В чужой шкуре

Их новый, хрупкий мир, построенный на тайных посланиях и ночных разговорах, оказался обманчиво стабильным. Они научились сосуществовать. Они начали понимать друг друга. Но они забыли об одной важной переменной: проклятие не было статичным. Оно было живым, паразитическим организмом, который, казалось, адаптировался и углублял свои корни в их сущности. Они думали, что научились управлять чужими телами, но теперь тела начали управлять ими. Первым тревожным звонком это прозвучало на уроке истории магии. Учитель, энергичный гном с густой бородой, рассказывал о каком-то древнем сражении и, увлекшись, взмахнул рукой, случайно опрокинув на себя стакан воды. Это была нелепая, комичная ситуация. Весь класс хихикнул. Уэнсдей (в теле Энид) не собиралась реагировать. Она лишь аналитически отметила низкий центр тяжести гномов как причину их устойчивости, но и как фактор риска при взаимодействии с высокими столами. Но тело Энид отреагировало за нее. Инстинктивно. Прежде чем разум Уэнсдей успел отдать приказ, ее рука (рука Энид) взлетела вверх и прикрыла рот, подавляя смешок. А глаза широко распахнулись в выражении веселого, сочувствующего удивления. Это было чистое, незамутненное движение Энид Синклер. Движение, которое Уэнсдей видела сотни раз. Она замерла, ее собственная реакция повергла ее в шок. Она на секунду потеряла контроль. Проклятие больше не было просто оболочкой. Оно прорастало в ее рефлексы. «Физическая память», — холодно констатировал ее мозг, пытаясь найти логическое объяснение этому ужасающему явлению. Она медленно опустила руку, чувствуя, как по спине пробежал холод, не имеющий отношения к температуре в классе. Энид, сидевшая на другом конце аудитории, видела этот жест. Она видела свое собственное движение, исполненное чужим сознанием, и почувствовала странный укол ревности. Это была ее реакция. И видеть ее на «своем» лице было так, словно кто-то украл частичку ее души. Но вскоре ей пришлось испытать обратный эффект. В коридоре после уроков их снова подкараулила Бианка. Она была как ищейка, почуявшая след, и не собиралась отступать. Она нацелилась на «Энид», самое слабое, как ей казалось, звено. – Синклер, – протянула она, преграждая им путь. – А я все думаю. Твое внезапное превращение в ходячую энциклопедию по тактике мести на девичнике было весьма впечатляющим. Но не слишком ли это… в стиле Аддамс? Неужели ее мрачность заразна, как чума? Уэнсдей (в теле Энид) приготовилась ответить ледяной колкостью. Но Энид (в теле Уэнсдей) опередила ее. Она сделала шаг вперед, загораживая «Энид» своим телом. Движение было резким, отточенным, инстинктивным. Она встала в позицию, которую не знала, но которую ее новое тело помнило в каждой своей мышце – ноги чуть согнуты, вес перенесен, идеальный баланс для атаки или защиты. Это была фехтовальная стойка Уэнсдей. – Твоя одержимость моей персоной становится утомительной, Барклей, – произнесла она. Голос Уэнсдей был холоден, как могильный камень, но в нем прозвучали нотки, которых раньше не было, – защитные, почти звериные. – Найди себе другое хобби. Коллекционирование ракушек, например. Это больше соответствует твоему интеллектуальному уровню. Бианка отшатнулась, скорее от неожиданности, чем от оскорбления. Взгляд, поза, тон – все было аутентичным. Даже слишком. – Вот это, – медленно произнесла она, с новым интересом разглядывая «Уэнсдей». – Вот это уже похоже на Аддамс. Энид сама была в шоке от своих действий. Она не думала. Она просто среагировала. Тело вспомнило то, чему ее разум никогда не учился. Защитить. Атаковать. Быть Уэнсдей. Страх и странная, пьянящая гордость боролись внутри нее. Она чувствовала, как глубоко прорастает в нее это проклятие, меняя ее, смешивая ее сущность с сущностью той, кого она теперь защищала не задумываясь. Параллельно с бунтом тел Уэнсдей начала замечать и другие изменения. Ее новое, обостренное обоняние, которое раньше было лишь источником страданий и мигреней, начало калиброваться. Она научилась отсекать фоновый шум – запахи еды, пыли, духов – и концентрироваться на более тонких материях. На запахах эмоций. Это было революционное открытие. Она шла по коридору и чувствовала, как от проходящих мимо студентов исходят ауры страха перед экзаменом, ревности, самодовольства. Мир превратился в открытую книгу человеческих пороков, и Уэнсдей была ее самым внимательным читателем. Это новое умение тут же нашло применение в их расследовании. Она специально столкнулась с Юджином в теплицах. Раньше она ощущала лишь его общую нервозность. Теперь же, настроив свой внутренний сенсор, она уловила кое-что еще. Под его обычным запахом меда и воска она почувствовала тонкую, кислую нотку чистого, животного страха. Он не просто боялся «Уэнсдей Аддамс». Он боялся разоблачения. Он что-то скрывал. Но был и другой запах, едва уловимый – замешательство и обида. Он не был хищником. Он был жертвой. Или пешкой. Потом она выследила Йоко. Та болтала с кем-то из своих подруг, смеялась, выглядела абсолютно беззаботной. Но когда Уэнсдей (в теле Энид) подошла ближе, она уловила это. Тонкий, как паутина, аромат. Он не был похож на страх Юджина. Это был сладковатый, почти цветочный запах, но с фальшивой, химической ноткой в основе. Это был запах лжи. Искусной, хорошо продуманной лжи. Йоко не боялась. Она играла. И наслаждалась своей игрой. Но самым поразительным и самым тревожным открытием стал запах, исходивший от Энид. Днем, в библиотеке, они сидели за разными столами, делая вид, что готовятся к урокам. Уэнсдей, как обычно, украдкой наблюдала за ней. И впервые она уловила это. Раньше она чувствовала от нее (от своего собственного тела с Энид внутри) лишь отголоски паники, растерянности или раздражения. Но сейчас, когда их взгляды встретились, в воздухе появилось что-то новое. Это был теплый, обволакивающий запах, похожий на аромат нагретой солнцем древесины, с нотками пряностей, озона перед грозой и чего-то сладкого, как дикий мед. Это был запах абсолютного, незамутненного… влечения. Сердце в груди Уэнсдей (сердце Энид) пропустило удар. Энид была поймана. Поймана с поличным самым неопровержимым из доказательств. Этот запах был ответом на все ее вопросы, подтверждением всех ее догадок. Ею овладел злой, хищный азарт. Это была новая форма власти. Новая форма игры. Позже, проходя мимо «Уэнсдей» (Энид) в коридоре, она нарочно замедлила шаг и произнесла достаточно громко, чтобы та услышала, но не настолько, чтобы это заметили остальные: – Кто-то пахнет… интересно. Как редкое ядовитое растение перед самым цветением. Опьяняюще. Она увидела, как ее собственное, обычно бледное лицо, заливается густым румянцем. Это было сюрреалистическое зрелище. Увидеть смущение на лице Уэнсдей Аддамс. И причиной этого смущения была она сама. Она прошла мимо, наслаждаясь своей маленькой, жестокой победой и странным, теплым чувством удовлетворения в груди.

***

Ночью роли поменялись. Вернувшись в свое тело, Энид не могла успокоиться. – Что ты имела в виду? – не выдержала она, когда они обе уже лежали в своих кроватях. – Про ядовитое растение. Что это за запах? Уэнсдей лежала, глядя в потолок. Она могла бы уйти от ответа. Могла бы съязвить. Но после всего, что было между ними, это казалось мелким и недостойным. – Это запах, который появляется, когда ты смотришь на меня, – тихо ответила она. – Он не похож на страх. Или на злость. Он… теплый. Сложный. Сладковато-пряный. Он дестабилизирует мои когнитивные функции. Энид замолчала, пытаясь переварить информацию. Она чувствует. Она буквально чувствует ее чувства. Это было одновременно и унизительно, и невероятно волнующе. – Опиши его, – прошептала она в темноту. – Подробнее. Уэнсдей повернула голову в ее сторону. Даже в полумраке Энид видела, как блестят ее глаза. – Зачем? – спросила она. – Я хочу знать, – голос Энид дрожал от сдерживаемых эмоций. – Я хочу знать, как я пахну для тебя. Уэнсдей на мгновение замолчала. А потом начала говорить. Ее голос был ровным, почти механическим, как будто она описывала химический состав. – Основная нота – сандаловое дерево и нагретая смола. Намек на озон. Верхние ноты – дикий мед, корица и… что-то еще. Неопознанный элемент. Он вызывает непроизвольную реакцию. Учащение пульса. Расширение… – она оборвала фразу на полуслове. – Уэнсдей? – позвала Энид. – Это вся информация, которую я готова предоставить на данный момент, – сухо ответила та. Энид лежала в своей кровати, ее сердце колотилось. Она больше не была просто жертвой проклятия. Она стала объектом исследования. Субъектом притяжения. Ее чувства были не просто замечены — они были проанализированы, разложены на компоненты, как редкое и ценное вещество. И в этой клинической точности было больше интимности, чем в любом комплименте. Она больше не хотела говорить. Слова казались лишними. Недостаточными. Медленно, стараясь не издать ни звука, она откинула свое плюшевое одеяло. Босые ноги коснулись холодного пола. Она встала и, как лунатик, ведомый неведомой силой, пересекла невидимую границу, разделявшую их миры. Уэнсдей не пошевелилась, когда Энид подошла к ее кровати. Она просто смотрела на нее снизу вверх своими темными, непроницаемыми глазами. В них не было страха или удивления. Только напряженное, выжидательное внимание. Энид опустилась на колени рядом с ее кроватью, так что их лица оказались на одном уровне. Она видела свое отражение в бездонных зрачках Уэнсдей. Она чувствовала прохладу, исходящую от ее тела. И она больше не боялась. – Твои когнитивные функции… – прошептала Энид, ее губы были всего в паре дюймов от губ Уэнсдей. – Как они сейчас? – Требуют… перезагрузки, – выдохнула Уэнсдей, и это было самое честное признание, на которое она была способна. Энид улыбнулась. Не своей обычной, яркой и солнечной улыбкой. А новой, тихой, уверенной улыбкой женщины, которая знает, чего хочет. – Позволь мне помочь. И она поцеловала ее. Осознанно. Уверенно. Нежно, но настойчиво. Энид больше не была ведомой. Она взяла инициативу, и Уэнсдей, на удивление, позволила ей это. Прикосновение губ было мягким, вопрошающим, за ним последовала не просто уверенность, а тихая, неукротимая решимость. Энид не набрасывалась, как в ту ночь перед полнолунием. Она вступала во владение. Ее губы прижались к губам Уэнсдей с нежной, но неумолимой силой, открывая их как давно желанную тайну. Уэнсдей ответила, и в этот раз ее ответ был не контролем, а откликом. Ее холодная, неприступная крепость добровольно опустила мосты перед той, кто не пытался взять ее штурмом, а просто захотел войти. Ответ был сначала намеком, легким движением навстречу, почти рефлекторным. Но затем случилось непредвиденное. Кончик языка Энид коснулся ее сомкнутых губ – легкий, влажный, пытливый штрих. Импульс чистого, неконтролируемого ощущения прокатился по позвоночнику Уэнсдей, как электрический разряд. Мурашки вспыхнули на ее коже под тонкой тканью ночной рубашки, от плеч до поясницы, жаркими искрами по холодному мрамору. Она вдохнула резко через нос, ее пальцы непроизвольно сжали простыню под собой. Энид почувствовала эту микроскопическую дрожь, эту едва уловимую брешь в обороне. Ее язык скользнул между губ Уэнсдей, мягко, но настойчиво, исследуя. Вкус был прохладным, чистым, с едва уловимым металлическим оттенком, как родниковая вода в тени кремня. Это был вкус самой Уэнсдей, неприкрытый, интимный. И тогда Уэнсдей… поддалась. Ее тело отреагировало раньше разума. Ее губы расслабились, приоткрывшись шире в беззвучном приглашении. Ее собственный язык, робкий и неопытный, встретил язык Энид. Сначала легкое, неуверенное прикосновение. Потом – повтор. И еще один. И тогда инстинкт взял верх над аналитикой. Ее губы сомкнулись вокруг вторгшегося тепла, нежно вобрав его в себя. Она посасывала кончик языка Энид – медленно, экспериментально, с сосредоточенной нежностью, как будто пробуя на вкус неведомый, но желанный плод. Эффект был мгновенным и оглушительным. Из глубины горла Энид вырвался низкий, приглушенный самим поцелуем стон. Не крик, не рычание. Это был звук чистейшего, неконтролируемого наслаждения, вибрация, прошедшая сквозь их соединенные рты прямо в Уэнсдей. Энид вздрогнула всем телом, ее пальцы впились в край матраса рядом с бедром Уэнсдей. Она подалась вперед, углубляя поцелуй, ее язык ответил на ласковое пленение страстным, благодарным движением. Для Уэнсдей мир сузился до этого ощущения. До влажного тепла во рту, до нежного давления губ Энид, до вибрации ее стона, отозвавшейся где-то внизу живота странным, теплым сжатием. Анализ отступил. Осталось только чувство – новое, подавляющее, сладостно-дестабилизирующее. Она отвечала теперь не механически, а всем существом, ее поцелуй терял начальную неуверенность, обретая глубину и ритм. Ее рука, лежавшая на простыне, поднялась, ее пальцы коснулись виска Энид, слегка вплетаясь в ее пепельные волосы, не удерживая, а просто ощущая, фиксируя момент. Этот поцелуй не был штурмом. Он был исследованием. Признанием. В нем не было паники их первого столкновения и не было ярости ночи перед полнолунием. Была только чистая, концентрированная интимность, которая копилась между ними неделями страха, неловкости, вынужденной близости и неожиданного откровения. Энид вела, но не доминировала. Уэнсдей отдавалась, но не капитулировала. Она принимала инициативу, разделяла ее, находя в этой новой роли не слабость, а другую грань силы – силу доверия, силу позволения. В темноте их комнаты, посреди тишины, нарушаемой лишь биением двух сердец, они нашли новый язык. Язык без слов, запахов и логики. Язык, на котором они, наконец, начали понимать друг друга без перевода.