невозможен. Это вызвало бы подозрения. Комната Йоко была предсказуемо ужасна. Пурпурные стены, гирлянды в форме летучих мышей, оглушительная поп-музыка и стол, заваленный сладостями. Уэнсдей села в самый темный угол, приняв, как ей казалось, непринужденную позу, и приготовилась к ментальным страданиям. Пытка началась почти сразу. – …и тогда он мне говорит, что мы должны «взять паузу»! – причитала одна вампирша, размазывая по лицу черную тушь. – Вы представляете? Паузу! Я уверена, он мне изменяет с той сиреной из хора! Девушки сочувственно закивали. Уэнсдей почувствовала, как в ней просыпается ее внутренний аналитик, не в силах молчать перед лицом такой вопиющей нелогичности. – Статистическая вероятность этого крайне высока, – произнесла она голосом Энид, идеально ровным и лишенным всяких эмоций. Все уставились на нее. – Что, прости? – переспросила рыдающая вампирша. – Я говорю, – продолжила Уэнсдей, – что его предложение о «паузе» – это классическая вербальная стратегия для минимизации собственной вины перед неизбежным разрывом. Субъект мужского пола, вероятнее всего, уже установил альтернативную аффективную связь. Я бы оценила вероятность его неверности в 87.3%. Рекомендую прекратить неэффективные гидравлические реакции и перейти к разработке плана мести. Наиболее эффективным будет удар по его репутации или самому ценному имуществу. В комнате повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь бодрым ритмом поп-песни. Девушки смотрели на «Энид» с таким видом, будто она только что начала говорить на древнешумерском. Рыдающая вампирша перестала плакать и просто смотрела на нее с открытым ртом. Первой нарушила молчание Йоко. Она медленно зааплодировала. – Вау, – протянула она. – Просто вау. Энид. Это было… брутально. Жестоко. И абсолютно гениально. – Да! – неожиданно подхватила другая девушка. – Хватит реветь, Дивина! Она права! Зачем тратить на него слезы, если можно потратить время на то, чтобы подмешать слабительное в его протеиновый коктейль? Дивина моргнула, ее взгляд прояснился. – А ведь правда… У него завтра тренировка… Настроение в комнате мгновенно изменилось. Сочувствие сменилось жаждой мщения. Унылый девичник превратился в заседание штаба по разработке коварных планов. Аналитический, холодный подход Уэнсдей неожиданно оказался именно тем, что было нужно. Ее комментарии о «неэффективности эмоциональных всплесков» и «необходимости тактического планирования» теперь воспринимались не как странность, а как проявление новой, пугающей, но невероятно притягательной мудрости. К концу вечера «Энид» стала негласным лидером их маленького мстительного культа, а Уэнсдей сделала для себя поразительный вывод: тривиальность разума ее сверстниц делала их крайне восприимчивыми к манипуляциям. Это было отвратительно и, в то же время, безмерно интересно. В это же время Энид переживала свой собственный кошмар. Она (в теле Уэнсдей) была вынуждена присутствовать на ежемесячном собрании «Общества Мрачных Поэтов Нэвермора», президентом, основателем и единственным активным участником которого была, разумеется, сама Уэнсдей. Обычно собрания проходили в полной тишине в самом дальнем углу библиотеки, и на них присутствовало еще два-три таких же угрюмых типа. Энид села на свое место. Атмосфера была гнетущей. Тишина. Мрак. Запах пыли. Изредка кто-то из присутствующих вздыхал с таким трагизмом, будто на его плечах лежали все скорби мира. Затем один из них, бледный гот по имени Люциан, встал и начал монотонным голосом зачитывать свой новый опус под названием «Пустота в моей душе имеет цвет беззвездной ночи». Это было невыносимо скучно. После ярких эмоций, страхов и переживаний последних дней эта концентрированная, дистиллированная тоска действовала на Энид как сильное снотворное. Она боролась со сном, щипала себя, пыталась думать о чем-то волнующем. Но тихий, монотонный голос Люциана и удушающая атмосфера делали свое дело. Ее голова начала клониться к груди. Она уснула. Она бы так и проспала до конца собрания, если бы не одна маленькая деталь. Когда оборотни спят глубоким сном, особенно если они устали или находятся в стрессе, они… иногда издают звуки. Сначала это был тихий, довольный рык, похожий на мурлыканье очень большого кота. Поэты замолчали и с недоумением переглянулись. А затем, когда Люциан снова начал свое чтение, Энид во сне перевернулась и издала громкий, гортанный, угрожающий РЫК. Р-Р-Р-А-А-А-АР-Р-ГХ! Звук эхом пронесся по всей библиотеке. Люциан подпрыгнул, уронив свой сборник стихов. Остальные участники общества в ужасе вжались в стулья. Энид тут же проснулась, не понимая, что произошло. Она увидела устремленные на нее испуганные и… восхищенные взгляды. – Поразительно, Уэнсдей! – прошептал Люциан, поднимая свою книгу. – Какая… какая мощная перформативная интерпретация экзистенциального крика! Твой внутренний зверь, вырывающийся наружу через подсознание! Это… гениально! Ты открыла новые горизонты в декламации! Энид растерянно моргнула. Они думали, что это было частью выступления. Она решила не разубеждать их. – Это был… спонтанный творческий акт, – важно произнесла она голосом Уэнсдей. – Рада, что вы оценили глубину метафоры. Собрание закончилось триумфом. «Уэнсдей» была провозглашена гением авангардной поэзии, а ее «техника подсознательного рыка» стала главной темой для обсуждения в узких готических кругах. Энид возвращалась в комнату, чувствуя себя самозванкой и победительницей одновременно.

***

Ночью, вернувшись в свои тела, они обменивались впечатлениями как два шпиона, вернувшихся с успешного задания. – Твои подруги — легко манипулируемый улей, реагирующий на простейшие стимулы вроде мести и предательства. Но их потенциал в организации диверсий… впечатляет, – доложила Уэнсдей. Энид, закутанная в свое любимое плюшевое одеяло, фыркнула. – А я чуть не умерла от скуки в компании твоих! Скажи мне, твои друзья… они вообще дышат? Я боялась, что если я громко вздохну, они рассыплются в прах! А этот Люциан… Он похож на печального мотылька, который вот-вот сгорит на свече собственного пафоса. Уэнсдей позволила уголку своего рта дернуться. Это была почти улыбка. – Его поэзия действительно вызывает суицидальные наклонности. Но твой перформанс… это было неожиданно. Весьма в духе дадаизма. Они сидели в тишине, но в этот раз она была легкой. Уютной. Они смотрели друг на друга и впервые видели не врага, не проблему, а напарника. Товарища по несчастью, который тоже прошел через свою социальную пытку и выжил. – Знаешь, – сказала Энид, немного помедлив. – Твои друзья, может, и скучные… но они хотя бы не заставляют тебя улыбаться, когда тебе хочется выть на луну. Уэнсдей молча кивнула. Это было еще одно ночное признание. Еще один маленький мостик, перекинутый через пропасть, что их разделяла. Они были командой. Ужасной, нелепой, вечно проваливающейся, но командой. Уэнсдей отправилась принимать вечернюю ванну. Энид же чувствовала себя легко и свободно. Ночной разговор и последующая неловкость создали новую платформу для их общения. И она решила сделать следующий шаг. Она подошла к половине комнаты Уэнсдей, где на столе лежала открытая книга Сартра. Накануне, днем, она видела, как Вещь принес эту книгу из библиотеки. Уэнсдей читала ее, но оставила открытой. Это было несвойственно для нее. Это был знак. Ее взгляд упал на страницу. Одна фраза была едва заметно подчеркнута карандашом: "В любви один всегда палач, а другой жертва... но это грубая ложь. В любви двое добровольно становятся и палачом, и жертвой." Сердце Энид сделало кульбит. Это было оно. Послание. Неуклюжее, завуалированное, через цитату мертвого философа, но это было оно. Она взяла со своего стола ярко-розовый стикер, быстро нарисовала на нем черной ручкой сердце, пронзенное пером от печатной машинки, и написала под ним несколько слов. Затем она аккуратно приклеила стикер на страницу рядом с подчеркнутой фразой. Позже, когда Энид уже собиралась лечь спать, Уэнсдей, которая делала вид, что перечитывает свои записи, взяла книгу. Она увидела стикер. На нем было написано: «Жертва добровольная. Палач… нежно-смертельный?» Она долго смотрела на неуклюжий рисунок и игривую надпись. Затем она подняла взгляд на Энид, которая с замиранием сердца наблюдала за ней. – Твоя каллиграфия оставляет желать лучшего, Синклер, – сухо констатировала Уэнсдей. – А термин «нежно-смертельный» является оксюмороном и лишен семантического смысла. Но когда она говорила это, Энид увидела то, что никто другой никогда бы не заметил. Легкое, почти неразличимое подрагивание уголка ее губ. Предвестник микро-улыбки. Этого было достаточно. Этого было более чем достаточно.