Вернись

Годжо не может уснуть. Он ворочается на кровати, прикрыв глаза рукой; сердце до сих пор колотится, как будто его тело не знает, что всё уже закончилось. Поцелуй был... слишком. Слишком милый, слишком тёплый, слишком искренний. Достаточно «слишком», чтобы Годжо испытал волнение о том, что этот единственный момент разрушил все его защитные барьеры. Сатору уже несколько дней осознавал, насколько легко любить Мегуми. Каким неизбежным он стал в его жизни, будто они были связаны навеки, будто он был судьбой, предписанной невидимыми чернилами. Годжо смотрел на него и испытывал чувства, которым не мог дать названия. От которых у него сжималось сердце, от которых хотелось смеяться и плакать одновременно. И это очень пугало его. Потому что то, что он испытывал к Мегуми, не было капризом или мимолётным увлечением. Это было нечто сильное, глубоко укоренившееся, слишком реальное, чтобы он мог шутить над этим без внутреннего надлома. Он повернулся ещё раз, крепко зажмурив глаза, пытаясь отбросить мысли. Но всё, что он мог вспомнить, – это звонок матери на следующий день после их приезда на Окинаву. — Мы позволили тебе учиться в магическом колледже, дали свободу делать всё, что ты захочешь, но не забывай условия, Сатору. Будь всегда рядом, —сказала она, холодным и бесцеремонным голосом, как и всегда. — Мы рассматриваем несколько достойных кандидаток. Конечно, это будет брак по расчёту, и пройдёт ещё несколько лет, прежде чем он состоится, но тщательно обдумай этот этап. Годжо, как всегда, рассмеялся. Он пошутил, что предпочёл бы жениться на кактусе любому из подобранных вариантов. Но дискомфорт застрял у него в груди невидимой занозой. Потому что он знает, что это был не обычный разговор. Он знает, что в какой-то момент, рано или поздно, ответственность постучится в его дверь и завладеет всей его жизнью. И всё, чего он избегал, поглотит его, как сеть. Где во всём этом был Мегуми? Сатору снова мысленно любовался им. Он вспоминал то, как темноволосый юноша улыбался, когда думал, что никто не видит, нежность, которую он приберегал только для детей, его упрямство, его сдержанное спокойствие, его особый способ заботиться о Сатору, даже когда он, казалось, ничего не замечал. Годжо знал, что у Мегуми была нелёгкая жизнь. Что он нёс обязательства, которые ему не принадлежали, и, прежде всего, он нёс слишком тяжёлый груз, который окружал его и давил, перекрывая кислород. Поэтому Сатору точно знал, что Мегуми не нужен ещё больший хаос, чем тот, который он уже пережил. И всё же... Несмотря на все обстоятельства, Сатору хотел оберегать его. Несмотря на то, что был эгоистом. Несмотря на то, что не мог обещать Мегуми лёгкого пути. Но что-то в поведении Фушигуро вызывало у него беспокойство. На следующий день после их свидания он стал тише обычного. Более сдержанным. Замкнулся в своём собственном мире. Было нелегко понять, о чём он думает. Юноша никогда не был простым. Но Годжо не мог не задаться вопросом, думает ли Фушигуро о том же, о чём и он. Что, если он пожалел о случившемся? Что, если этот поцелуй был всего лишь мгновением, ошибкой, которую он не знает, как исправить? Годжо почувствовал неожиданную боль в груди. Отказ. Сатору никогда не боялся быть отвергнутым. Это было не в его характере. Он всегда шёл по жизни с уверенностью, что если захочет, то получит всё. Но с Мегуми... Всё было иначе. Потому что каждая деталь их взаимодействия имела значение. Потому что он не смог бы просто рассмеяться и двигаться дальше, если бы Мегуми оттолкнул его. Он не знал бы, как смотреть на него снова. Он не знал бы, как дышать по-прежнему. Впервые в своей жизни Годжо Сатору был напуган.

*****

Перелёт с Окинавы в Токио прошёл спокойно, даже тихо. Дети проспали почти всю дорогу, прижавшись друг к другу, измученные днями, проведёнными на пляже, сладостями и нескончаемыми прогулками. Мегуми не спал. Большую часть поездки он провёл, наблюдая за проносящимся мимо пейзажем из окна, в наушниках, но без музыки. Годжо, сидевший рядом с ним, притворился, что читает журнал, хотя за полчаса не перевернул ни страницы. Никто из них так и не заговорил о поцелуе. Теперь, когда они возвращаются домой, воскресенье кажется особенно медленным. Ночной дождь настойчиво стучит в окна. В гостиной дети играют в видеоигру, которую купил им Годжо, и их смех звучит настолько естественно, что контрастирует с беспокойством, царящим в квартире. Мегуми сидит на краю своей кровати, слегка сгорбившись и сложив руки на коленях. На нём свободная футболка, а волосы, всё ещё влажные после душа, непослушными прядями падают на лоб. Он не поднимает головы, когда слышит, как Годжо входит в комнату. Шестиглазый маг осторожно закрывает за собой дверь, как будто не хочет нарушать царящее хрупкое равновесие. Он скрещивает руки на груди и прислоняется к дверному косяку, прежде чем заговорить. — Они выкладываются на полную катушку. Клянусь, Цумики уже лучше тебя играет в эту игру. Мегуми не отвечает. Он просто кивает, и тишина влажной простынёй повисает между ними. — Не возражаешь, если я ненадолго останусь? — Нет. Годжо проходит и садится рядом с Фушигуро, соблюдая дистанцию. Дождь теперь шумит громче, словно ему тоже есть что сказать. — Кажется, это была странная неделя. — произносит Годжо, делая попытку растопить лёд. Мегуми опускает глаза, теребя рукава своего свитера, он явно нервничает. — Да, странная. Снова молчание. — Я, — начинает Мегуми и тут же замолкает, подыскивая нужные слова, — Я… об Окинаве... Годжо едва заметно напрягается. — О какой её части? — Самый конец. — Ах... — Годжо почёсывает затылок, изображая безразличие, которого на самом деле не испытывает. — Насчёт еды? Потому что, если ты собираешься сказать, что снова чуть не умер, то я уже извинился. Три раза. Технически – даже четыре. Мегуми издаёт тихий, почти неслышный, дрожащий смешок. Затем снова смотрит на Сатору, уже более серьёзно. — Нет. Я имею в виду… другое. Годжо искоса смотрит на Фушигуро, не осмеливаясь встретиться с ним взглядом. — Та самая, другая вещь? — Да. — он замолкает, боясь показаться слишком откровенным. — Я просто хотел узнать, планировал ли ты это. Годжо проглатывает свой автоматический ответ. Ожидание. Мегуми испытывает Сатору. Но главная проблема в том, что Годжо делает то же самое. — Нет, я не планировал, — наконец ответил Годжо. — Это просто случилось. — И это нормально? Что так вышло? Сатору на секунду закрывает глаза, сжимая кулаки на коленях. В этот самый момент он убеждён, что если позволит себе озвучить правду – что уже несколько дней прокручивает в голове то событие, и что он всё ещё помнит прикосновение этих мягких губ, – Мегуми серьёзно посмотрит на него и скажет, что это была глупость, ошибка. Поэтому Сатору слегка улыбается в защитном жесте. — Не стоит слишком много думать. Это был момент. Ты ведь знаешь, как иногда бывает. Мегуми медленно кивает, не выдавая своих эмоций. Но внутри у него что-то болит. Потому что он пытался. Пытался спросить, не говоря лишнего. Он дал пространство, он дал свободу действий. И единственное, что получил в ответ, – уклончивость. — Да, — отвечает он. — Конечно. Годжо наблюдает за Фушигуро, и в порыве ему хочется взять свои слова обратно, хочется сказать, что дело было не только в самом моменте, что он лжёт самому себе, что он не хочет терять то, что есть между ними. Но Мегуми уже стоит, такой же спокойный, как и всегда, будто ничего не случилось. — Я должен приготовить детям ужин. — Я могу, — предлагает Годжо, стараясь, чтобы его голос звучал естественно. Мегуми качает головой, в отказе. — Я не хочу, чтобы они умерли от отравления. Годжо глухо насмехается. Дверь за Мегуми с тихим щелчком закрывается, и Сатору остаётся в комнате один. Он проводит рукой по лицу и вздыхает. Что, если Мегуми отвергнет его? Или того хуже... что, если Мегуми этого не сделает, но начнёт смотреть на него по-другому? Тем временем Фушигуро безмятежно идёт по коридору. Но его душа тихо рушится. Он думает, что, возможно, всё к лучшему – просто притвориться, что ничего не произошло, что поцелуй был всего лишь мгновением, что они оба позволили себе увлечься теплотой атмосферы, обуздавшей их той ночью. Почему должно быть важно, значило это что-то или нет? Мегуми теряет из виду свою главную цель. Мегуми нужно переориентироваться. Мегуми больше не совершит этой ошибки. Мегуми говорит себе, что это был просто порыв, грубая и отчаянная реакция собственного тела на то, чтобы почувствовать Сатору. И если Годжо ответил взаимностью, то по той же причине. Они оба позволили себе увлечься моментом; на самом деле это были не они. Это был инстинкт. Это была потребность. Это была естественная и биологическая реакция на возбуждение. Но поцелуй той ночью был другим. Дело было не только в их губах или телах. Их энергии переплелись в совершенном согласии и принятии. Их дыхание слилось в одно, их сердца забились в одном ритме, как будто они стали единым целым во всей вселенной. И всё же... Возможно, это было всего лишь мгновение назад. Возможно, это была просто Окинава. И вообще, это уже не имело никакого значения.

*****

— Наше окно подтвердило существование Проклятого Чрева три часа назад. В настоящее время во втором блоке вместе с ним содержатся пятеро заключённых. И если окажется, что тип мутирующий, будет подтверждено, что это особый уровень проклятого духа. Избегайте сражений любой ценой. Если окажется, что проклятие особого уровня, вам придётся выбирать между бегством и смертью. Ваша миссия - всего лишь проверка... и спасение потенциальных выживших. Голос Иджичи повторяется, как приглушённая мантра, ускользая в тени коридора, который простирается перед Мегуми. Всё вокруг сырое. Серое. Удушающее. Итадори идёт впереди. Нобара следует за ним. И тут это происходит. В земле появляется дыра, которая проглатывает Нобару. Мегуми выкрикивает её имя, но уже слишком поздно. Он поворачивается, чтобы найти Широ, выследить подругу. Но гончая мертва. От шока у него перехватило дыхание. Он делает шаг назад. Он дрожит. Появляется проклятие. Чудовищная аура, слишком большая, слишком реальная. Итадори бежит. Он нападает. Он теряет руку. Проклятое оружие разбито вдребезги. И Мегуми... Мегуми не может пошевелиться. — Фушигуро... пожалуйста! Мегуми не хочет оставлять его одного, но решимость в глазах Итадори заставляет отреагировать. Он призывает Куро. Он призывает Нуэ. Он убегает. Он ищет Нобару. Он находит её на грани того, чтобы быть съеденной. Орочи подскакивает с земли и вырывает её из пасти врага. Лягушка укрывает её. Когда Нобару уносит подальше от опасности, Мегуми подаёт сигнал, и его энергия выплёскивается во все стороны. Но всё происходит слишком быстро. Итадори исчез. Сукуна взял всё под свой контроль. И теперь король проклятий стоит перед ним, улыбается. Он держит сердце Юджи в своей руке. — Твой друг не вернётся, — говорит он. Мегуми пятится. Он знает, что один. И поэтому он борется. Он борется изо всех сил. Сейчас. Сукуна разрывает шикигами на части с леденящей кровь лёгкостью. Мегуми падает. Он отскакивает. Его бьют снова и снова. — Ты рискуешь своей жизнью из-за какой-то глупости. Этот сопляк не заслуживает всех этих неприятностей. Голос Сукуны пронзает его мозг. Но Мегуми помнит. Что единственное, что одинаково для всех, – это несправедливая реальность, что карма не мгновенна и только закон может судить нечестивых. Что он хочет, чтобы как можно больше хороших людей получили по заслугам, вот почему несмотря на то, что он весь в крови, и у него болит каждая клеточка тела...Мегуми произносит слова призыва, готовый отдать свою жизнь, чтобы спасти того, кого он выбрал. И затем... Юджи возвращается. Он улыбается ему. И умирает. Он умирает у него на глазах. Его тело падает. Бессердечно. Безмолвно. Мегуми не может пошевелиться. Ноги не слушаются. Звуки затихают, как будто мир теряет свой цвет, свою форму, свой смысл. Всё затихает. Тишина. Темнота. Отдалённый звук, скрип дерева или порыв ветра разбивает его сон, как камень, брошенный в заледенелый пруд. И Мегуми просыпается. Его затруднённое дыхание нарушает тишину раннего утра. Он покрыт холодным потом, его грудь резко поднимается и опускается, как будто он пробежал несколько миль. На короткий миг он не понимает, где находится. Полумрак его токийской комнаты встречает тишиной, едва прерываемой слабым жужжанием вентилятора и смехом с какого-то телевизионного канала в гостиной. Он моргает. Его руки трясутся. Сон... это был всего лишь сон, но дыра продолжает зиять в его груди, как будто это было на самом деле. Как будто Широ действительно умер снова. Как будто Итадори никогда не возвращался. Затем, движимый неописуемой настойчивостью, Мегуми складывает печать своими руками. И вот они здесь. Широ и Куро появляются перед ним, их глаза блестят, тела поначалу насторожены, но потом они замечают энергию своего хозяина. Мегуми падает на колени и обнимает их, не задумываясь, не сдерживаясь, без всякой гордости. Он крепко обхватывает их за шеи, прижимаясь лицом к их меху. — Вы здесь... — едва слышно бормочет он, его глаза затуманиваются. Фушигуро чувствует привычное покалывание от призыва, тепло присутствия его шикигами. Он также зовёт Орочи. Змея отползает в сторону и мягко обвивается вокруг его спины, бесшумно защищая. И Мегуми не выдерживает. Слёзы не проливаются. Они скатываются медленно, сдержанно, как и всё в нём. Слёзы текут без разрешения, когда он гладит Широ по спине, словно боится, что если отпустит его, то тот снова исчезнет. — Мне жаль... — шепчет он, не зная точно, к кому обращается и о чём сожалеет. О своём прошлом, о своих недостатках, о своём будущем «я», Итадори, Сатору... Или, может быть, обо всех. У него такое чувство, будто из его души что-то вырывают. Он помнит многие детали, но в то же время какая-то их часть постепенно стирается из памяти. Мегуми больше не может точно сказать, какие слова произнесла Нобара, когда он спас её. Он не может вспомнить, было ли выражение лица Сукуны улыбкой или насмешкой. Он начинает терять фрагменты. Его поражает это жестокое осознание. До сих пор ему было удобно пользоваться своими утраченными шикигами, не обращая внимания на то, что в будущем, из которого он пришёл, их больше не существовало. Что ещё он забыл? В его сознании появляются пробелы, которых раньше не было. И Фушигуро начинает взращивать в себе горькую уверенность, что его время на исходе. Мегуми зажмуривает глаза, отчаянно желая, чтобы всё было иначе. Чтобы настоящее восторжествовало над грядущим. Чтобы его шикигами существовали вечно. Чтобы никому не пришлось умирать. Чтобы Сукуна никогда не вернулся. Чтобы одной его силы воли было достаточно, чтобы спасти всех. Но он не может держаться за невозможное. Он может только тихо плакать, обнимая своих гончих, пока рассвет безжалостно затягивается, напоминая в очередной раз, что время неумолимо бежит вперёд. В понедельник они возвращаются к своей обычной жизни. Дорога от дома до колледжа кажется длиннее, чем была на самом деле. В поезде Мегуми почти не разговаривал. Годжо, сидевший рядом с ним, время от времени поглядывал на него, пытаясь разгадать тишину, которая повисла между ними, как густой туман. Ни один из них не осмелился упомянуть про последний разговор о том, что произошло на Окинаве. Ни один из них не знал, как это сделать, не рискуя упустить что-то важное. Мегуми, глядя на проплывающие окрестности за окном, снова ощутил тяжесть сна, который настиг его прошлой ночью. Жуткая уверенность в том, что его воспоминания начинают ускользать, становясь всё более мутными, всё более отдаляющимися. Что, если он забыл что-то важное? В груди у него стучало от нетерпения. Время поджимало. Он больше не мог ждать. Как только они расположились в спальне, Мегуми решительно повернулся к Годжо. — Я хочу навестить Гето-сэмпая, — внезапно говорит он. Годжо, который только что лежал на кровати Мегуми, быстро садится. В его глазах мелькает искра. Что-то очень похожее на волнение. — Прямо сейчас? — спрашивает он, изображая беззаботность, но голос звучит не совсем убедительно. — Да. Мы не видели его целую неделю. Разве ты не хочешь узнать, как у него дела? Годжо смотрит на Мегуми. Он кивает. Но внутри что-то неприятно шевелится, чему он не может дать названия. Может, это ревность? Страх? Неуверенность? Скорее всего, всё вышеперечисленное. Прогуливаясь по коридорам колледжа, они словно возвращаются в место, которое уже не кажется прежним. Что-то изменилось за время их поездки на Окинаву. Но ни один из них не может сказать об этом вслух. Когда они подходят к двери Гето, Мегуми решительно стучит. Но никто не отвечает. — Я захожу, — говорит Годжо, не дожидаясь ответа. Он открывает дверь с лёгкостью человека, который переступал этот порог сотни раз. — О, чёрт подери… — выпаливает Годжо, останавливаясь как вкопанный. Хайбара, Нанами и Гето распластаны по всей комнате, словно осколки плохо собранной мебели. По всему полу разбросаны пустые банки из-под пива, коробки из-под еды, а в воздухе витает запах заточения и похмелья. Годжо продвигается вперёд, ловко проскакивая между телами, обходя то ногу, то руку, пока не достигает Гето, который лежит на спине, его распущенные волосы спутаны, а выражение лица слишком сонное. — Сугуру, просыпайся, — говорит он, легонько пихая его в бок носком ботинка. Гето тихо хрюкает, извивается, как ленивый кот, и с трудом открывает один глаз. — Ой... Сатору. Ты уже вернулся? — Нет, — сухо отвечает Годжо. — Прошлой ночью ты умер от алкогольного отравления. Ты на небесах, а я ангел. Гето тихо смеётся, едва слышно всхлипывая, и садится, опираясь на одну руку, потирая глаза пальцами второй руки. Его голова пульсирует, а во рту пересохло. Солнечный свет, льющийся в окно, заставляет Сугуру щуриться, но он всё равно отчётливо видит Годжо. И Мегуми, молча стоящего у двери. Мегуми скрестил руки на груди и, нахмурившись, внимательно наблюдает за происходящим. Его растрёпанные чёрные волосы почти изящно обрамляют лицо, а несколько прядей падают на глаза, подчёркивая ярко-зелёный цвет сверкающих в них изумрудов. Гето хочется рассмеяться над выражением лица Мегуми – как будто мать собирается его отругать за шалость, – но он слишком занят, восхищаясь тем, как прекрасно парень выглядит в утреннем свете. — Сугуру, я с тобой разговариваю! — напоминает о своём присутствии Годжо, стоящий рядом с другом. Его голос звучит нетерпеливо и гораздо громче, чем обычно. Только тогда Гето возвращается в реальность. Он оглядывается вокруг и вздыхает при виде беспорядка. Сугуру медленно встаёт, испытывая явные трудности с этим действием, будто каждый шаг заставляет его пробуждать то, что он предпочёл бы оставить дремлющим. Он направляется прямо к Мегуми, полностью игнорируя Годжо. — С возвращением, полёт прошёл нормально? — интересуется он, невольно улыбаясь. Мегуми моргает от неожиданности. Длинные волосы Гето небрежно рассыпаются по плечам. На нём белая футболка, которая ему, очевидно, велика, и мятые синие брюки. Тёмные круги под глазами увеличились. От этого молодого человека слегка пахнет пивом, он в полном хаосе, и всё же его улыбка не сходит с лица. Гето улыбается прямо перед ним. Как будто весь этот бардак и другие люди вокруг него не существуют. Как будто он видит только его. — Всё прошло хорошо, — отвечает Мегуми, игнорируя полный ужас на лице Годжо за его спиной. — Ты в порядке? — О, да. — Гето быстро оглядывается, на его губах играет лёгкая улыбка, когда он видит Хайбару и Нанами, лежащих на полу в разных углах небольшой спальни. Впервые он выглядит немного смущённым. — Мы слишком много выпили прошлой ночью. — Похоже на то. Вы что-то праздновали? — Не совсем, просто… парни составили мне компанию прошлой ночью. Когда Хайбара здесь, он любит, чтобы мы всё делали вместе. Он говорит, что это укрепит нашу студенческую связь. Для него важно единство, — объясняет он так тепло, что его тёмные глаза сверкают. Годжо ничего не говорит, но его челюсть плотно сжимается. В том, как Гето разговаривает с Мегуми и смотрит на него, присутствует тягостная резкость по отношению к самому Сатору, который чувствует себя ненужным. Сугуру не должен так себя вести, но он это делает. — Вот как, — Мегуми не знает, что на это ответить, но в глубине души испытывает огромное облегчение от того, что, помимо Сатору, у Гето есть и другие друзья, о которых он заботится. — Сэмпай, кажется, тебе нужно принять душ. — Я сейчас так и сделаю. И тебе нужно немного поспать перед тем, как идти на занятия. Ты наверняка устал с дороги. — Да. — Увидимся позже. — Гето продолжает улыбаться, его глаза превратились в две тонкие линии, когда он поворачивается, направляясь к своему шкафу. Годжо преграждает ему путь, и когда они оказываются лицом к лицу, глаза Сугуру распахиваются в притворном удивлении. — О, Сатору, ты всё ещё здесь, — говорит он, похлопывая его по плечу, прежде чем пройти дальше. — Не волнуйся о Нанами и Хайбаре, я позабочусь о них. — Сугуру... Годжо не выглядит счастливым. Он собирается что-то сказать другу, но Мегуми перебивает, угадав его слова ещё до того, как они прозвучат. — Сатору, пойдём. Годжо вздыхает, невысказанность застряла у него в горле. Но он всё равно молча уходит, бросая перед этим на Гето мрачный взгляд. Как предупреждение. Или мольба, в которой ни один из них не хочет признаваться. А Гето остаётся стоять, положив руку на дверцу шкафа, всего на мгновение. Его улыбка сразу исчезает, когда он краем глаза наблюдает, как они уходят. Одиночество снова накрывает его, как старое, слишком знакомое потрёпанное одеяло.

*****

Как Мегуми и ожидал, Нанами и Хайбара в тот день не пришли на своё первое занятие. Это не только не обеспокоило его, но и принесло огромное облегчение. Осознание того, что Гето не провёл ту ночь в одиночестве, что у него была настоящая компания, которая не задавала ему вопросов, не пыталась исправить, а просто находилась рядом, придавало определённый покой. Возможно, всё начинало меняться. И, несмотря на всё плохое, на всё неизбежное, что приближалось, Мегуми чувствовал – в глубине души – что впервые что-то движется в правильном направлении. В любом случае, у него было не так уж много времени, чтобы предаваться экзистенциальным размышлениям. Годжо следовал за Фушигуро всю оставшуюся неделю, как светящаяся тень, которую невозможно не заметить. За исключением тех дней, когда он отправлялся на задания с Гето, а иногда и с Сёко, Сатору, казалось, решил оставаться на своей орбите. Не так шумно и агрессивно, как обычно. На этот раз всё было иначе. Их преследовало непонятное напряжение. Не неприятное, но странное. Какая-то невидимая струна, которая вибрировала всякий раз, когда их взгляды задерживались друг на друге слишком долго. Тем не менее, казалось, что всё между ними вернулось в нормальное русло, или, по крайней мере, к новому виду нормальности. Годжо был осторожен. Он больше не бросался на Фушигуро со своими обычными преувеличенными проявлениями привязанности. Но он по-прежнему искал его, как будто Мегуми был компасом, без которого Сатору мог заблудиться. Когда у них была возможность, они вместе завтракали. Или обедали. Иногда они ужинали в тишине, словно у них был многолетний общий распорядок дня. И хотя Мегуми притворялся равнодушным, в глубине души он признавал: когда Годжо не было рядом, он скучал по нему с невероятной силой. Будто ему не хватало воздуха. Не было смысла продолжать отрицать это чувство, которое горело в нём неугасимым пламенем. В те выходные Годжо отсутствовал. И Мегуми принял решение. Ради него самого и ради мальчика он не мог продолжать оставаться с ним в одном месте. Энергия ребёнка росла быстрее, чем Мегуми мог вынести. Каждый раз, когда он проводил дома слишком много времени, его тело становилось всё тяжелее, а зрение – всё более затуманенным. Становилось труднее концентрироваться. Становилось труднее дышать. Поэтому он начал ограничивать свои визиты. Он приходил ровно настолько, чтобы убедиться, что с детьми всё в порядке. Что у них ни в чём нет нужды. Что в холодильнике есть еда, что домашнее задание сделано, что растения всё ещё живы. И затем он уходил, успевая до того, как энергия мальчика начинала иссушать его невидимым приливом. Ему было тоскливо уходить, но он понимал, что это необходимо. Было утро вторника, когда Годжо, как всегда, без предупреждения ворвался в его комнату. Дверь распахнулась, отскочив от стены, и его голос взорвался в воздухе, как яркая звезда. — Мегуми! Пойдём прогуляемся! И Мегуми был очень рад его видеть. Без преувеличений. Без натянутых улыбок. Просто то знакомое тепло, которое разливается в груди, когда что-то – или кто-то – кого-ты любишь, внезапно появляется, заполняя пространство одним своим присутствием. Теперь Мегуми дорожил каждой драгоценной секундой, которую мог провести с Сатору. Каждая из этих секунд была маленькой победой над временем.

*****

После осмотра всех магазинов торгового центра, в то время как Годжо тащит с собой нелепое количество сумок – полных конфет, фигурок героев, новой одежды для детей, ненужных игрушек и нескольких личных вкусностей, которые он явно купил «случайно», – они в конце концов останавливаются у магазина мороженого. Мегуми выбирает мятное, оно лёгкое и свежее. Годжо заказывает шоколадное, которое, как он всегда говорил, напоминает ему о детстве. Хотя на самом деле оно ему нравилось только потому, что таяло медленнее и давало ему возможность попробовать другие вкусы. Они сидят лицом к лицу за одним из маленьких металлических столиков с зонтиками. Лучи послеполуденного солнца падают на пол, окрашивая воздух в мягкий золотистый цвет. Мегуми спокойно облизывает своё мороженое, его зелёные глаза рассеянно блуждают между пакетами, лежащими у ног, когда Годжо нарушает молчание. — Сугуру сказал мне кое-что странное, когда мы возвращались в колледж, — говорит он, слизывая остатки шоколада с ложки. Мегуми с любопытством поднимает голову. — Что он сказал? — Он считает, что посещать занятия в колледже, ходить на миссии и заботиться о детях по выходным – слишком утомительно, и предложил нанять няню. Мегуми замолкает на несколько секунд. Мороженое подтаивает у него в руках, слегка капая на салфетку. Конечно, Гето ведь всё знал. Они часто разговаривали. Фушигуро рассказал ему о своём переутомлении, о том, как трудно было выносить растущий дискомфорт в присутствии мальчика. Гето был его единственной отдушиной, единственным, кто знал правду. Но всё же он не думал, что Сугуру скажет что-то подобное Сатору. — Что? Почему он тебе это сказал? — Я не имею понятия! В этом же нет смысла, потому что тебе нравится проводить время с детьми, так? Но вы можете видеться только по выходным. Конечно, ему нравилось проводить время с детьми, с Цумики... с той частью своей жизни, которую он когда-то потерял, и теперь у него был шанс обрести её снова. Но правдой было и то, что каждый день становился всё более невыносимым, как будто простое дыхание рядом с мальчиком истощало его энергию до угрожающего уровня. — Да... — бормочет он, опуская взгляд. Годжо наклоняется вперёд, кладя ложку на салфетку. — Мегуми, — тихо произносит он, заметив выражение, появившееся на его лице, — Ты чувствуешь усталость? Мегуми колеблется, уставившись на уже влажную салфетку под своим мороженым. — Не то, чтобы я не хотел их видеть, но... но было бы неплохо провести немного времени в одиночестве. Может быть, попросить кого-нибудь помочь мне не такая уж и плохая идея. Годжо выглядит удивлённым. Его губы приоткрываются, он не ожидал такого ответа. Но Сатору быстро берёт себя в руки и улыбается Мегуми. — Отлично. Тогда можешь нанять меня, — отвечает он с такой лучезарной улыбкой, что на секунду Мегуми совершенно забывает о том, что только что сказал. — Что? — Я буду няней. Разумеется, я не возьму с тебя денег. Только не деньги, —добавляет он, игриво подмигивая ему. Мегуми ощущает, как краска приливает к щекам. Он хмурится в жалкой попытке скрыть смущение. — Не будь смешным, у тебя тоже не так много свободного времени, ты же выполняешь большинство миссий. — Я справлюсь. Мне просто не хочется, чтобы посторонний человек вмешивался в воспитание наших малышей, — говорит он до смешного серьёзно. Мегуми опускает глаза, пытаясь скрыть широкую улыбку, которая начинает расплываться на его губах. — Хорошо, позже я дам тебе запасной ключ. Годжо не отвечает. Вместо этого он рывком подтаскивает стул Мегуми к своему собственному. Сатору медленно наклоняется, и его горячее дыхание касается уха Мегуми, заставляя того вздрогнуть. — В этом нет необходимости. Он у меня уже есть. По коже Мегуми пробегают мурашки, а по затылку холодок. Он резко поворачивает голову, удивлённый, и видит Годжо рядом, так близко, что всё, что он может рассмотреть, – это его небесно-яркие глаза. И до того, как он успевает что-либо ответить, Годжо оставляет на его губах два быстрых поцелуя. Мегуми моргает, разинув рот, не зная, что делать с тем, что он весь красный как рак. — Мегуми такой забавный, — приглушённо произносит Годжо, почти шёпотом, словно размышляя вслух. Мегуми прячет лицо в воротнике свитера, как испуганный кот. — Не делай этого ни с того ни с сего, — еле слышно говорит он осипшим голосом. — Мне предупреждать заранее? «Гуми, приготовь свои губки, потому что я собираюсь тебя поцеловать» – вот так? Ты будешь дуться на меня? — спрашивает он, поджимая губы. Люди вокруг начинают бросать на них любопытные взгляды, и Мегуми хочется, чтобы его поглотила земля. — Тсс, говори тише! — Я тебя смущаю? — Да! — Не будь таким грубым, Мегуми... Мегуми собирается ответить, нахмурив брови, его лицо всё ещё залито румянцем, когда над столом внезапно нависает тень, накрывая их, словно тёмный занавес. Теплота момента рассеивается в мгновение ока. Тело Фушигуро реагирует быстрее, чем разум. Он резко поворачивается, немедленно принимая оборонительную стойку, мышцы напряжены, боевой инстинкт пульсирует под кожей. Проклятая энергия, стремящаяся к нему, плотная, почти вязкая, настолько наполненная, что заражает воздух вокруг него, словно невидимый яд. Это знакомое, подавляющее, высокомерное давление... Мегуми чувствовал его раньше. Он узнаёт его сразу, ещё до того, как видит лицо. — Вынужден прервать вас. Голос звучит вежливо, но почти насмешливо. Секунду спустя лицо Наои оказывается напротив лица Мегуми, слишком близко, вторгаясь в личные границы. Ещё через секунду Годжо хватает его за ворот рубашки, глаза Сатору пылают яростью. — Наоя, что ты здесь делаешь? — он рычит, крепко сжимая пальцами ткань, которая сейчас служит якорем, чтобы ничего не сломать. Мегуми немедленно встаёт, отодвигаясь, и его стул громко скрипит. Он кладёт руки на предплечья Годжо, его прикосновение нежное, но решительное. Люди поблизости оборачиваются, чтобы посмотреть на сомнительную троицу, и, если оба молодых мужчин не возражают устроить потасовку в общественном месте, то Мегуми пытается предотвратить её. — Сатору, отпусти его, всё в порядке. Годжо смотрит на Наою. Только на него. Голубые глаза наполнены яростью. Но всё же он подчиняется и отпускает незваного гостя. Наоя медленно отряхивает рубашку, как будто ничего не случилось. Он смотрит на Мегуми с расчётливой полуулыбкой и говорит так, словно они старые знакомые, случайно пересёкшиеся дорожками. — Спасибо, Зенин-сан. Я не хотел тебя пугать, но в клане срочно требуется твоё присутствие. Иначе мой отец не послал бы меня сюда. Годжо делает шаг вперёд, каждое его движение импульсивное от сдерживаемого раздражения. — Чего хочет этот старый хрен? — спрашивает он резким, как только что заточенный клинок, тоном. — Зенин-сан, я расскажу тебе все подробности по дороге в Киото. Пройдём со мной, пожалуйста, — говорит Наоя, не отрывая пристального взгляда от Мегуми и полностью не замечая присутствие Годжо, как будто его не существует. — Прямо сейчас? — уточняет Мегуми, мускулатура его лица незаметно напрягается, хотя голос остаётся ровным. — Да. Годжо делает ещё шаг, и его тень почти накрывает их обоих. — У Мегуми нет никаких обязательств перед вашим кланом. Он никуда с тобой не пойдёт. Мимика Наои ничуть не меняется. Он не удостаивает Сатору ни взглядом, ни жестом, как будто злость Годжо всего лишь раздражающее дуновение ветра, на которое он может позволить себе не обращать внимания. Мегуми вздыхает, его сердце наливается свинцом. Он чётко понимает, что не может отказаться. Ещё нет. Не тогда, когда его связывает данное слово. Не тогда, когда клятва всё ещё привязывает его к клану Зенин. — Сатору, я должен идти. — Почему?! Годжо подходит к нему, обиженный, уязвимый, словно эти слова пронзили его насквозь. — Я просто пойду узнаю, чего они хотят. Если меня что-то насторожит, я сразу вернусь. — Хорошо, тогда я пойду с тобой. — Нет, ты останешься здесь. — Но... — Я буду в порядке, обещаю. Годжо разочарованно смотрит на него, сжимая челюсть. Наоя ему не нравится, он ему не доверяет, он не хочет отпускать с ним Мегуми. Только не с таким, как он. — Мегуми... Мегуми подходит чуть ближе, сокращая расстояние между ними. Он берёт Годжо за руку. — Спасибо, что заботишься обо мне, Сатору. И там, среди равнодушной толпы, снующей взад-вперёд по улице, Годжо чувствует, что немного надламывается. Потому что у человека напротив приятный голос и настоящая улыбка. Но Сатору не в состоянии защитить его от всего. Годжо смягчается, хотя его глаза всё ещё горят от сдерживаемого гнева. Тем не менее, он отвечает на прикосновение, как на обещание. — Если ты не вернёшься до завтрашнего утра, я сам найду тебя. — Хорошо. — Если вы закончили свои дела, Зенин-сан, идём за мной, — прерывает Наоя резким, как щелчок, голосом. Мегуми и Сатору смотрят друг на друга в последний раз. И в этом взгляде столько всего: предупреждения, страхи, желания, невысказанные обещания. Затем Мегуми поворачивается, его походка тверда, его тень удлиняется рядом с тенью Наои, когда они уходят в толпу. А Годжо остаётся там. Его сердце бьётся слишком быстро. И в груди зарождается нехорошее предчувствие.

*****

Путешествие из Токио в Киото проходит в гнетущей тишине. Мегуми сидит у окна скоростного поезда, прислонившись головой к стеклу, и наблюдает, как городская картина сменяется горами, рисовыми полями и древними храмами. Наоя, сидящий рядом с ним, проверяет свой телефон со скучающим лицом, делая это настолько отстранённо, что создаётся впечатление, будто они дышат разным воздухом. Мегуми не пытается завязать разговор. На самом деле, разговаривать с ним – это последнее, что он хочет делать. Прошлой ночью Фушигуро почти не спал. Накопившаяся за несколько недель усталость давит на его плечи, как жёрнов: занятия, постоянные миссии, необходимость держаться подальше от маленького Мегуми, чтобы не сорваться, невидимый груз будущего, которое может рухнуть от одного неверного решения. И Сатору... Он думает о его улыбке, об украденном поцелуе на пляже, о его тёплых руках, сжимающих собственную ладонь перед уходом. Но эти сладкие воспоминания омрачены суровой реальностью, которая ждёт его в Киото. Резиденция клана Зенин встречает его с той же холодностью, что и в первый раз, когда он был там: древние коридоры, покрытые безукоризненно чистыми татами, ширмы, выкрашенные чёрной краской, отдалённый аромат благовоний и постоянная нервозность, которая в этом месте исходит от самих стен. — Вы прибыли. — низкий голос Наобито, сидящего, скрестив ноги, на вышитой подушке, приветствует его с другого конца главного зала. Мегуми официально кланяется. — Наобито-сама. — Устраивайся поудобнее, — говорит он, медленно разливая сакэ. — Сегодня днём у тебя задание. Ты будешь представлять клан как наследник. Мегуми поднимает голову, с титаническим трудом скрывая своё недовольство. — Сегодня днём? — На окраине района Ямашина появилось проклятие особого уровня. Некоторые считают, что это связано с одной из проклятых печатей, охраняемых нашей семьёй. Мы не можем допустить, чтобы имя клана было запятнано. — Понимаю. — Мегуми кивает, хотя внутри у него всё сжимается. — Наоя пойдёт с тобой, — добавляет Наобито, спокойно потягивая напиток. — Не волнуйся, он позаботится об отчётах. Просто докажи, что ты достойный хранитель десяти теней. Мегуми подавляет желание нахмуриться. Это был не первый раз, когда его использовали подобным образом. Будто его существование нужно было постоянно оправдывать наследством, которое он получил, и которого абсолютно не желал. — Да, конечно.

*****

Проклятый дух поджидает их на окраине района Ямашина, затаившись в густом лесу. На земле оседает неестественный туман, а сам воздух содрогается от низкого гула. Присутствие такого проклятия настораживает, исходящее от него давление заставляет кости напрячься ещё до того, как маги с ним встретятся. Наоя скрещивает руки на груди у дерева, прислонившись спиной к стволу. Он наблюдает за происходящим, будто находится на театральном представлении. — Давай по-быстрому, — говорит он бесстрастно. — У меня мало времени. Мегуми делает шаг вперёд. Его ноги легко погружаются во влажную землю, а пальцы подрагивают, когда складывают печать. Его сердце бьётся в прерывистом, болезненном ритме. Из-за общего переутомления Фушигуро чувствует себя медленнее, тяжелее, уязвимее. Проклятая энергия внутри него растекается не так чётко, как обычно, словно она тоже подверглась усталости. Но он не останавливается. — Гончие. Вой Куро и Широ эхом разносится сквозь деревья, и наконец, проклятое существо показывает себя: чудовище более трёх метров ростом, безликое, с разрозненными конечностями и фрагментами масок, свисающими с его тела так, будто их наспех пришили к туловищу. Само его существование уродует окружающую обстановку. Гончие атакуют, не дожидаясь приказа. Когти вонзаются в студенистую плоть монстра, отрывая деформированные части, но через несколько секунд враг восстанавливается. Гораздо быстрее, чем ожидалось. Мегуми бежит за своими шикигами. Он проскальзывает под одной из конечностей чудовища и, совершив вращающийся прыжок, вонзает кунай, пропитанный проклятой энергией, в основание его тела. Монстр рычит. Фушигуро неудачно приземляется. Его лодыжка подгибается. Удар отдаётся у него в позвоночнике. Тем не менее, он стискивает зубы, собирает волю по осколкам и, преодолевая себя, встаёт. — Нуэ! С неба обрушивается крылатое существо, выпуская молнию, которая на несколько секунд парализует действие проклятия. Мегуми улучает момент, прыгает с его помощью и в воздухе призывает лягушку. Она высовывает язык и хватает одну из лап врага. Земля дрожит – появляется гигантская змея, яростно обвивается вокруг тела монстра, сжимая его. Мегуми падает на колени. Он весь в поту. У него болит грудь. Перед глазами всё расплывается. Но он продолжает. Он бежит к своей тени и скрывается в ней, сливаясь с окружающим миром, пока не появляется снова за спиной врага. Двойник, созданный из тени, подбегает с противоположной стороны. Оба нападают с мечами, выхватываемыми из тени, но проклятие разворачивается, предвосхищая каждое их движение. Чудовище хватает настоящее тело Мегуми одной из своих конечностей и с силой швыряет его. От удара Мегуми отлетает на несколько метров, ломая ветки, ударяясь о камни и приземляется со сдавленным выдохом. Существо парит над верхушками деревьев, безобразное, светящееся, как видение, плохо связанное с реальностью. Его проклятая энергия настолько плотна, что воздух обжигает горло Мегуми, при каждом шаге он ощущает острую нехватку воздуха. Небо в Киото стало серым. Мегуми весь в крови. В боку у него рана. Ещё одна – на брови. Правая нога подгибается, дыхание прерывистое. Каждый удар причиняет боль, как будто сердце вот-вот разорвётся. Он едва слышно зовёт своих гончих. Они оба яростно прыгают на врага, отрывая ему часть левой руки. Но существо настигает их в воздухе и мощно бросает в дерево. Мегуми рассеивает заклинание, не желая терять шикигами. Он с трудом поднимается на ноги, пытаясь сфокусировать взгляд, но снова падает. На этот раз ему требуется больше времени, чтобы прийти в себя. Занятия. Миссии. Бессонные ночи. Энергия мальчика. Улыбка Цумики. Обрывки его воспоминаний. Тайна. Страх снова потерять Сатору. Он тащит всё на себе. И он больше не может этого выносить. Тварь приближается, волоча свои перекошенные части тела. Мегуми едва может передвигаться, чтобы избежать столкновения. — Кроличий побег. Появляется едва ли дюжина кроликов. Слабые. Нестабильные. Они растворяются, не долетев до врага. Удар. Мегуми отскакивает в сторону. Его тело скорее ползёт, чем бежит. Во рту грязь, а на ногтях кровь. «Я не могу умереть здесь». «Пока нет». Его руки дрожат. Мышцы горят. Но всё же... Воспоминания о последних нескольких днях обрушились на него. Гето всегда говорит добрые слова. Какие приятные Нанами и Хайбара. Счастливые улыбки Цумики. Какой весёлой Сёко была в компании Сугуру и Сатору. И Сатору... Его лазурные глаза были полны жизни, а мечты ещё не осуществились. Его искренние улыбки и тёплые прикосновения. Мегуми хотел сохранить их навсегда. Вот почему... — Теневой сад химер. — чеканит он. Линия теней прерывается. Мир содрогается. Тьма исходит от него, как будто его душа истекает кровью. Тени покрывают всё, и лес прогибается под их тяжестью. Шипы энергии появляются из земли, из деревьев, из его собственной тени. Бесформенные, безликие существа окружают всё. Проклятие пытается сопротивляться ему. Оно кричит. Но Мегуми бросает всё, что у него осталось, сжигая мосты. Призрачное копьё пронзает грудь монстра. Тишина. Хватка ослабевает и существо падает, испаряясь. Мегуми остаётся стоять. Кое-как. Его глаза пусты. Кровь течёт по лицу. И в воцарившемся затишье раздаётся медленный хлопок. — Как интересно, — произносит знакомый голос. Наоя. Мегуми не оборачивается. Он не может. Он продолжает дышать. Если это ещё можно назвать дыханием. Каждый вдох издаёт такой хрип, как будто его лёгкие нашпигованы занозами. Из-за звона в ушах всё вокруг кажется далёким, словно он погружён под воду. Затем приближается тень. Тихие, уверенные, надменные шаги. — Мой отец говорит, что ты должен стать следующим главой клана Зенин, — говорит он тихим, почти нежным голосом. Мегуми едва поднимает взгляд, его колотит от усилий оставаться в сознании. — Интересно, что бы он почувствовал, если бы я пришёл с известием, что ты не смог изгнать проклятие и погиб? Улыбка Наои становится всё шире, насмешливее и жёстче. Он делает ещё шаг, и в то же мгновение его пальцы обхватывают шею Мегуми, сильно сжимая, отрывая его от земли. Мегуми едва может дышать. — Конечно, он заподозрит меня, — добавляет он с сожалеющим вздохом. — Так что я пока не буду тебя убивать. Он наклоняет своё лицо ближе, так близко, что Мегуми чувствует слабый запах его одежды и смрад его высокомерия. — Я должен кое-что признать... У тебя очень красивое лицо, — шёпотом произносит он, почти ласково поглаживая пальцами подбородок Мегуми. — Какая жалость. Нам было бы очень весело вместе. Мегуми пытается пошевелиться, но его тело отказывается слушаться. Каждый мускул словно сделан из чугуна. А затем Наоя наклоняется ещё ближе, пока его губы не касаются обнажённой кожи шеи Мегуми. — Знаешь, что доставляет мне особое удовольствие? — шепчет он Мегуми на ухо, заносчиво улыбаясь. — Годжо ведь сойдёт с ума, когда увидит это. И он впивается зубами в его плечо. Это не жест страсти. Это собственнический жест. Насильственный. Унизительная метка. Мегуми подавляет стон, боль приводит его в чувства достаточно, чтобы начать действовать. Дрожащими пальцами он сцепляет обе руки за спиной, и маленькая тень срывается с его ног, стремительно приближаясь к Наое. До того, как Наоя успевает среагировать, тени поднимаются чёрными языками, плотно обвиваясь вокруг его рук, груди, шеи и с силой швыряя его о ствол далёкого дерева. Наоя грациозно садится, вытирая каплю крови с уголка губ. Он улыбается так, словно всё происходящее – часть игры, в которой он без особых усилий выигрывает. Мегуми лежит на земле, кашляя, его плечи сведены судорогой от боли. Он едва может стоять на четвереньках. У него идёт кровь из укуса, из брови, изо рта. Но он не сводит с противника ледяных глаз. Наоя делает пару шагов назад, выпрямившись, довольный. — До скорой встречи, Зенин Мегуми, — резко говорит он, не пытаясь скрыть презрения. И уходит элегантной походкой, будто только что не погружался глубоко во тьму своего происхождения. Мегуми позволяет себе упасть на бок, уткнувшись лицом во влажную землю. Его плечо горит, а тело дрожит. Но он не теряет сознания. Только не сейчас.

*****

Когда Мегуми прибывает в колледж, уже светает. Небо ещё не полностью посинело, но темнота начинает рассеиваться, уступая место тёплому серому рассвету. Поездка из Киото была долгой, тихой и временами расплывчатой. В какой-то момент по пути он позвонил Сёко, отчаянно надеясь, что она будет в колледже. К его облегчению, девушка ответила после второго гудка. Она не вдавалась в подробности, только в самый минимум: что Мегуми ранен, что ему нужна немедленная помощь, и что она, пожалуйста, не должна задавать никаких вопросов. И Сёко, благословенная Сёко, не проронила ни одного лишнего слова, хотя в её голосе по телефону уже слышались нотки подозрения и беспокойства. Когда Фушигуро приехал, она уже ждала его возле общежития, одетая в пижаму с розовым кроликом и собранными в неряшливый пучок волосами. Она ничего не сказала, когда увидела его; она просто подошла, оценила его состояние профессиональным взглядом – хотя её карие глаза, полные усталости и любопытства, говорили о многом – и сразу же приступила к работе. Самые серьёзные раны были аккуратно зашиты. Самые поверхностные из них были закрыты бинтами, но только те, которые Мегуми позволил ей увидеть. Фушигуро тихо поблагодарил её. Сёко хотела что-то сказать – он понял это по движению её губ, – но сдержалась. И он оценил это ещё больше. Владелец теней молча шёл по коридору, чувствуя, будто с каждым шагом пробирается по грязи. Тело было изнурённым, а душа изнывающей. К тому времени, как он добрался до комнаты, у него уже не было сил даже на вздох. Он осторожно приоткрыл дверь и вошёл. Годжо сидел на кровати, выпрямив спину, и его глаза, похожие на застывшие угли, были устремлены на дверь ещё до того, как Мегуми успел что-либо сказать. — Сатору... — едва слышно пробормотал он. — Я почувствовал твоё возвращение. — в голосе Годжо слышалось раздражение, но в то же время и надлом. — Почему ты пошёл с Сёко?! Что этот старик Наобито заставил тебя сделать?! Мегуми отвечает не сразу. Он медленно закрывает за собой дверь и некоторое время стоит, опустив голову, как будто только косяк удерживает его на ногах. Затем, почти волоча ноги, он подходит к Годжо. Не говоря ни слова, он слегка подталкивает его рукой, заставляя сесть обратно. Он опускается рядом с долгим, хриплым вздохом, который исходит, кажется, из самых его костей. — Я изгнал проклятие как представитель клана, — говорит он наконец. — Я отделался некоторыми травмами, ты знаешь, как это может быть. Не все из нас настолько похожи на Годжо Сатору, чтобы всегда оставаться невредимыми. Годжо хмурится. — Почему ты согласился? Он тебе угрожал? — Нет... Это было... — Мегуми замолкает, уставившись в пустоту на полу. —Я просто понял, что это мой долг. Я поступил так, потому что посчитал это правильным. — Долг? Ты сказал мне, что ничего от них не примешь. Что ты не хочешь быть таким, как они. И что же это значит, что ты сам принимаешь подобные решения? — Да, это было моё решение. — его голос спокоен, но непоколебим. — Возможно, это звучит высокомерно, но я подумал о жизнях, которые забрало бы это проклятие, если бы я не уничтожил его. Я бы не смог справиться с чувством вины. Так что отчасти это был чистый эгоизм. Годжо сразу ничего не говорит. Он внимательно наблюдает, как будто пытается прочесть что-то за словами, ищет какую-то трещину в броне человека напротив. Но не находит ни одной. То, что он видит перед собой, – это Мегуми, да, измученный, но в то же время более решительный, чем когда-либо. После долгой паузы Годжо наклоняется ближе и кладёт голову ему на плечо. — Я волновался, — шепчет он с обезоруживающей честностью. Мегуми колеблется. — Думаешь, я слаб? Годжо качает головой, грустная улыбка не отражается в его глазах. — Нет. Когда дело касается тебя, я всегда переживаю. Мегуми опускает взгляд. — Сатору... — Сёко вылечила тебя должным образом? Мы можем вернуться к ней, если всё ещё... — Я в порядке. Я просто катастрофически устал. Годжо медленно кивает, но Мегуми следит за ним краем глаза. Он замечает, как Сатору избегает его взгляда, как теребит край рукава, как тяжесть его присутствия становится меньше, а не больше. Странно видеть Годжо Сатору таким, всё тем же человеком, который всегда ходит так, словно весь мир принадлежит ему. Уязвимым. Застенчивым. Как будто он боится что-то сломать. И не важно, насколько он сам измучен, не важно, сколько боли переносит, в груди Мегуми от этого становится как-то теплее. Тихая нежность. Почти болезненная. — Мегуми, можно я... — Годжо сглатывает. — Можно я останусь здесь на ночь? Мегуми смотрит на него. Годжо избегает зрительного контакта, вопрос явно смущает его больше, чем следовало бы. — Но здесь только одна кровать. — Я знаю... — голос Сатору становится лёгким, почти детским. — Я не сделаю ничего лишнего, клянусь! Просто ... Я не хочу спать сегодня один. Взгляд Мегуми смягчается. Тяжесть в груди всё ещё ощущается, но что-то в том, как Годжо смотрит – как потерявшийся щенок, – не даёт ему возможности отказаться. — Всё в порядке, — отвечает он. Годжо улыбается. Мегуми молча встаёт и медленно подходит к шкафу. Ткань его футболки касается всё ещё болезненно чувствительной кожи, пока он ищет чистую одежду, и впервые за несколько дней он не находится в состоянии, когда вот-вот упадёт в обморок. Было больно, да, но уже не так сильно. Годжо молча ждал, уже завернувшись в одеяло, скрестив руки за головой и устремив взгляд в потолок. Как только Мегуми выключил свет и скользнул в постель, Сатору тут же повернулся и обнял его. Он ничего не сказал. Он просто обнимал его, прижимая к своему сильному и упругому телу, как будто только так он мог быть уверен, что Мегуми всё ещё будет рядом, когда он проснётся. И Мегуми не сопротивлялся. Он прильнул к Сатору, прижавшись к его груди, словно это было его естественное место в мире. Мегуми спал. Впервые за долгое время он спал крепко. Никаких кошмаров. Никаких мрачных мыслей. Он просто дышал в такт с Сатору, утопая в его тепле, чувствуя, как медленно поднимается и опускается его грудная клетка. Но, к сожалению, это продолжалось недолго. Мегуми не знал, сколько времени прошло, когда он вдруг почувствовал, как тело рядом с ним напряглось. Годжо скорчился на простыне, сжав кулаки и нахмурив брови, выражая неподдельный ужас. Его дыхание было прерывистым, как будто он бежал под водой, изредка выныривая на поверхность. — Сугуру... Нет... Этого не может быть... Мегуми тут же сел. — Сатору, — прошептал он, беря лицо Годжо в ладони. — Проснись, Сатору. Глаза Годжо распахнулись. Они были полны непролитых слёз. Секунду он смотрел на Фушигуро, сбитый с толку, пока его зрачки не сфокусировались на зелёных глазах, и всё его тело не содрогнулось. — Мегуми... — Я здесь. Это был сон. Годжо медленно сел. Он всё ещё тяжело дышал. И затем тихим, скрипучим голосом начал говорить. — Это была железнодорожная станция. Полная людей. Слишком много людей. И затем... всё превратилось в хаос. — его взгляд был устремлён в несуществующую точку. — Были крики, изуродованные тела... люди бежали, умирали... кровь... Я не понимал, что происходит. Я просто пытался защитить их. Они все одновременно нуждались во мне. Его голос сильно дрожал, как будто каждое слово стоило ему части души. — И вдруг... появился этот куб. На земле лежал странный предмет, он казался безобидным, но что-то внутри меня кричало, что это не так. Я хотел подойти поближе... посмотреть, что это было... Годжо сглотнул. — А потом он появился. Мегуми ничего не сказал. Он просто слушал, положив руку на колено Годжо, как безмолвный якорь. — Я увидел его вдалеке. Он шёл ко мне. Лицо Сугуру, но это был не он, — продолжил Годжо почти шёпотом. Между ними повисла напряжённая тишина. В голове Мегуми крутилось одно единственное слово. Сибуя. — Это было его тело. Волосы были такими же, но длиннее. Его одежда... странной. Выражение лица пустое. Этот взгляд... Такой скучающий и безжизненный. Он крепко зажмурился, и слёзы потекли по щекам, руки тряслись, казалось, вся его душа содрогалась с каждым произнесённым словом. — Он заговорил со мной. Он произнес моё имя так, словно это ничего не значило. Как будто... как будто мы встретились снова после долгой разлуки. Я знал, что это не он, я чувствовал. Мегуми взял его за руку и сжал, желая утешить. Грудь Годжо судорожно вздымалась и опускалась, всё ещё захваченная воспоминаниями. — Я стоял неподвижно, Мегуми. Я видел, я слышал, и…Я ничего не мог сделать. Я был в ловушке. Годжо слишком сильно прикусил губу. — Это существо использовало его голос, его лицо. А я позволил! Я оставил его там… Когда я был заключён в полную темноту, я видел, как он смеялся. — голос Сатору сорвался. Мегуми обнял его. — Это был всего лишь сон, — пробормотал он, в очередной раз солгав во благо. Годжо задрожал в его объятиях. — А что, если это был не сон? Мегуми не ответил. Он не мог. Потому что не знал, что ещё сказать. Потому что он боялся, что ничего не изменится. Годжо в изнеможении опустился обратно на матрас и, не отпуская Мегуми, снова крепко обнял его. Он прижался лбом к его ключице, прижался к нему, как потерпевший кораблекрушение прижимается к суше, которую так долго ждал. Мегуми не шевелился. Он ничего не говорил, только нежно гладил Сатору по волосам. Вскоре Годжо снова заснул. Но не Мегуми. Он лежал без сна, уставившись в потолок в темноте, чувствуя дыхание Сатору на своей шее и тяжесть всего, что ему было неподвластно. Что-то было не так. И он чувствовал, что это приближается.

*****

Первый луч солнца едва пробился сквозь штору, когда Мегуми открыл глаза. Он даже не помнил, как заснул, но был у себя в комнате, всё ещё согреваемый теплом Годжо. Рука Сатору обнимала Мегуми за талию, словно мягкая, оберегающая привязь. И всё же в то утро всё казалось неправильным, потому что события будущего, казалось, возвращались одно за другим, преследуя его, как будто они были неизбежны, крича ему, что они есть. И что бы он ни делал, они обязательно произойдут. Мегуми вздохнул, чувствуя, что у него начинает болеть голова. Ему потребовалось небольшое усилие, чтобы выскользнуть из постели, не разбудив Годжо. Когда он присел на край матраса, ткань его огромной футболки соскользнула с плеча, обнажив его. Он зевнул и лениво потянулся, чувствуя, как остатки усталости просачиваются сквозь мышцы, желая хоть немного снять напряжение. Годжо подвинулся к нему сзади, с тихим звуком потянулся и мгновение спустя тоже сел, его волосы были растрёпаны, а глаза всё ещё щурились ото сна. — Доброе утро, Гуми... — пробормотал он, легонько целуя Фушигуро в щёку. Сатору казался в хорошем настроении, даже будучи сонным, но затем его взгляд опустился... и остановился. На обнажённом плече. На отметине от зубов. Атмосфера мгновенно натянулась, как канат, готовый вот-вот порваться. В голубизне его глаз больше не было тепла. Мегуми почувствовал это, но он так устал от объяснений.