В чужой шкуре

После ночи, наполненной откровенностью и нежностью, в комнате 213 воцарилась хрупкая, но ощутимая гармония. Неловкость уступила место тихому пониманию. Они все еще были заперты в проклятии, все еще не знали, как победить злодея, но теперь они были не просто напарницами. Они были… чем-то большим. И эта мысль, сколь бы пугающей она ни была для Уэнсдей, приносила с собой странное чувство покоя. Разумеется, покой не мог длиться долго. Вселенная, очевидно, считала, что их страдания еще не достигли своего пика. Это случилось на следующий день, без всякого предупреждения. Черный, как сама ночь, «Кадиллак» с фигурой горгульи на капоте плавно подкатил к главным воротам Нэвермора. Из него вышли они. Гомес и Мортиша Аддамс. Во плоти. Элегантные, смертельно влюбленные и абсолютно непредсказуемые. Для Уэнсдей (в теле Энид) это был просто очередной вторник. Родительские визиты были неизбежным злом. Но для Энид (в теле Уэнсдей) это был сигнал тревоги уровня «ядерная зима». Она видела их из окна своей (чужой) половины комнаты и почувствовала, как кровь стынет в жилах. Изображать Уэнсдей перед школой – это одно. Но изображать Уэнсдей перед ее родителями, которые, по слухам, могли слышать, как растет плесень, и чувствовать ложь за три километра, – это была самоубийственная миссия. – Они здесь, – выдохнула она, когда Уэнсдей вошла в комнату. Уэнсдей (в теле Энид) подошла к окну. На ее лице (миловидном лице Энид) не дрогнул ни один мускул. – Да. Я их вызвала, – спокойно сообщила она. – ЧТО?! – в голосе Энид прозвучала такая паника, что розовое каланхоэ на столе Уэнсдей, казалось, испуганно втянуло свои лепестки. – Наше расследование зашло в тупик. Нам нужен доступ к информации, которой нет в библиотеке Нэвермора. Семейный архив Аддамсов содержит обширные данные о проклятиях симбиоза и алхимических реагентах. Мать – лучший медиум, которого я знаю. Отец – энтузиаст фехтования и тонкий ценитель ядов. Их визит – это не катастрофа, а стратегическая необходимость. Нам просто нужно… придерживаться протокола. – Уэнсдей, у нас нет протокола для этого! – простонала Энид, в отчаянии хватаясь за свои (ее) черные косы. – Твоя мама посмотрит на меня и сразу поймет, что я не ты! Она сожжет меня на костре! Или что у вас там принято делать с самозванцами?! – Не драматизируй, Синклер, – холодно отрезала Уэнсдей. – Сожжение на костре применяется только по четвергам и в случае государственной измены. В твоем случае, скорее всего, ограничатся пыткой испанским сапогом. Просто веди себя естественно. – «Естественно»?! Мое «естественно» – это радужные свитера и блоги о сплетнях! – Значит, веди себя неестественно, – заключила Уэнсдей. – Будь мной. Это несложно. Меньше слов, больше презрения к окружающему миру. И, ради всего святого, не улыбайся. Их вызвали в кабинет директора. Мортиша и Гомес уже были там. Гомес, увидев свою дочь (Энид в ее теле), тут же бросился к ней с распростертыми объятиями. – Cara Mia! Моя маленькая гадюка! Ты стала еще бледнее и восхитительнее! Энид застыла, не зная, что делать. Гомес заключил ее в свои медвежьи объятия. В панике она попыталась ответить тем, что считала типичным для Уэнсдей приветствием. Она неловко похлопала его по спине и пробормотала: – Приветствую, отец. Твое прибытие было… ожидаемым. Гомес отстранился, его глаза сияли. – Ох, Мортиша! Ты слышала? Какая холодность! Какая отстраненность! В ней горит истинный огонь Аддамсов! Мортиша же подошла плавной, змеиной походкой. Она не обнимала. Она изучала. Ее темные, пронзительные глаза скользнули по лицу Энид. – Дорогая, – ее голос был как шелест бархата в склепе. – С тобой все в порядке? Твоя аура… сегодня она странно… пушистая. С вкраплениями розового. Очень тревожный оттенок. Энид почувствовала, как по спине побежал ледяной пот. Она попалась. В первую же минуту. – Я… экспериментирую, матушка, – нашлась она, отчаянно цепляясь за подсказки Уэнсдей. – С новыми формами… астральной мимикрии. Пытаюсь понять мышление… более простых организмов. В этот момент в кабинет вошла Уэнсдей (в теле Энид). Она изобразила на лице вежливую, но настороженную улыбку. – Мистер и миссис Аддамс, – произнесла она звонким голосом Энид. – Добро пожаловать в Нэвермор. Уэнсдей много о вас рассказывала. В основном, в контексте различных средневековых пыток, но, я уверена, это у вас форма комплимента. Гомес тут же переключил свое внимание на нее. – О! А это, должно быть, та самая соседка! Та, что добавила цвета в жизнь моей маленькой грозовой тучки! Подойди ближе, дитя! Он схватил руку Уэнсдей и страстно поцеловал ее. Уэнсдей почувствовала, как все мышцы тела Энид инстинктивно напряглись, готовясь к удару. Она с нечеловеческим усилием воли подавила желание сломать ему запястье. Вместо этого она лишь шире улыбнулась, и улыбка получилась жуткой. – Вы очень… пылкий, мистер Аддамс. – Он всегда такой, когда видит новую потенциальную жертву для своих экспериментов, – прокомментировала Мортиша, не сводя с Энид своих всевидящих глаз.

***

Настоящий кошмар начался позже, когда Мортиша решила, что им необходимо провести семейный спиритический сеанс прямо в их комнате. «Чтобы очистить твою пушистую ауру, дорогая», — объяснила она. Они сели в круг на полу. Гомес зажег черные свечи. Вещь взволнованно бегал по столу, явно чувствуя себя в своей тарелке. – Сосредоточься, Уэнсдей, – прошептала Мортиша, беря Энид за руки. Ее прикосновение было холодным, как лед. – Позови того, кто ждет тебя по ту сторону. Позови Неро. Энид чуть не потеряла сознание от ужаса. Вызвать духа?! Она не знала как! Она знала, что Неро здесь, она чувствовала его холод в теле Уэнсдей, но управлять этим? Это было немыслимо. Она закрыла глаза и попыталась сосредоточиться. Она думала о скорпионах, о смерти, о темноте. Но вместо этого перед ее мысленным взором всплывали образы радуг, щенков и Аякса, дарящего ей камень в форме сердца. Ее переполняли эмоции, абсолютно чуждые этому ритуалу. Свечи на столе затрещали. Температура в комнате резко упала. – Он здесь, – выдохнула Мортиша. – Я его чувствую. Но он… смущен. Он не узнает твой зов, дитя. Твой разум… поет не ту песню. Энид запаниковала. Она чувствовала, что проваливается. Что сейчас все раскроется. И тогда она сделала единственное, что могла. Она посмотрела через стол на Уэнсдей (в теле Энид), которая сидела с непроницаемым лицом. Взгляд Энид был безмолвной мольбой о помощи. И Уэнсдей ответила. Она не могла говорить. Но она закрыла глаза. И сконцентрировалась. Она вспомнила ощущение холода, царапанья, присутствия своего мертвого питомца. Она направила эту мысль, это воспоминание через комнату, через проклятие, которое их связывало. Она попыталась передать его Энид. Внезапно Энид почувствовала это. Знакомый ледяной холод, который она ощутила у виолончели. Он окутал ее. И она произнесла, сама не зная откуда пришли эти слова: – Неро. Я здесь. Твой уход был преждевременным, но эстетически безупречным. Покойся с миром… или без него, как тебе будет угодно. Свечи вспыхнули ярче, а затем вернулись к нормальному пламени. Холод отступил. Гомес восторженно захлопал в ладоши. – Браво, моя маленькая некромантка! Какой контроль! Какая мрачная нежность! Но Мортиша не аплодировала. Она смотрела. Но не на свою «дочь». Она смотрела на то, как Энид (в теле Уэнсдей) и Уэнсдей (в теле Энид) обменялись быстрым, едва заметным взглядом, полным облегчения. Она видела, как рука «Энид» под столом едва заметно сжалась, а «Уэнсдей» так же незаметно кивнула. Она видела их безмолвное общение. Их тайную связь. Когда Гомес ушел осматривать коллекцию пыточных инструментов в подвале школы, Мортиша осталась с ними в комнате. Она медленно обошла ее, коснувшись черного цветка на столе Энид, затем розового каланхоэ на столе Уэнсдей. – Как… интересно сложились обстоятельства, – произнесла она своим бархатным голосом, поворачиваясь к ним. – Вы обе… сильно изменились с моего последнего визита. Она посмотрела на Энид. – Ты, Уэнсдей, стала… мягче. Почти уязвимой. Затем она перевела взгляд на Уэнсдей. – А ты, Энид… в тебе появилась сталь. И тьма, которой раньше не было. Она подошла к своей «дочери» (Энид) и нежно коснулась ее щеки. – Иногда, дитя мое, самые сильные узы создаются не кровью, а общим, мучительным секретом. А самые интересные проклятия — те, что в итоге оказываются даром. Энид не знала, что ответить. Она лишь смотрела в мудрые, все понимающие глаза Мортиши Аддамс. Затем Мортиша повернулась к Уэнсдей. – И помни, дорогая Уэнсдей, – сказала она ей, но смотрела при этом на Энид. – Семья Аддамс всегда заботится о своей семье. Независимо от того, в какой оболочке она находится. Она загадочно улыбнулась своей знаменитой, леденящей душу улыбкой, от которой у Энид пошли мурашки по коже (по коже Уэнсдей). Мортиша знала. Она не сказала этого прямо. Но она знала. И она одобрила. Петля на их шее не просто сжалась. Она превратилась в элегантное, готическое ожерелье. А в их опасной игре появился новый, самый могущественный и непредсказуемый игрок.