В чужой шкуре

На следующий день они двинулись к Северной башне. Напряжение было почти невыносимым. Уэнсдей (в теле Энид) шла впереди, ее обостренные чувства сканировали пространство на предмет ловушек. Энид (в теле Уэнсдей) следовала за ней, ее сердце колотилось в груди с такой силой, что, казалось, его было слышно за милю. Дверь в обсерваторию была приоткрыта. Они ожидали чего угодно – магических сигнализаций, растяжек, проклятых рун. Но их не было. Это и была ловушка. Слишком простая. Они вошли внутрь. Помещение было круглым, с высоким куполом, в котором зияла дыра, открывая вид на серое небо. Посередине стоял алхимический стол, заваленный колбами и ретортами. У стола стоял Юджин. Он выглядел жалко и напугано. А в кресле в углу, лениво помешивая что-то в пробирке, сидела Йоко. На ее губах играла самодовольная ухмылка. – Ну наконец-то, – протянула она. – А я уж думала, вы никогда не догадаетесь. Заждались. – Оттингер. Я разочарована, – холодно произнесла Уэнсдей голосом Энид. – Твой уровень конспирации был примитивен. – Я… я не хотел! – пискнул Юджин. – Меня заставили! – Ой, заткнись, пчеловод, – фыркнула Йоко, вставая. – Ты был рад помочь, когда узнал, что это поможет тебе отомстить Аддамс за то, что она вечно тебя унижает. Не строй из себя жертву. И тут Уэнсдей увидела ее. На столе, среди колб, лежала почерневшая, высохшая кисть руки. Рука Славы. Их цель. – Нам нужна только рука, Йоко, – сказала Энид (в теле Уэнсдей), стараясь, чтобы ее голос звучал угрожающе. – Отдай ее, и мы уйдем. Йоко расхохоталась. – Вы правда думали, что все будет так просто? Милашки. Нет. Мне нравится это шоу. Мне нравится видеть, как королева тьмы мучается в розовом свитере, а солнечная девочка пытается быть мрачной. Это лучший сезон сериала. И я хочу посмотреть, чем он закончится. Юджин, активируй. Юджин, дрожа, поднял с пола какой-то металлический обруч, исписанный рунами. Он что-то прошептал, и обруч вспыхнул тусклым светом. Магический барьер отрезал им выход. – Вы никуда не уйдете, – улыбнулась Йоко. – По крайней мере, не в ближайшее время. Наслаждайтесь обществом друг друга. Она и Юджин вышли через потайную дверь за книжным шкафом, оставив их одних в запертой башне. В ловушке.

***

Прошли часы. День сменился вечером, а затем и ночью. Они были истощены. Пытаясь найти выход, они лишь убедились, что магический барьер непробиваем. Теперь им оставалось только ждать. Ждать, пока проклятие перезагрузится и вернет их в собственные тела. Они сидели в разных углах комнаты, погруженные в гнетущее молчание. Усталость и отчаяние брали свое. Уэнсдей закрыла глаза, пытаясь отключиться от внешнего мира, от этого провала, от всего. Она погрузилась в темноту. И в этой темноте она увидела сон. Но это был не ее сон. Она стоит в светлой, просторной комнате. Вокруг нее — другие оборотни, ее братья. Они смеются. А в центре комнаты стоит ее мать, Эстер. Но она не улыбается. Она смотрит на нее — на маленькую, испуганную Энид — с холодным разочарованием. – Снова ничего, – говорит Эстер, и ее голос режет, как стекло. – Твои братья уже вовсю демонстрируют силу стаи. А ты? Ты все еще… слабая. Ты позоришь нашу кровь, Энид. Если ты не сможешь трансформироваться к следующему циклу, я не знаю, что мы будем с тобой делать. Уэнсдей чувствовала унижение. Не свое. Чужое. Жгучий, горький стыд маленькой девочки, которую отвергла собственная мать. Боль была такой реальной, такой острой, что она задыхалась. Она резко открыла глаза. Она была в своем теле. В обсерватории. Рядом сидела Энид, тоже в своем. Проклятие спало. Но воспоминание, чужое воспоминание, все еще горело в ее мозгу. Она посмотрела на Энид. Та сидела, обхватив колени, и смотрела в одну точку. На ее лице не было улыбки. Лишь тихая, застарелая печаль. И в этот момент Уэнсдей все поняла. Вся эта напускная жизнерадостность. Эта отчаянная потребность в друзьях, в одобрении, в лайках. Эта вечная, сияющая улыбка. Все это было броней. Щитом, который скрывал глубокую, незаживающую рану, нанесенную самым близким человеком. Она скрывала страх быть отвергнутой. Страх быть недостаточно хорошей. Проклятие дало сбой. Или, наоборот, вышло на новый уровень. Оно не просто меняло их телами. Оно начало смешивать их воспоминания. Оно показало Уэнсдей то, что Энид прятала ото всех. Оно показало ей ее боль. Это открытие уничтожило последние остатки ее аналитической отстраненности. Она больше не могла смотреть на Энид как на интересный объект исследования. Она видела ее как… как раненое существо, нуждающееся в защите. – Твоя мать… – тихо сказала Уэнсдей, и ее собственный голос показался ей чужим. В нем не было ни капли сарказма. – Она была неправа. Энид вздрогнула и подняла на нее удивленный, заплаканный взгляд. – Ты… откуда ты знаешь? – Я видела, – так же тихо ответила Уэнсдей. – Только что. Я была там. Энид смотрела на нее, и по ее лицу текли слезы. Но это были слезы облегчения, а не отчаяния. Кто-то наконец увидел. Кто-то понял. Уэнсдей медленно, преодолевая многолетние инстинкты, подвинулась к ней. Она неловко, почти по-детски, обняла ее за плечи. Тело Энид содрогнулось от рыданий, и она уткнулась ей в плечо, выплескивая всю ту боль, что копила годами. А Уэнсдей просто сидела, держа ее в своих объятиях посреди запертой башни, и впервые в жизни чувствовала не логику, не интерес, не влечение, а нечто совершенно новое и пугающее. Эмпатию. Ее забота больше не была продиктована обстоятельствами. Она стала ее собственным, осознанным выбором. Рыдания Энид постепенно стихли, сменившись тихими, редкими всхлипами. Она все еще сидела, прижавшись к Уэнсдей, и та, на удивление, не спешила разрывать этот контакт. Момент чистой, незамутненной эмпатии прошел, оставив после себя странное, умиротворяющее послевкусие. Но Уэнсдей не была бы собой, если бы позволила эмоциям взять верх над логикой надолго. Ее мозг, пришедший в себя после шокирующего вторжения чужих воспоминаний, уже работал на полную мощность. – Достаточно, Синклер, – наконец произнесла она, ее голос снова обрел привычные стальные нотки, хотя и стал чуточку теплее. Она мягко отстранила Энид. – Гидравлические реакции не помогут нам выбраться из этой ловушки. Нам нужен план. Энид вытерла слезы и посмотрела на нее. В ее взгляде больше не было отчаяния. На его смену пришла мрачная решимость, которой она, кажется, заразилась от Уэнсдей. – Какой план? Мы заперты. Магический барьер непробиваем. – Любая система имеет уязвимость, – возразила Уэнсдей. Она встала и начала методично обходить помещение, ее взгляд сканировал каждый сантиметр стен, пола и потолка. – Злодей оставил себе путь к отступлению. Значит, он может и вернуться. Или барьер имеет внешний источник питания. Или он нестабилен. Они провели следующий час в поисках. Энид, под руководством Уэнсдей, проверяла камни на полу, искала скрытые рычаги, в то время как Уэнсдей изучала руны, начертанные на барьере, пытаясь найти ошибку в синтаксисе заклинания. – Ничего, – наконец выдохнула Энид, опускаясь на пол. – Это бесполезно. – Никогда не говори так, – Уэнсдей подошла к ней и встала рядом, глядя на барьер. – Бесполезность – это концепция для тех, у кого не хватает воображения. Смотри. Она указала на самый верхний ряд рун у потолка. – Видишь? Та руна, третья слева. Она начертана с ошибкой. Небольшой, почти незаметной. Новичок бы не заметил. Но наш алхимик, Юджин, не новичок. Он дотошный ботаник. Он бы не допустил такой оплошности. Это сделано намеренно. – И что это значит? – не поняла Энид. – Это значит, что это не просто барьер. Это еще и антенна, – в глазах Уэнсдей загорелся хищный огонек. – Она не только удерживает нас, но и что-то принимает. Сигнал. Скорее всего, от того, кто на самом деле за всем этим стоит. Юджин — лишь исполнитель, пешка. Марионетка. Наш настоящий враг гораздо умнее и… могущественнее. Этот барьер можно разрушить, но не изнутри. Его нужно перегрузить. Вызвать короткое замыкание. – Но как? Уэнсдей посмотрела на металлическую крышу обсерватории, на молниеотвод, видневшийся снаружи. – Погода. Мы ждем грозы. А пока… мы готовимся.

***

Ожидание в запертой башне стало для них новым испытанием. Отчаяние сменилось напряженным азартом. Они были в смертельной опасности, но они были вместе. И это породило новую, странную форму флирта. Флирта на краю могилы. Они сидели, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и Уэнсдей объясняла Энид детали плана на случай, если гроза все-таки начнется. – …как только молния ударит в громоотвод, произойдет выброс энергии. Это должно дестабилизировать руническую цепь на несколько секунд. Этого хватит, чтобы прорваться. Но нужно быть готовой. Когда я дам команду, ты должна будешь использовать всю свою силу, чтобы ударить по двери. Понятно? Энид слушала, но мысли ее были немного о другом. Она смотрела на сосредоточенное лицо Уэнсдей, на то, как лунный свет очерчивает ее резкий профиль. – Я все думаю о твоих руках, – перебила она. – Когда ты обрабатывала мою рану... ты была такой сосредоточенной. Как будто весь мир перестал существовать. Уэнсдей на мгновение замолчала. Воспоминание о том, как она касалась своей собственной кожи на чужом теле, было тревожащим и... притягательным. – Я обрабатывала ранение, – ровным тоном ответила она. – Концентрация – необходимое условие для эффективного выполнения задачи. – Задачи? – усмехнулась Энид, поворачиваясь к ней. – Ты называешь заботу обо мне "задачей"? – Сохранение целостности моего напарника по расследованию является приоритетной задачей, – парировала Уэнсдей, не глядя на нее. – Только напарника? – Энид подалась ближе, ее голос стал тише, интимнее. – А как же сохранность хозяйки оболочки? Ты ведь тоже волновалась. Уэнсдей медленно повернула голову и посмотрела ей прямо в глаза. – Хозяйка… усложняет задачу, – признала она. – Она вносит в уравнение слишком много нелогичных, эмоциональных переменных. Но… – она сделала едва заметную паузу, – …усложнения могут быть… стимулирующими. Сердце Энид замерло. Это был самый откровенный флирт, на который, как ей казалось, была способна Уэнсдей. Это было приглашение. Вызов. – Значит, ты любишь, когда сложно? – прошептала она, их лица были всего в паре дюймов друг от друга. – Я презираю простоту, – выдохнула Уэнсдей. – Простота — это синоним скуки. А скука — это истинная смерть. Энид больше не могла сдерживаться. Адреналин от опасности, смешанный с этим напряженным, интеллектуальным флиртом, был слишком мощным коктейлем. Она подалась вперед и поцеловала ее. Поцелуй был яростным и отчаянным. Это был способ выплеснуть весь страх, всю неопределенность, всю накопившуюся страсть. Они цеплялись друг за друга, как за спасательный круг посреди шторма. Руки Уэнсдей легли на талию Энид, властно притягивая ее ближе, в то время как пальцы Энид запутались в ее темных волосах. Это была не нежность. Это была необходимость. Потребность почувствовать что-то настоящее, что-то живое посреди холодных камней и гнетущей магии. Их прервал оглушительный раскат грома. Он прозвучал прямо над их головами. Они оторвались друг от друга, тяжело дыша, их глаза горели в полумраке. Гроза. Их шанс.