Холодный расчёт

Когда Гермиона открыла глаза от яркого утреннего света, она первым делом обнаружила на тумбочке букет белых роз. Она прекрасно знала, от кого они были. Рядом с вазой лежала сложенная вдвое записка. Собравшись с силами, она дотянулась до нее и развернула. Прочитав текст, она не смогла сдержать короткой, сбивчивой усмешки. «Любимой жене» Слово «жене» было выделено жирным шрифтом и обведено в кружок. Ну какой же дурак, — подумала Гермиона, и все же прижала листок к груди, будто это был он сам. А его самого, кстати, не было. Уже несколько дней. По идее, этот факт должен был ее радовать, она же так хотела дистанции. Но вместо облегчения она чувствовала лишь странную, гнетущую пустоту. Радоваться не получалось. Зато были цветы. Белые розы. Каждый день. И каждый день новая записка, написанная всегда от руки его почерком. Они были короткими, но в этих простых фразах лично для нее заключалось больше тепла и смысла, чем в любом многословном любовном письме. Первая, приложенная к таким же розам, записка гласила: «Надеюсь, этот букет ты не размажешь по асфальту. Хотя ты можешь это сделать, я все равно буду присылать тебе новые» И он присылал. В следующей было всего одно слово: «Моей» Потом была еще записка: «Мне снилось, что ты лежишь рядом и гладишь меня по волосам, рассказывая, как прошел твой день. Просыпаться было ужасно» А однажды он написал: «Нет ни минуты, чтобы я о тебе не думал» Но все же у этого мужчины был не бездонный запас романтики, поэтому вчерашняя записка, приложенная к букету, гласила: «Скучаю по твоей заднице в своих руках» Гермиона тогда рассмеялась вслух и тут же смутилась, подумав, что медсестры наверняка это видели. — Ну что с ним не так? — буркнула она себе под нос, но при этом сама не могла сдержать улыбки, невольно растягивающей ее губы. Но все же было и то, что ее настораживало. Отец ее тоже не навещал, обходясь только смс-ками, в которых каждый день справлялся о здоровье и самочувствии. Сначала она списывала это на обычную рабочую занятость, но к девятому дню ее интуиция, натренированная годами жизни в их мире, забила тревогу. Что-то было не так. Она набрала Джинни. Та ответила через несколько гудков, и в ее голосе прозвучала легкая натянутость. — Да, милая? Как ты? — Мне кажется, что-то происходит, — без предисловий сказала Гермиона. — Что-то плохое. Я это чувствую. На другом конце провода повисло короткое молчание. — Ох, Гермиона, тебе нельзя сейчас волноваться… Тебе нужен покой. — Джинни, — голос Гермионы стал твердым, каким он бывал на совещаниях у отца. — Говори. Джинни тяжело вздохнула. — Я сама толком ничего не знаю. Но на днях Малфой и твой отец приезжали к Блейзу. Они долго что-то обсуждали в его кабинете, после чего Блейз стал часто пропадать, возвращался поздно и выглядел… озадаченным. Я обычно стараюсь держаться как можно дальше от дел клана, но тут даже я занервничала. Ледяная рука страха сжала горло Гермионы. — Ты спрашивала у него что-нибудь? — прошептала она. — Пока нет, но я планирую устроить ему полноценный допрос с пристрастием. Он не сможет мне отказать. — Расскажешь мне? Пожалуйста. Ты же знаешь, я в этом стерильном склепе места себе не найду от беспокойства. — Конечно, — неохотно ответила Джинни. — Как только я что-то узнаю, сразу тебе напишу. Обещаю. Гермиона поблагодарила подругу и повесила трубку. Она откинулась на подушки, ее взгляд упал на белые розы, которыми уже был заставлен весь угол ее люксовой палаты. Оставалось только ждать. И надеяться, что ее тревога, это не больше, чем плод больничной скуки и обостренной паранойи. Но в глубине души она знала, что надеяться на это было бы самой большой глупостью. На следующее утро нового букета на тумбочке не оказалось, и она расстроилась от этого сильнее, чем могла себе признать. Заставив себя отвлечься от вороха глупых, неподконтрольных мыслей, Гермиона взялась за чтение, но буквы прыгали перед глазами, не складываясь в слова. В какой-то момент она услышала, как дверь в палату открылась. Это происходило по несколько раз на дню, поэтому она даже не подняла головы, продолжая мысленно водить пальцем по строчкам. Но слишком узнаваемая, тяжелая поступь и та незримая энергия, что наполнила комнату, заставили ее резко вскинуть голову. Перед ней стоял он. Ее муж. На нем были черные брюки и темный свитер, волосы были зачесаны назад, открывая высокий лоб. Он выглядел… хорошо. Черт возьми, если говорить честно, просто потрясающе. И уж точно во много раз лучше, чем тогда, в первый день ее пробуждения, когда он напоминал изможденного призрака. Однако следы усталости и стресса, легкая тень щетины и заострившиеся скулы все же выдавали напряжение последних дней. Но даже они не делали его хоть сколькo-нибудь менее привлекательным. Скорее наоборот, добавляли ему ту опасную, первобытную остроту, которая сводила ее с ума с самого начала. Гермиона перевела дух, глубоко вздохнув, пытаясь унять бешеный стук сердца. В его руках был букет белых роз. Она невольно усмехнулась, покачав головой. Он молча осмотрел ее палату, и его взгляд задержался на импровизированном уголке с его предыдущими подношениями. Наконец его глаза встретились с ее. — Ни одного втоптанного в пол букета, — прокомментировал он с небольшой улыбкой. — Ну надо же. Я могу воспринимать это как хороший знак? Она тоже не сдержала легкой улыбки. — Просто у меня пока что нет на это сил. Подожди еще недельку, и они все полетят в окно. Драко коротко, низко рассмеялся. Звук был таким знакомым и таким родным, что у нее внутри все сжалось. Он положил новые цветы на тумбочку и занял свое привычное место на стуле рядом с кроватью. Он не сводил с нее пристального, изучающего взгляда, будто стараясь запомнить каждую черточку ее лица, каждый оттеночек кожи. Она начала краснеть и выдавила первое, что пришло в голову: — А где записка? Уголок его рта дрогнул. — Мне было интересно, спросишь ты об этом или нет. Он достал из кармана сложенный листок и положил его рядом с ней на одеяло. — Откроешь, когда я уйду. Она нахмурилась, чувствуя легкий укол любопытства, но не стала спорить. — Как ты? — Нормально. Все… потихоньку заживает. Со мной тут все носятся, как с президентом. — Еще бы, — он хмыкнул. — Они обязаны докладывать мне о твоем состоянии каждый час, если не хотят враз лишиться и работы, и лицензии. — Ты… невыносимый, — прошептала она, но последнее слово прозвучало тихо и беззлобно, почти по-домашнему. — Мог бы просто спросить у меня. — Я решил дать тебе время. Пространство. — Поэтому не навещал? — Отчасти. А еще потому, что был дико занят. Я и несколько других донов разрабатываем один план. — Он сделал паузу, давая словам просочиться в ее сознание. — Которым я пришел поделиться с тобой. Она удивленно подняла брови. — Со мной? — Я ведь обещал тебе. Никаких тайн и секретов. Она не могла оторвать взгляда от своих рук, нервно теребящих край одеяла. Он пришел все рассказать. Сам. В ее груди разливался согревающий огонь, но она старалась, чтобы ее голос звучал ровно и отстраненно: — И… к чему этот план? Он наклонился чуть ниже к ней, понижая голос. — К свержению Совета Старейшин. После того как Драко поведал ей весь план, в палате повисла тяжелая тишина. Гермиона сидела, вцепившись в край одеяла так, что, казалось, ткань вот-вот порвется. В глазах стояли слезы, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Вы… вы с ума сошли… — ее голос был беззвучным шепотом, полным неподдельного ужаса. — Гермиона… — Драко, это верная смерть, — ее голос сорвался, став громче. — Я за тебя пулю поймала, чтобы ты в итоге спустя пару недель сдох в Палате Старейшин? Он грустно улыбнулся. — Вот, значит, как ты веришь в своего мужа. Она метнула в него острый, как нож, взгляд. — Не смешно. Мне совершенно не смешно, Драко. Если я проснусь одним утром, а мне сообщат, что ты и отец мертвы, я… я просто… — ее голос снова дрогнул, и она начала ощущать, как воздух в легких заканчивается. Она пыталась вдохнуть глубже, но грудная клетка, сдавленная повязкой и паникой, не слушалась. Дыхание стало прерывистым. Она отвела взгляд к окну, пытаясь взять себя в руки, но тщетно. Тогда Драко сел на край ее кровати, нарушая все границы, и взял ее холодную, дрожащую руку в свои. Он прижал ее ладонь к своей груди, прямо к тому месту, где под свитером билось сильное, ровное сердце. — Малыш, посмотри на меня, — его голос был низким и твердым. Якорем в ее бушующем море страха. — Прекрати меня так называть, — выдохнула она слабый протест. — Ни за что, — улыбнулся он, и в его глазах вспыхнуло знакомое упрямство. Она метнула в него взгляд, полный молний, но он лишь прижал ее пальцы к своим губам, оставив на костяшках несколько коротких поцелуев. — Я обязан это сделать, — сказал он, не оставляя места для споров. — Они больше не будут указывать, что нам делать, кого убивать, а кого миловать. Старейшины уже давно не те беспристрастные вершители справедливости. Сейчас это клубок змей. И мы его уничтожим. На нашей стороне самые крупные кланы материка. — Это мятеж, — отчаянно прошептала она. — И не мне тебе объяснять, как обычно заканчивают мятежники. Он ухмыльнулся, и в этой ухмылке была вся его дерзкая, безрассудная сущность. — Это не просто мятеж. Это революция. Мы разработали новую систему. С четкими законами, советом из глав кланов, ротацией власти. С ней согласились все, кто имеет вес. А кто не согласен…привыкнут. Новая власть, новый свод правил, новая глава. Ни одна старая свинья мне больше не будет раздавать указания или угрожать моей семье. Гермиона замерла, ее глаза расширились. — О чем ты? Кто угрожал? Драко сжал ее руку чуть сильнее. — Когда Старейшины узнали, что я ломаю их планы на твой клан… они прислали мне предупреждение. Непрозрачно намекнули, что с тобой может что-то случиться. — Его голос стал тише, но от этого еще более опасным. — И это, мать их, было главной ошибкой. И моим лучшим козырем. Когда я поделился этим с другими донами, они осознали, насколько легко неумолимый гнев Старейшин может быть перенаправлен на их семьи… им было довольно просто примкнуть ко мне. Херовы старикашки сами вырыли себе могилу. — Они не идиоты, Драко… — ее голос был полон отчаяния. — Их система безопасности… — Не идеальна, — резко оборвал он. — Как и любая другая система. Неуязвимых крепостей не существует. У каждой есть свое слабое место. — Вот именно! — воскликнула она, и слезы наконец покатились по ее щекам. — Это касается и тебя. Ты не неуязвим. Он наклонился еще ниже, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Тогда верь в меня, — прошептал он, в его глазах горел огонь. — Я сотни битв пройду, отовсюду возвращусь, даже из ада поднимусь обратно, если только ты будешь в меня верить. И ждать. Гермиона ничего не ответила. Она просто смотрела на него. Ее взгляд впитывал его черты. Она смотрела так, будто он был миражом, который мог исчезнуть в любую секунду, и ей нужно было запечатлеть его в памяти навсегда. В ее молчаливом взгляде не было ни согласия, ни прощения. Но в нем была любовь. Дикая, иррациональная, всепоглощающая любовь, которая была сильнее страха, сильнее гнева, сильнее самой смерти. И он видел это. И этого, в данный момент, ему было достаточно.