Вернись

Сугуру сидел на длинном диване в гостиной, широко расставив ноги и заложив руки за голову, сцепив пальцы на затылке. Он закрыл глаза несколько минут назад, но не потому, что хотел спать. Нет, на самом деле он просто пытался держать себя в руках, хотя на самом деле внутри переживал настоящую бурю. Его дыхание было медленным и размеренным, он старался не издавать ни малейшего шума, который мог бы его выдать. Потому что он прислушивался. Или пытался. Комната Мегуми была недалеко, но стены в этой квартире были толще, чем бы ему хотелось. Он плохо слышал, только приглушённый разговор, время от времени, голос Сатору, который ни с чем нельзя было спутать, звучал выше, чем нужно. Он что, выговаривал Мегуми о том, что тот позвонил ему? Скорее всего, так оно и было. Сугуру легко мог представить его: Сатору, скрестивший руки на груди, нахмуривший брови и с тем выражением избалованного ребёнка, которое появлялось, когда он чувствовал, что кто-то отнимает то, что он считал своим. И Мегуми... Сугуру приоткрыл глаза, тупо уставившись в потолок. Мегуми, что? Какое у него было выражение лица в этот момент? Был ли он удивлён? Раздражён? Или, может быть, смущён? Сугуру стиснул зубы. Сатору был человеком, у которого было всё, человеком, которому никогда по-настоящему не приходилось ни за что бороться. Возможно, именно поэтому он был так одержим Мегуми. Потому что Мегуми не так-то легко открывался ему, потому что Мегуми был не из тех, кого он мог очаровать одной лишь улыбкой и парой льстивых слов. Но действительно ли Сатору что-то испытывал к нему? Или это была просто прихоть? Абсурдная потребность выиграть битву, которая, вероятно, существовала только в его собственной голове? Сугуру провёл языком по зубам, не сводя глаз с тусклого света, проникающего через окно. Если это действительно так... Сугуру не собирался этого допускать. Он не позволит Сатору превратить Мегуми в свою очередную игрушку. С кем-то другим Гето было бы безразлично. Но на этот раз всё совсем по-другому. Почему всё было по-другому? Ответ был очевиден, даже если ему было чертовски больно это признавать. Сугуру уже смирился; он смирился в тот самый день, когда осознал, что чувствует. Он мог бы избежать этого, если бы вовремя дистанцировался. Но теперь пути назад больше не было. Он горько вздохнул, выдыхая весь воздух, который был у него в лёгких, пытаясь разогнать надоедливую тяжесть в груди. В этот момент его размышления прервал тихий скрип открывающейся двери, за которым последовал глухой звук приближающихся шагов. Ему не нужно было открывать глаза, чтобы понять, кто идёт. Он услышал, как Сатору опустился на другой конец дивана. И тогда он понял, что разговор будет сложным. — Сугуру, что ты чувствуешь к Мегуми? Сатору не стал тратить время на то, чтобы «подготовить почву»; он бросился прямо вперёд. Гето не сразу открыл глаза, его мышцы рефлекторно напряглись. — Много чего. В течение нескольких долгих секунд ответа не последовало. Молчание не было типичным для их общения, уж точно не такое. Наконец, Сугуру приоткрыл один глаз, удивлённый отсутствием ответа Сатору. И он чуть не рассмеялся. Вот он, нахмуренный, со сжатыми челюстями и скривившимися губами. Сатору не был терпеливым человеком, особенно когда ему не нравились ответы, которые он получал. — Что именно? — спросил Сатору скрытным голосом, словно у него было много тайн. Сугуру тешился моментом. Он лениво потянулся на своем месте, опустив руки по бокам дивана и притворяясь глубоко расслабленным. — Ммм, ну, знаешь… — ответил он непринуждённым тоном. — Любопытство, восхищение, привязанность. — он слегка повернулся, наклонив голову в сторону Сатору, и взглянул на него краем глаза. — И ещё несколько, которые я до сих пор не в состоянии расшифровать. Сатору возмущённо фыркнул. — Какая жалость, — внезапно озвучил Годжо, и в его голосе зазвучал триумф. — Я нравлюсь Мегуми. Сугуру ухмыльнулся. — А что ещё ты себе нафантазировал? Сатору пристально посмотрел на него. — Я серьёзно, Сугуру. — Я тоже. — Гето приподнял бровь больше, чем следовало, упиваясь видом Сатору, который, кажется, был готов взорваться в любой момент. — Я уверен, что он бы не сказал тебе ничего подобного. — Ты думаешь, что знаешь его? — А разве нет? Воздух наэлектризовался. Сатору прищурился, и Гето понял, что задел его за живое. Но затем серьёзность на лице Сатору изменилась. Он смягчился. И когда он заговорил снова, в его голосе не было ни капли высокомерия. — Я знаю, что люблю Мегуми, — прошептал он. Сугуру молчал. — То немногое, что он рассказал мне о себе, — продолжил Сатору. — ...И я знаю, что буду любить каждую его черту, которую узнаю. Вот почему – не вмешивайся. И это не просьба. Впервые за весь разговор Сугуру не нашёл, что ответить. В словах его друга не было сарказма. В них не было насмешки. Всё сказанное было правдой. Сатору не шутил. И Сугуру увидел в его глазах глубокий блеск, который дал ему понимание, что он не может игнорировать просьбу Годжо. И это ранило больше, чем он мог вообразить. Заявление Сатору повисло между ними, но Гето быстро взял себя в руки. Этот человек был не из тех, кто позволяет себе долго расстраиваться, особенно если дело касалось Сатору и его постоянных попыток встряхнуть его. Поэтому он просто вздохнул и провёл рукой по волосам, прежде чем заговорить. — Я понимаю. — его голос звучал спокойно. — Тогда пробуйте, — продолжил он, пожимая плечами. — Я не буду вмешиваться в то, что вы хотите начать. — он помолчал, а затем небрежно бросил: — Если, конечно, ты его не заставляешь. Сатору раздражённо нахмурился. — Неужели так трудно смириться с тем, что кто-то смог полюбить меня добровольно? Сугуру посмотрел на него, приподняв бровь, как будто сам вопрос казался ему нелепым. — Да. Сатору закатил глаза, притворившись обиженным. — Ты любишь меня. — У меня не было выбора. На лице Сатору появилась улыбка, но Гето заметил искорку ностальгии в его глазах. В этом разговоре было нечто искреннее, что-то, принадлежащее только им, их настоящему, тому времени, которое они проводили вместе как лучшие друзья, как две части одного целого. Гето не хотел, чтобы между ними что-то менялось. — Пфф... — Годжо издал тихий смешок, покачав головой, но через несколько секунд выражение его лица снова стало невозмутимым. — Сугуру... Мегуми тебе очень доверяет, ты ведь это знаешь, верно? Тон его голоса изменился. Минимум шутливости. Максимум серьёзности. Сугуру постучал пальцами по колену. — Доверять своим товарищам – часть нашей работы как мастеров магии. Сатору поджал губы, он уже понял, что Гето ответит уклончиво. — Ты знаешь о нём что-то, чего не знаю я? — попытался он снова, внося больше конкретики в вопрос, и внимательно следя за каждым движением собеседника. Сугуру склонил голову набок, изображая недоумение. — А что я могу знать? — Ты знаешь, что я имею в виду. Гето выдержал взгляд Годжо с непоколебимым достоинством. — Не совсем. Сатору наблюдал за другом ещё немного времени, анализируя каждое малейшее изменение в его позе, каждое микровыражение, которое могло бы его выдать. Но Гето было нелегко разгадать. И если он что-то и знал, то хорошо это скрывал. — Хорошо, хорошо... — Сатору замурлыкал, внезапно расслабляясь и устраиваясь поудобнее на диване. Но Сугуру слишком хорошо его знал, чтобы опрометчиво думать, что эта тема так и останется незакрытой. Сатору Годжо никогда не оставлял вопросы без ответа. Он просто откладывал их на потом. И на самом деле, прямо сейчас, это понимание беспокоило Сугуру достаточно сильно. Друзей окутала тишина, но она было, к общему удивлению, уютной. Это не была вынужденная пауза или отголосок незаконченного разговора. Это было знакомое молчание, напоминание о том, что, несмотря ни на что, они всё ещё могли находиться в одном месте, не заполняя промежутки ненужными словами. Потому что такими они и были. С Сатору было нелегко ладить; его характер колебался между невыносимым и блестящим, как никогда не утихающий шторм, и всё же Гето никогда не находил его неприятным. Нет. Он считал его своим единственным и лучшим другом. И хотя поведение Сатору временами расстраивало Сугуру, даже если его импульсивность изматывала, даже если иногда Гето хотелось ударить его, в конце концов, он всё равно оставался рядом с Годжо, выбирая его каждый день. Он не хотел брать на себя роль мученика или хорошего парня, отступая в сторону ради Мегуми — на самом деле, он бы этого не сделал, — но он был готов немного уступить, чтобы посмотреть, как всё обернётся. Молчание нарушил Сатору. — Эй, Сугуру, давай сходим куда-нибудь пообедать с Сёко, когда я вернусь с Окинавы? Я заплачу. — Отговори Яга-сенсея отправлять меня в отпуск, и я подумаю. Он ожидал какого-нибудь насмешливого замечания, попытки поторговаться или хотя бы чересчур наигранного ответа. Но вместо этого Годжо просто сказал: — Хорошо. Гето нахмурился. Принимать что-то так легко, было не в духе Сатору. И тут он разглядел это. Что-то в его взгляде. Это не было высокомерием или насмешкой. Это было что-то другое. Чувство вины. Или, может быть, жалость. Сугуру почувствовал, как по спине у него пробежал холодок. Неужели Сатору пытался «вознаградить» его за то, что он отступил от Мегуми? Эта мысль привела его в бешенство. Он не хотел жалости от Сатору. Гето не хотел, чтобы тот смотрел на него с таким снисходительным выражением, как будто вручал ему утешительный приз. Но вместо того, чтобы показать свой дискомфорт, Гето рассмеялся. Это не был громкий смех. Это был тихий, почти непроизвольный звук, который сорвался с его губ, как выдох. Смеяться было лучше, чем плакать. Сатору поднял брови в непонимании. — Что смешного? Гето покачал головой, всё ещё улыбаясь. — Ничего. Вспомнил хорошую шутку. Я должен рассказать Сёко. Он встал, подняв руки над головой с той же беззаботной лёгкостью, что и всегда. — Ты уходишь? — Да. Ответ был прост, но однозначен. Гето направился к двери расслабленной походкой, спокойно надевая ботинки, как будто на самом деле не торопился уходить. Но, как только он собрался переступить порог — остановился. Он слегка повернул голову к Сатору, и его тёмные глаза заискрились весельем. — Удачи тебе. Ему не нужно было никуда указывать. Ему не нужно было объяснять. Они оба прекрасно понимали, что он имеет в виду. Комнату за спиной Сатору. Человека, находящегося внутри. И затем, не дожидаясь ответа, Гето вышел из квартиры. Свежий утренний воздух встретил его нежной лаской, взъерошив волосы и растрепав выбившиеся пряди, обрамлявшие лицо. Ощущение ветра напомнило ему о том, как умелые пальцы скользили по его волосам, аккуратно и бережно заплетая их в косу. Сугуру на мгновение замер, ощущая, как это воспоминание фантомом остаётся на его коже, прежде чем тяжело выдохнуть и двинуться в путь. Он не торопился. Он спокойно шёл к автобусной остановке, наслаждаясь утренней свежестью. Вскоре подошёл автобус, он сел сзади, у окна, прислонившись головой к холодному стеклу. Улицы Токио проносились мимо в параде красок и огней, не обращая внимания на бурю, бушевавшую внутри Сугуру. Его улыбка угасла. В любом случае, больше некому было её увидеть.

*****

С того самого момента, как Годжо увидел его впервые, он понял, что с Мегуми что-то не так. В этом молодом человеке были черты, вызывающие у него необъяснимый конфликт, скрытый дискомфорт. Сатору не испытывал к Фушигуро ненависти, но, находясь рядом с ним, его проклятая энергия странным образом колебалась, словно откликаясь на что-то знакомое. Это было чувство, которое приводило его в уныние, потому что у него не получалось разобраться, как и почему это происходит, а Годжо ненавидел то, чего не понимал. Когда они встретились в первый раз, Годжо был готов практически ко всему: парень мог оказаться шпионом, самозванцем, предателем клана Зенин. Но он не оказался готов к тому, что увидел. При столкновении зелёных глаз с голубыми, на лице Мегуми застыло выражение, которое Сатору не мог определить в тот момент. Витало ощущение, как будто они знали друг друга всю жизнь. Сатору отчётливо помнит и ту первую ночь, которую Мегуми провёл в колледже. Он не знает, что им самим тогда двигало, он уверен только, что откликнулся на непреодолимую потребность прильнуть к телу человека, стоящего рядом, на ту потребность, которая горела у него в груди, в глубине души, потому что он чувствовал, что потеряет что-то важное. Его сердце бешено заколотилось при виде его вблизи; проклятая энергия Мегуми показалась ему ужасно знакомой, и когда губы произнесли имя — «Мегуми», — его голос сорвался. Имя прозвучало с пугающей уверенностью. Слетело с языка. Инстинкт. Узнавание, которое не имело смысла, потому что Сатору никогда не видел этого человека раньше. Но он узнал его. Он не понимал, как и почему, но он узнал. Вот почему, когда Мегуми взял его за руки и успокаивающе заговорил, Годжо почувствовал учащённое сердцебиение в груди и дрожь, пробежавшую по нему с головы до ног. Вот почему, когда он, не задумываясь, погладил того по щеке, проводя большим пальцем по мягкой коже, его разум наполнился образами, неподвластным расшифровке. Вот почему, когда он снова произнёс это имя, ему показалось, что мир рушится у него под ногами. И вот почему, когда Мегуми сказал «Сатору» таким естественным, спокойным голосом, Годжо в ужасе отскочил в сторону. Потому что он понял, что это ненормально. Что его реакция на Мегуми была слишком сильной. Что что-то во вселенной изменилось, а он всё ещё не мог понять, что конкретно. С этого момента всё стало ещё более запутанным. Ночи, последовавшие за их первой встречей, были наполнены странными снами. Проснувшись, Годжо не мог ничего отчётливо вспомнить, но от этих сновидений стоял ком в горле, тряслись руки, и присутствовало эхо голоса, нежно зовущего его. «Годжо-сенсей». «Сатору». Всегда было по-разному. Но каждый раз был один и тот же зелёный взгляд, пронизывающий насквозь, словно видящий и безоговорочно понимающий всю его душу. Но это было нелепо, ведь так? Он не хотел слишком много думать об этом, потому избегал Мегуми, насколько мог. Он игнорировал его, относился к нему с презрением, задавал неудобные вопросы, провоцировал его надменными улыбками и резкими ответами. И всё же, что-то внутри него шевелилось каждый раз, когда парень опускал взгляд или разочарованно поджимал губы. Как будто у него что-то не получалось. Но у кого всё получается? А потом Мегуми начал улыбаться ему. Они обменивались короткими улыбками и саркастическими замечаниями. Улыбки Фушигуро были застенчивые, когда Годжо говорил что-то нелепое, чтобы позлить его. И, не в силах сдержаться, Сатору признался самому себе, что хочет видеть их чаще. Ему было неприятно, когда Мегуми уделял Сугуру больше внимания, чем ему. Потому что да, Сугуру тоже был там. Его лучший друг. Его брат почти по крови. Но Мегуми не смотрел на него так, как смотрел на Сугуру. И Сатору это огорчало. Ему не нравилось, когда Мегуми пытался держаться от него на расстоянии. Ему не нравилось, когда он исключал его из некоторых разговоров. Ему не нравилось, когда он начинал избегать его. Сначала он ничего не понимал, пока однажды Мегуми дрожащим от чувства вины голосом не упомянул кое-что, что заставило его замереть на месте. «Я бы никогда даже не подумал о том, чтобы каким-то образом навредить вашим отношениям.» Сначала он не понял. Но затем осознание обрушилась на него снежной лавиной. Мегуми думал, что он и Сугуру были парой. Вот почему он старался держаться подальше. Вот почему он избегал смотреть на него слишком долго. Вот почему всякий раз, когда он видел его рядом с Сугуру, в глазах Мегуми появлялось что-то похожее на печаль. Годжо испытал потрясение. Потому что из всего того, что он ожидал, это было последнее. И сразу всё обрело смысл. Бегающие взгляды Мегуми. Напряжение, которое иногда возникало между ними. Временами казалось, что он собирается что-то сказать, но затем останавливается. Всё, абсолютно всё, имело смысл. Мегуми избегал его не потому, что ненавидел. Он избегал его, потому что считал, что не может сблизиться с ним. И тут, в тот момент, Годжо решил, что не допустит этого. Он не собирался позволять Мегуми оставаться в стороне из-за неправильного представления. Потому что он был влюблён в него. Потому что с тех пор, как он встретил его, мир полностью изменился. Потому что каким-то образом он чувствовал, что ему суждено полюбить Мегуми. Потому что несмотря на то, что он не мог этого объяснить, он точно знал, что Мегуми принадлежит ему, а он — Мегуми. Вот почему, когда он увидел, что Мегуми смотрит на Цумики с любовью, с преданностью, которую может испытывать только тот, кто потерял то, что любит больше всего на свете, когда — благодаря своим шести глазам — он увидел слабый след проклятой энергии в мальчике, как будто тот был точной копией Мегуми. У Сатору в голове начала формироваться идея. Нет, у него по-прежнему не было доказательств. Но появлялось всё больше и больше деталей, которые вели его в направлении, о котором он не хотел думать. В тот вечер, когда они с детьми смотрели киномарафон, Сатору притворялся, что смотрит в экран, всё время украдкой поглядывая за Мегуми. Но Мегуми тоже смотрел на него. Не очевидно, но смотрел. Когда Годжо улыбнулся, Мегуми отвёл взгляд, его шея покраснела. Когда он пошутил, Мегуми поджал губы в безуспешной попытке скрыть своё веселье. Когда их руки соприкоснулись, когда он передавал ему стакан с водой, Мегуми напрягся, как будто затаил дыхание. Что-то было не так. Он знал это. А потом звонок Мегуми. Когда он вошёл в квартиру и Сугуру сообщил ему, что Мегуми заболел, у него сдавило грудь от тревоги. Он знал, что что-то должно произойти. Он чувствовал это какое-то время, как будто где-то на задворках сознания звучал голос, нашёптывающий предупреждения, которые он не хотел слышать. Он направился прямиком в его комнату и обнаружил, что юноша спит, прижавшись к подушке, его лицо было бледным и хрупким в тусклом утреннем свете. Сатору присел рядом, тихо окликнул, и когда Мегуми открыл глаза и увидел его, выражения его лица было достаточно, чтобы все его подозрения обрели форму. Это был не просто какой-то парень. Это был не просто кто-то, кто появился из ниоткуда. Нет, Мегуми знал его. По-настоящему знал его. Так, как никто другой. Как будто он видела его в худшем виде, в наиболее уязвимом. Как будто он полюбил его ещё до того, как Годжо понял, что он способен быть любимым. Но он пока не мог подтвердить это. Он пока не мог спросить. Потому что, если бы он спросил и получил ответ, который подозревал, это означало бы, что с миром что-то серьёзно не так. Что Мегуми прибыл из места, где случилось что-то ужасное. И Годжо не был готов узнать это. Ещё нет. Поэтому, когда их губы встретились в первый раз, когда он почувствовал, как Мегуми вздрогнул от его прикосновения, когда его пальцы отчаянно вцепились в его одежду, Годжо понял кое-что ещё. Что вселенная может играть с ними сколько угодно. Что она может подарить им разные жизни, разные времена, запутанные судьбы. Но, в конце концов, их души всегда найдут друг друга. Всегда.

*****

— Подожди, Годжо... Мегуми прижался губами к губам Годжо, его горячее, прерывистое дыхание вырывалось мелкими вздохами. Грудь яростно вздымалась и опускалась, в попытках набрать воздуха, которого лишил его страстный поцелуй. Но он едва успел наполнить лёгкие, когда Годжо снова поймал его, затягивая с отчаянием, которое, казалось, вот-вот переполнит его. Тело Годжо ещё сильнее прижалось к нему, прижимая к матрасу с такой пылкостью, что кожа Мегуми загорелась. Губы Сатору настойчиво скользили по его губам, язык безжалостно исследовал рот, заманивая его в ловушку, вовлекая в игру, из которой у Мегуми не было выхода. Руки Годжо опускались медленно, с тем же вызывающим терпением, с каким хищник изучает свою жертву, прежде чем сделать последний ход. Его длинные тёплые пальцы осторожно коснулись кожи под тканью рубашки, но этого прикосновения было достаточно, чтобы Мегуми пробрала дрожь. Пальцы двинулись дальше, дразняще поглаживая живот, играя с горячей кожей, двигаясь вверх и вниз медленными, вызывающими привыкание движениями. Мегуми почувствовал, как у него перехватило дыхание, когда ласка спустилась к его бёдрам, руки крепко обхватили их, пальцы бесстыдно впились в плоть. Настойчивое прикосновение заставило его выгнуть спину, низкий, предательский стон вырвался из его горла гораздо быстрее, чем он смог бы его остановить. Годжо улыбнулся Фушигуро в губы, его язык снова овладел ртом, на этот раз более глубоким и требовательным поцелуем. Тепло их губ смешивалось с тихими влажными причмокиваниями, с возбуждающим трением их губ, скользящих друг о друга в хаотичном танце. Годжо прикусил нижнюю губу чуть сильнее, дразня, и когда Мегуми открыл рот, чтобы возразить, он вошёл туда с приводящей в бешенство лёгкостью, исследуя языком каждый уголок. Тело Мегуми пылало. Жара была испепеляющей, смесь желания и отчаяния скапливалась у него в животе, в груди, вызывая головокружение, от которого чувства выходили из-под контроля. Одежда стала невыносимым бременем. Прикосновение ткани к коже было мучительным, но не более болезненным, чем то, как Годжо начал двигаться рядом с ним, прижимаясь к ней всем телом, давая понять всю тяжесть его собственной потребности. Мегуми почувствовал, как мир содрогнулся, когда Годжо мягко толкнул его, заставив упасть навзничь на кровать. Годжо навалился на него сверху, обхватив руками лицо с обеих сторон, беспрепятственно загнав в тупик. Глаза Сатору сияли. Бурлящий океан желания и силы, отражавшийся в его расширенных зрачках, и то, как он смотрел на Мегуми, словно он был единственным существом в его вселенной, заставили темноволосого почувствовать комок в горле. Годжо медленно двинулся вниз. Его губы спустились к шее, оставляя дорожку из влажных поцелуев, которые ощущались на коже Фушигуро как языки пламени. Мегуми вздрогнул, ощутив, как зубы Годжо царапают его ключицу, оставляя маленькие укусы на каждом участке, который он считал своим. — Годжо... — его имя прозвучало сдавленным шёпотом, Мегуми не думал, он просто не мог остановиться. Годжо глухо застонал, уткнувшись в его кожу, чувствуя, как его кровь быстро приливает к телу, скапливаясь напряжением внизу живота. Похотливые звуки, исходящие изо рта Мегуми, только усиливали дискомфорт в паху. Пальцы Сатору торопливо спустились вниз по торсу Мегуми, бесцеремонно расстёгивая последние пуговицы рубашки, и вскоре его рот прошёлся по обнажённой коже, пробуя на вкус, смакуя, оставляя за собой огненные следы. Мегуми запустил пальцы в его белые волосы, изо всех сил держась за них, чувствуя, как язык Годжо скользит по его груди, дразня соски, бесстыдно посасывая, дразняще покусывая. Его дыхание стало прерывистым. Тяжесть Годжо на нём, тепло его губ, то, как и в каких местах он прикасался к нему, – всё это скапливалось у него в животе, как бомба, готовая взорваться. А затем руки Годжо добрались до его брюк. Кончики пальцев едва коснулись кожи чуть выше резинки нижнего белья. Мегуми почувствовал невообразимое волнение. Его тело отреагировало раньше, чем разум. Его рука крепко сжала запястье Годжо. Воздух сгустился. Тишина воцарилась между их телами, между их учащённым дыханием и остатками поцелуя, всё ещё ощущавшимся на губах. Годжо замер. Синева его глаз по-прежнему была тёмной, напряжённой, но на этот раз в его взгляде не было настойчивости. В нём был безмолвный вопрос. Бессловесная мольба. Он ждал. Он ждал, чтобы Мегуми сказал ему продолжить. Или остановиться. Мегуми сглотнул, его грудь судорожно вздымалась и опускалась, кожа всё ещё дрожала под горячими прикосновениями Годжо. — Подожди. — голос Мегуми дрожал, разрываясь между необходимостью дышать и желанием остановить Сатору. Его пальцы крепко сжали запястье партнёра, ощущая тепло его кожи и слегка участившийся пульс под прикосновением. Годжо на мгновение замер, его голубые глаза пристально смотрели в ответ, как будто судьба вселенной зависела от следующего слова. — Что не так? — спросил он мягко. Мегуми сглотнул, пытаясь найти свой голос среди хаоса ощущений, всё ещё покалывающих кожу. — От нас много шума, дети… Годжо тихо рассмеялся, его дыхание коснулось всё ещё влажных губ Мегуми. — Они всё ещё спят. — улыбка Годжо была широкой, уверенной, почти хищной, и от того, как он смотрел на Мегуми, у него по телу пробежал разряд электричества. Но он не мог позволить себе потерять контроль. — Они могут проснуться, — парирует он, прилагая нечеловеческие усилия, чтобы его голос звучал спокойно. Его дыхание всё ещё прерывистое, и каждая клеточка тела протестовала против его собственного самообладания. — Слезь с меня, ты слишком тяжёлый. Он попытался пошевелить ногами, зажатыми под телом Годжо, но тот и не думал уступать ему. — Мне нравится быть на тебе, Мегуми. Годжо произнёс его имя хриплым, глубоким голосом, всё ещё полным желания, и сердце Мегуми сделало кувырок, тут же бешено забившись снова. Его самообладание висело на волоске. Он сильно прикусил нижнюю губу, пытаясь подавить предательское желание улыбнуться, отдаться Годжо. Наконец, Сатору немного приподнялся, положив руки по обе стороны от его головы, но не отодвинувшись далеко. — Как ты себя чувствуешь? Вопрос мягко повис в воздухе, наполненный нежностью, чем-то настолько важным, что Мегуми почти закрыл глаза, погрузившись в него. — Лучше. Ответ прозвучал едва слышным шёпотом. Мегуми отвернулся, не в силах больше выдерживать пристальный взгляд Годжо, чувствуя, как горят щёки, словно под полуденным солнцем. Годжо улыбнулся, но на этот раз это была не его обычная игривая улыбка. Это было что-то более настоящее. И прежде, чем Мегуми успел среагировать, он оказался придавленным Годжо, его тепло окутывало, как одеяло, а лицо уткнулось в изгиб шеи. Мягко, неторопливо Годжо сделал глубокий вдох, впитывая его запах, позволяя жару Мегуми растечься по всему телу. Тепло Годжо успокаивало. Слишком успокаивающе. Слишком опасно. — Насчёт этого... Мегуми пытался подобрать нужные слова, но каждая попытка застревала у него в горле. Как он должен был назвать то, что только что произошло? Как он должен был назвать то, что всё ещё горело у него на коже? Но до того, как Фушигуро успел сказать что-либо, он уловил, как по телу Годжо пробежала дрожь. Это было так неприметно, что он едва это заметил. И тут, внезапно, Годжо отстранился. Быстро. Слишком быстро. Как будто прикосновение обожгло его. — Ты, наверное, проголодался. — голос Годжо звучал громче обычного, слишком буднично, слишком торопливо. Мегуми посмотрел на него, понимая, как что-то ускользает у него из рук, что-то, чего он всё ещё не мог толком осмыслить. Годжо уже был на ногах, двигаясь быстро, словно убегая. — Я приготовлю завтрак! Его улыбка расплылась по лицу с такой лёгкостью, что можно было подумать, будто ничего и не произошло. Но Мегуми знал его. Он заметил, как напряглись черты его лица, как он старался не смотреть прямо в глаза. И затем, не дав возможности ответить, Годжо вышел из комнаты. Фушигуро лежал на кровати, его губы всё ещё были приоткрыты, кожа пульсировала от поцелуев, он ощущал на своем теле вес Годжо. Сейчас, без него, холод пробирал Мегуми до костей. И впервые он не мог понять, о чём думает Сатору.