Душевные метания
2 ноября 2025 г., 17:18
На следующий день Гермиону посетила Джинни. Когда подруга вошла в палату, Гермиона ощутила огромную волну облегчения. Здесь был человек, который не был частью этой кровавой драмы, ее клана или клана Малфоев. Здесь была просто ее подруга. А это именно то, что ей было сейчас нужно больше всего.
На Джинни лица не было. Она подошла к кровати и бережно обняла Гермиону, избегая давить на рану.
— Дорогая… Как же так? — прошептала она, и в ее голосе была вся боль ее переживаний.
Гермиона рассказала ей все, без прикрас. Джинни, отпивая из металлического термоса, выслушала молча, лишь изредка покачивая головой.
— Чертовы мужики, — констатировала она, откручивая крышку. — От них одни проблемы. Сплошная головная боль. — Она сделала глоток и слегка поморщилась.
Гермиона слабо улыбнулась.
— Крепкий чай?
Джинни усмехнулась в ответ, но в ее глазах не было веселья.
— О, нет, детка. Здесь виски. Я бы тебе предложила, но, полагаю, тебе со всеми твоими лекарствами пока что такое нельзя.
Гермиона впервые за все это время искренне рассмеялась. Это был хриплый, болезненный звук, но в нем была жизнь.
— Вот что я тебе скажу, — Джинни поставила термос на тумбочку. — Что Малфой, что твой отец, конечно, наломали дров с трехэтажный дом. Но ты сама знаешь, в каком мире мы живем, Гермиона. Когда ты дон клана, да еще и столько лет… — она взмахнула рукой, — я не пытаюсь их выгородить, ни в коем случае. Но мне кажется, ты слишком резка в своем приговоре. Развод? Серьезно? Ты же любишь его. Больше жизни, судя по тому, в какое положение ты себя завела. — Джинни обвела рукой ее лежащую фигуру, прикованную к больничной койке.
Гермиона выдохнула, закрыв глаза.
— Люблю. — Признаться в этом вслух было и больно, и освобождающе одновременно. — И понять могу, в общем-то. Логику его поступков, давление Старейшин, долг перед семьей… все это. Но жизнь с ним словно на пороховой бочке. Не знаю, смогу ли я так всегда. Каждый день задаваться вопросом, какая часть его слов правда, а какая — очередная манипуляция или намеренное сокрытие ради «моего блага». — На последних словах Гермиона изобразила ковычки пальцами и закатила глаза.
Джинни наклонилась вперед.
— Лучше спроси себя, сможешь ли ты по-другому? Ладно, представим. Ты получишь свой развод. Выйдешь замуж за какого-нибудь примерного, обычного банкира. Будете вы пить чай по вечерам, обсуждать ипотеку и последние новости. Посмотрим, через сколько ты завоешь от тоски и захочешь обратно, на эту самую пороховую бочку, где хоть и опасно, зато по-настоящему.
Гермиона грустно усмехнулась.
— Возможно, ты права… И тем не менее, мне трудно представить, как я смогу ему теперь доверять. Любовь — это важно. Но на дальней дистанции становится важнее другое. Доверие. Уважение. Взаимопонимание. А его намеренная ложь о самом важном и дорогом в моей жизни…разрушила самый фундамент.
— Тут только время покажет, сможете ли вы построить что-то прочное и настоящее поверх этих руин, — мягко сказала Джинни. — И только тебе решать, готова ли ты дать этому шанс. Готова ли ты строить именно с ним.
Я готова с ним абсолютно на все что угодно.
Мысль пронеслась в голове Гермионы с такой ясностью и силой, что она внутренне содрогнулась. Отбросив все маски, Гермиона, конечно, понимала, что она была готова простить ему все, забыть всю боль, лишь бы он снова посмотрел на нее тем взглядом, от которого таял лед в душе, и обнял своими сильными руками. Готова была даже просить его о прощении за то, что направила на него пистолет. Эта мысль была такой жгучей, такой всепоглощающей, что ей стало страшно.
И она тут же, с почти физическим усилием, отбросила ее. Это было слабостью. Это была та самая зависимость, которой она так боялась. Простить его сейчас, значит дать ему карт-бланш на все будущие предательства. Ведь «она все стерпит, она все простит, потому что любит».
Он никогда так с тобой не поступит, ты же знаешь, — твердило подсознание.
На что сознание уверенно отвечало:
Несколько дней назад я тоже так думала. Но вот мы здесь.
После ухода Джинни в палате воцарилась тишина, ставшая невыносимой. Гермиона осталась наедине со своими душевными скитаниями.
Она могла бы прямо сейчас просто позвонить ему, после чего утопать в его теплых объятиях, послав к черту все обиды и принципы. Но что-то внутри нее мешало ей это сделать, заставляя выстраивать стены и крепости все выше и выше.
Ярость и холод — единственная броня, которая у нее осталась. Если она ее снимет, от нее останется лишь оголенное, истекающее кровью сердце, которое он снова может растоптать. Ее требование развода, это не только наказание для него, но и попытка спасти себя. Поставить непреодолимый барьер между своей уязвимостью и его способностью причинять ей боль.
Что же ей делать дальше?
Она застряла в ловушке собственных чувств. Уйти — значит обречь себя на полужизнь, на вечное «а что если?». Остаться — значит согласиться жить в постоянной готовности к новому удару в спину.
Она смотрела в заоконную тьму, и в ней боролись два человека: та, что жаждала его, и та, что боялась его власти над ней больше всего на свете. И Гермиона не знала, какая из них победит. Не знала, есть ли вообще победа в этой войне, где проигрыш в любом случае казался неминуемым.
