Вернись

— Что это? В голосе Годжо слышится явная тревога, эхом отскакивающая от стен. Мегуми зажмуривает глаза, инстинктивно отступая назад. Он быстро прикрывает плечо свободной тканью футболки, но уже слишком поздно. Голубые глаза впиваются в него, словно молния, пронзающая плоть до костей. — Если хочешь, чтобы я всё тебе рассказал, сначала успокойся. Хорошо? Воцаряется оглушающая тишина. Годжо не из тех, кто любит молчать, но сейчас он глубоко дышит и тихо повторяет цифры от одного до десяти. Мегуми удивлён, что он послушался, что не взорвался, что не стал оказывать давление новыми вопросами. Годжо садится на кровать, скрестив ноги и положив руки на колени. Скованная, неподвижная поза. Он, очевидно, пытается взять себя в руки. Мегуми некоторое время наблюдает за Сатору, чувствуя себя абсолютно опустошённым и разбитым. Потому что сон Годжо всё ещё тяготит его совесть. Потому что тело всё ещё болит. Потому что укус на плече пульсирует, как знак унижения, который он не может просто взять и забыть. Потому что время продолжает утекать сквозь пальцы, и, кажется, ничего – совершенно ничего – не может остановить то, что стремительно приближается. Как же Мегуми устал. Из-за дней, проходящих без ответов. Из-за тревоги в собственном взгляде, которую он не знает, как обуздать. Из-за бессонных ночей, когда его разум мечется между проработкой плана, воспоминаниями и страхом перед будущим. Из-за постоянного ощущения, что он на грани краха, как будто весь его мир – это здание с ветхим потрескавшимся фундаментом, которое может рухнуть от малейшего дуновения ветра. Возможно, именно поэтому у него нет сил спорить и что-то доказывать. — Наобито отправил меня на окраину Ямашины, и... Я поехал не один. Наоя поехал со мной. Он должен был разобраться со всеми бумагами. Проклятие оказалось сильнее, чем мы ожидали, и в конце концов, когда я ослаб, этот ублюдок воспользовался моим состоянием. Он сделал это назло тебе. Не доставляй ему удовольствия, реагируя. Но было уже слишком поздно. Как только Фушигуро заканчивает фразу, Годжо взрывается. Комната словно сжимается. Мегуми делает шаг вперёд, но Сатору уже уходит, с пульсирующей под кожей яростью. — Сатору, подожди! — Мегуми удаётся дотянуться до него и схватить за руку, дрожащими пальцами, в которых больше мольбы, чем силы. — Я уничтожу его, — цедит Годжо сквозь стиснутые зубы. — Не делай глупостей, Сатору. Наоя хотел этого. Из-за тебя у нас обоих будут неприятности! — Я должен был пойти с тобой! В следующий раз я не стану никого слушать. — Ты ведёшь себя по-детски. — Из-за того, что беспокоюсь о тебе? — Из-за того, что так разозлился из-за чего-то незначительного. Эта фраза заставляет Сатору остановиться. Годжо поворачивается к Мегуми так, словно в него плюнули. В его глазах светится эмоция, которой слишком сложно найти название: печаль, гнев, боль. — Неужели моё беспокойство для тебя ерунда? — Нет, — Мегуми опускает взгляд, его пальцы всё ещё сжимают ткань на руке Годжо. — Но... Я не могу сейчас... У меня нет на это времени, Сатору. Только ничего не предпринимай, ладно? Ты сделаешь только хуже. И вот он, перелом. Это не разбитое сердце. Это изнеможение. Молчаливая капитуляция, порождённая не безразличием, а изнурением. Мегуми так измучен. Внутренне он подавлен необходимостью исправлять судьбу каждого, в то время как его собственное тело разваливается на части. Дни тянутся, а Фушигуро никак не может понять, как остановить смерти, которые ждут его по ту сторону календаря. Это всё равно что пытаться остановить море руками. И он знает, что прямо сейчас ранит Годжо своей холодностью. Но в текущий момент Мегуми больше не может всего этого выносить – он на пределе. Вот почему он не выражает никакого сопротивления, когда Годжо отводит обиженный взгляд, отражая на своём лице очевидную тень. Мегуми хочет что-то сказать, что угодно, но его прерывает слабый скрип открывающейся двери. — Хм, ваша первая ссора как пары? Из коридора доносится резкий голос Сугуру Гето, в котором слышится ленивая ирония, вступающая в противоречие с густой тишиной, только что повисшей в комнате. Мегуми мгновенно напрягается. Его взгляд перемещается на Сугуру почти автоматически, будто его тело улавливает присутствие Гето гораздо раньше, чем разум. Эмоции на лице меняются, но не от раздражения или дискомфорта... они меняются от острой настороженности. Потому что, когда он видит его там, прислонившегося к дверному косяку, с распущенными волосами, падающими волнами на плечи, его вялую позу, тёмные круги под глазами, припухшими, как будто он слишком мало спит или страдает бессонницей, у Фушигуро внутри всё сжимается. Его одолевает новый приступ тревоги. Ведь Мегуми слишком хорошо знает, что время сделает с этим человеком. И вот теперь Сугуру стоит перед ним, усталый и безразличный, покрытый тонким слоем сарказма, который не в состоянии скрыть сумрак в его взгляде. Мегуми никак не может игнорировать увиденное. Это начало конца? Или так было всегда, и только сейчас он смог заметить? — Возвращайся в свою пещеру, Сугуру. Никто тебя не вызывал, — огрызается Годжо из коридора, не пытаясь скрыть раздражения. Нервозность в его движениях продолжает бить, как в военный барабан. Гето приподнимает бровь, всё ещё стоя в дверях. — Очарователен, как и всегда, — отвечает он, и его улыбка превращается в безупречную маску. Мегуми слишком хорошо изучил этот нюанс. Улыбка человека, который сдаётся и не хочет, чтобы кто-то заметил. Мегуми приоткрывает рот, возможно, чтобы что-то сказать, возможно, чтобы вмешаться. Но у него не получается, потому что телефон Сатору громко вибрирует, разрезая текущую обстановку, как нож. Маг смотрит на экран, нахмурив брови, и тихо чертыхается. — Я должен ответить. Мегуми, поговорим позже, — произносит он. Его голос уже не тот. Он резкий, как без конца кровоточащая рана. И, глядя, как Сатору уходит, выпрямив спину от сдерживаемого гнева, Мегуми чувствует разрушение внутри себя. Но этого недостаточно, чтобы он решил остановиться. Молчание повисает между оставшимися стоять Фушигуро и Гето, как ненавязчивый бриз, от которого всё замирает. Рядом с Мегуми появляется тёплое и размеренное дыхание. — Вы... спали вместе? Голос Гето спокоен, он звучит почти шёпотом. В нём нет никакого осуждения, это простой вопрос, который задан из любопытства, не стремящийся причинить боль. Когда Мегуми слегка поворачивает голову, он видит, что Сугуру стоит рядом. Не так близко, чтобы перекрыть доступ к кислороду, но достаточно, чтобы прозвучать без слов: «я здесь, ты можешь на меня положиться». Мегуми сглатывает. Он напряжён. Слова застревают у него в горле, как шипы. — Ничего не было... это совсем не то, что ты подумал… — наконец может оправдаться он. Его голос тише, чем обычно, и кажется, будто каждый слог несёт груз, от которого Фушигуро не может избавиться. — И что же я подумал? — спрашивает Гето, выгибая бровь. Его глаза всё ещё тускло блестят, как у неоднократно невыспавшегося человека, но тон остаётся мягким. Почти добрым. Кончики ушей Мегуми краснеют. — Это ужасно неловко... — бормочет он, не осмеливаясь взглянуть на Сугуру. Гето не смеётся. И не издевается. Он просто наблюдает, а когда снова заговаривает, его голос становится спокойнее, как будто он готов терпеть дискомфорт, в надежде, что станет легче. — Всё в порядке. Сатору очень сильно в тебя влюблён. — короткая пауза. — А ты его любишь? Мегуми моргает, в груди разливается тёплая волна. — Я... — Мегуми напряжённо думает, будто ему только что задали самый трудный вопрос в мире, но усталость побеждает. Он уже смирился, больше нет смысла отрицать. — Да, — признаётся он, больше не испытывая смущения. Наступает пауза молчания. Гето делает глубокий вдох, тоже обдумывая что-то большее, чем текущий разговор. — У вас были такие отношения? В будущем. Мегуми смотрит на него. И в этом взгляде он распознаёт необъяснимую решимость. Может быть, это просто любопытство? А может быть, потребность понять. Он внимательно следит за ним, и он больше не в состоянии различить те яркие фиолетовые крапинки посреди тёмного озера, которое всегда было пристальным взглядом Сугуру, яркий цвет, который Мегуми однажды увидел холодной ночью на крыше своего дома. Теперь вокруг только темнота. Фальшивое спокойствие, за которым скрывается гораздо более глубокое чувство. — Нет. В будущем у нас совсем не такие отношения, — отвечает он на вопрос. Не с грустью, но с осязаемым сожалением. Гето кивает, его губы слегка изгибаются. Жест настолько незначительный, что кажется выдохом. — Какое облегчение, — говорит он, и в его голосе звучит мягкая ирония. — В любом случае, я бы этого не допустил. Сатору был бы слишком стар для тебя. Мегуми улыбается. — Да, так и есть. Они оба молчат, и в наступившей тишине нет неловкости. Молчание наполнено тем, что остаётся невысказанным, потому что в этом нет необходимости. Гето, всё ещё глядя на Фушигуро, прислоняется к стене и скрещивает руки на груди. Он кажется расслабленным. Но Мегуми знает, что это не так. — Он тебя не обижал? — спрашивает Сугуру, нарушая тишину. Его тон становится более серьёзным, почти пытливым. — Не грубил? Или что-то в таком роде. Мегуми тут же отрицает всё, слегка покачав головой. — Нет, нет. Он всегда очень... уважителен. В своей манере. Гето удовлетворён ответом. Он коротко кивает. — Мне очень интересно... — добавляет он через мгновение. — Как ты думаешь, то, что происходит между вами сейчас, будет иметь последствия в будущем? Мегуми опускает взгляд. Этот вопрос мучает его, потому что он уже знает ответ. Он думал об этом много раз. И ещё много раз предпочитал не обращать на эти мысли внимания. Конечно, это будет иметь последствия. Всё, что он делает сейчас, меняет картину будущего, которую он помнит. Но какой смысл думать об этом сейчас? Разве не в этом его цель? Изменить обстоятельства. Спасти всех. Даже если это означает что-то потерять в попытках. Мегуми пока не добился никакого прогресса. Ему нужно собраться. — Кое-что изменится, это факт... — произносит Мегуми, и его голос звучит более неуверенно, чем он хотел бы признать. — Но это не сильно повлияет на ситуацию. Я надеюсь. Гето долго смотрит на него. Затем слегка наклоняет голову, словно изучая его в новом свете. — Он тебе нравился, не так ли? — спокойно говорит он. — Тебе изначально нравился Годжо-сенсей. — Сугуру делает паузу, но не дожидается ответа. — И, видя, как сильно Сатору влюблён в тебя сейчас, я думаю, что в будущем у вас будет всё то же самое. Мегуми молчит. Он не знает, что сказать. Потому что, возможно, это та правда, с которой он никогда не осмеливался полностью встретиться лицом к лицу. Может быть, так оно и было. Может быть, Годжо-сенсей тоже любил его, по-своему. А нынешний Годжо просто не боится показывать свои чувства. Любил ли он его? Смотрел ли Годжо-сенсей на Мегуми так же, как сам Мегуми смотрел на него?

*****

Мегуми сидел за своим столом, выпрямив спину, несмотря на очевидную усталость в плечах. Он вертел в пальцах ручку – привычка, помогающая ему оставаться сосредоточенным. Глаза медленно пробегали по строчкам книги, лежащей перед ним, но текст всё никак не хотел укладываться в голове. Экран телефона, лежащий рядом, загорался каждые несколько секунд. Мерцающее свечение раздражало, оно было настойчивым. Мегуми не нужно было видеть имя собеседника; он почти слышал звучание его голоса. Итадори: 20:18 «Фушигуро, ты готовился к экзамену?» 20:18 «Я не помню название книги, которую мы должны прочитать» 20:18 «Кугисаки тоже не помнит» 20:19 «Ты спишь?» 20:19 «Фушигуро» 20:19 «Фушигуро!» 20:19 «Давай позанимаемся вместе» 20:19 «Ну пожалуйста >_< » 20:20 «Я приду к тебе в комнату» Мегуми покорно вздохнул и напечатал краткий ответ.

20:21 «Я не дома»

Он выключил телефон, резким нажатием заблокировал экран и встал, чтобы запереть дверь своей спальни, чувствуя, что Итадори всё равно придёт. Он медленно вернулся к своему креслу, сел и попытался сфокусировать взгляд на книге. По крайней мере, он попытался. Потому что, прежде чем Фушигуро успел прочитать следующую строчку, дверь сильно хлопнула, сотрясаясь от собственного грохота, который заставил его сильно сжать ручку. — Сколько раз я должен повторять тебе, что надо стучать, перед тем как входить, Итадори? Тишина. — Ты оглох? Пара шагов, и он почувствовал знакомую тяжесть присутствия. — Мегуми-тян, скучал по мне? Голос, который обычно звучал игриво, теперь звучал устало. Мегуми резко повернул голову, в шее болезненно хрустнуло. Годжо стоял рядом, склонившись, его лицо было на одном уровне с лицом Фушигуро, так близко, что Мегуми ощущал его дыхание на своей коже. Сатору был без повязки на глазах. Мегуми внимательно посмотрел на него. И он понял. Он сразу понял. Голубые глаза, которые обычно светились высокомерием или насмешкой, сейчас были тусклыми. Как будто энергия, которую Годжо всегда излучал, полностью исчезла. — Годжо-сенсей... Первым побуждением Мегуми было отодвинуться. Но что-то во взгляде напротив остановило его. Годжо проявлял такую версию себя только тогда, когда чувствовал, что мир слишком тяжёл для него. И Мегуми был единственным человеком, с которым он позволял себе быть таким. — Учишься? — спросил Годжо с отрепетированной улыбкой. — Ты такой прилежный студент, Мегуми. — Что ты хочешь? Годжо, не отвечая, выпрямился, медленно подошёл к его кровати и сел, скрестив ноги, похлопывая по пустому месту рядом с собой, словно подзывая кошку. — Подойди. Мегуми закатил глаза, но встал. Он не мог сказать «нет», когда сенсей выглядел таким хрупким. Он сел рядом, чувствуя невидимый груз молчания. — И? — спросил он, понизив голос. — Ты скажешь мне, почему ты здесь? Годжо ответил не сразу. Он спокойно посмотрел на него. Он смотрел так, как будто Фушигуро был единственным важным человеком в переполненном зале. Сатору медленно поднял руку и погладил одну из непослушных прядей волос Мегуми, ту, которая никогда не оставалась на месте. Прядь снова приподнялась, и Годжо улыбнулся, слегка, почти растроганно. Затем он опустил пальцы к его щеке, медленно проводя по ней большим пальцем. Мегуми не отодвинулся. Он понимал этот язык. — Годжо-сан, что случилось? — Я только что сбежал со скучной встречи с кланом Годжо. — Снова? — На этот раз всё было ещё хуже, — сухо рассмеялся Годжо. — Они хотят, чтобы я женился. Они всё ещё одержимы идеей «сохранить родословную». Мегуми нахмурился. — Ничего нового. — Сегодня они предложили кое-что другое. Они сказали, что могут перестать настаивать на браке, если я соглашусь сделать им ребенка. Они сами выберут женщину. Мне не придётся заботиться об этом. Или даже встречаться с ней. Лицо Мегуми не дрогнуло, но взгляд стал жёстче. — Ты отказался? — Я отказался. Но они не отставали от меня, пока я не пообещал, что подумаю. Вот почему я здесь. Мне нужно посоветоваться с тобой. Мегуми не потребовалось и секунды, чтобы ответить. — Тогда возвращайся и скажи им, чтобы они отвалили. У тебя не будет ребёнка, в жизни которого ты не будешь принимать участия. Ты не такой человек. Годжо посмотрел на него со смесью удивления, нежности и уязвимости. Как будто эти несколько слов вернули равновесие в его мире. — Мегуми... И без предупреждения Сатору обнял его. Он уложил юношу рядом с собой, обхватил руками и прижал к себе с отчаянной потребностью. — Я знал, что ты это скажешь. Тишина. А потом, будто слова вырвались у него, будто он больше не мог сдерживаться: — Я люблю тебя. Воздух был густым. Дыхание прерывистым. Мегуми не ответил. Не потому, что не хотел. А потому, что ещё не знал, как это сделать. Но что-то глубоко внутри него вздрогнуло при этих словах. А потом он улыбнулся. Почти незаметно. И в тот момент этого было достаточно.

*****

Образ рассеивается, как туман, когда Мегуми приходит в себя. Воспоминание цепляется за каждую клеточку его тела, слабо вибрируя в каком-то уголке памяти, как застарелая рана, всё ещё причиняющая боль при прикосновении. Напротив него, прислонившись к стене, стоит Гето, скрестив руки на груди и устремив куда-то далеко отсутствующий взгляд – он тоже витал в мыслях. Мегуми делает глубокий вдох. Его голос звучит тихо, как у человека, который не отдыхал годами. — До этого момента я никогда по-настоящему не осознавал своих чувств. Признание оставляет горький привкус на языке, как будто он, наконец, признаётся в том, чего слишком долго избегал. Гето не двигается. Он не поворачивает головы. Он даже не моргает. Но его голос меняется. Теперь он более сдержанный. — Я понимаю. Наступает короткая пауза. Полная подтекста. И затем Гето, наконец, отводит взгляд, уставившись в невидимую точку на стене, подальше от Мегуми, подальше от всего. — Сатору всегда был везучим парнем. Мегуми внимательно смотрит на Сугуру, но Гето не утруждает себя объяснениями. В этом нет необходимости. — Что ты имеешь в виду? Пауза. Длинная. Почти неловкая. — Я ясно выразился, — произносит Гето, не меняя тона и не глядя на Мегуми. — Сатору снова повезло. Фраза падает, как камень в воду. Никакой ряби. Только тяжесть чего-то, что все предпочитают не замечать.

*****

Мегуми ничего не слышал о Годжо до следующего дня. Он не получал никаких сообщений. Ни единого звонка. Даже саркастической жалобы на то, что не выходил на связь весь день. И хотя одна часть Мегуми была благодарна за это – потому что ему нужно было время подумать, переварить всё, что произошло за последние несколько часов, – другая часть не давала ему уснуть, заставляя тупо смотреть в потолок. Он лежал и чувствовал, как желудок скручивается, а в груди ноет тревога. Именно Цумики дала ему немного покоя. По своему обыкновению, он позвонил ей ещё до захода солнца. Весёлый голос сестры был подобен тёплому бальзаму. Слушая, как она смеётся, говорит о пустяках или жалуется на вкус чая, который пытался приготовить маленький Мегуми, он снова почувствовал, что в мире всё ещё есть что-то хорошее, что стоит беречь. Повесив трубку, он обнаруживает, что бредёт в столовую, ориентируясь на доносящийся запах готовящейся еды. Сёко и Гето уже там. Простая сцена: Сёко сидит с чашкой чая в руках, её короткие волосы собраны сзади в хвост; Гето помешивает что-то в кастрюле на плите, босой, с закатанными рукавами рубашки и рассеянным выражением лица. — Зенин, — говорит Сёко, даже не оборачиваясь, как будто почувствовала его ещё до того, как он вошёл. — Как раз вовремя. Сугуру приготовил карри. — Карри? — Мегуми приподнимает бровь. — Это единственный рецепт, который он не испортил, — отвечает Сёко с насмешливой улыбкой. — Чушь собачья, — протестует Гето из кухни. — Я ещё могу приготовить рис. Мегуми садится с почти ритуальной медлительностью. И впервые за много дней его тело немного расслабляется, будто этого маленького уголка нормальной жизни достаточно, чтобы напомнить ему, что не всё так уж и беспорядочно. Они ужинают вместе. Они говорят о простых, не относящихся к делу вещах. Сёко жаловалась на систему оценивания колледжа, Гето рассказывал абсурдные истории о прошлых миссиях. Мегуми говорил мало, но много слушал. И время от времени позволял себе улыбнуться. Но между словами, между паузами он кое-что заметил. То, как Гето смотрел на него. Не настойчиво, не постоянно. Просто... мимолетно. Как будто Сугуру внезапно потерялся в чём-то, что рассмотрел в нём. Как будто у него были мысли, которые он не осмеливался высказать вслух. И Мегуми также заметил Сёко, которая, казалось, наблюдала за ними с таким же вниманием, с каким наблюдают за экспериментом, который вот-вот выйдет из-под контроля. Не вмешиваясь. Просто что-то фиксируя. Фушигуро притворился, что ничего не происходит. Но продолжал следить. — Итак... Сатору до сих пор не объявился. Не волнуйся сильно, он всегда закатывает истерики, он справится с этим, — комментирует Сёко, не глядя на него прямо, но точно таким тоном, каким она говорит, когда её что-то терзает. — Я не волнуюсь. — Когда ты переживаешь, ты хмуришься и поджимаешь губы, — добавляет Гето, указывая на Мегуми своими палочками для еды. — Ты делаешь это каждый раз, когда Сатору действует тебе на нервы. Или каждый раз, когда ты беспокоишься. Мегуми вздыхает, ещё глубже вжимаясь в спинку стула. — Я не понимаю, как мне вести себя с ним, — наконец признаётся он, почти шёпотом. Сёко мило улыбается. — Этого никто не знает. Даже он сам. — Но его легко полюбить, — добавляет Гето, выдерживая паузу. — Это-то и опасно. Мегуми смотрит на него, и на секунду что-то во взгляде напротив становится жёстким. — Я не думаю, что это плохо, — говорит он твёрдым, но тихим голосом. — Не плохо, — соглашается Гето, глядя в свою тарелку. — Я просто говорю, что тебе следует быть осторожным. Иногда любить Сатору – всё равно что любить солнце. Он сияет слишком ярко, и сам того не осознавая, может сильно обжечь. Сёко приподнимает бровь. — А ты у нас, значит, больше похож на луну? — насмешливо интересуется она. — На луну? Нет, нет... — Гето улыбается, поворачивая лицо к Фушигуро. — Я был бы намного добрее. Я бы не стал ослеплять тебя, Мегуми. Я бы просто дал тебе достаточно тепла, чтобы ты мог спать спокойно. Повисает неловкая тишина. Мегуми ошарашенно смотрит на него, его палочки для еды замерли в воздухе. Сёко делает вид, что не расслышала, но то, как она опускает глаза и вертит в руках чашку, говорит о том, что она всё поняла. Гето больше ничего не произносит. И Мегуми больше ничего не хочет спрашивать. Остаток ужина проходит в привычном молчании. Такое затишье может быть достигнуто только между людьми, которые знают друг друга достаточно хорошо, чтобы не нуждаться в словах, но также и с теми, кто умеет хранить молчание перед тем, как произойдёт что-то важное. После этого Мегуми возвращается в свою комнату. Он подзывает своих шикигами к постели; Куро и Широ машут хвостами, когда он медленно поглаживает их по спинам, одного за другим, словно это действие погружает его в нечто более глубокое, чем время и пространство. Он ложится между ними, зарываясь лицом в их тёплую шерсть. И вот, на пару часов, Мегуми позволяет себе отдохнуть.

*****

Мегуми просыпается от тёплого, мягкого прикосновения к своей груди. Ему требуется пара секунд, чтобы полностью прийти в себя, и когда он разлепляет веки, то видит, что пара голубых глаз пристально наблюдает за ним – слишком пристально. — Доброе утро, Мегуми. — говорит Годжо с лучезарной улыбкой. — Я принёс завтрак. В руке у него болтался бумажный пакет, а волосы были взъерошены, как будто он мчался через весь город, чтобы успеть до того, как Мегуми проснётся. Фушигуро моргает, всё ещё сонный, сердце бешено колотится при виде этого зрелища. Его голос превращается в хриплый шёпот. — Сатору... Ты не злишься? Годжо устраивается рядом, беззаботно подперев лицо ладонью. — Я злился. Потом, в одиночестве, я задумался и понял, что всё это бессмысленно. Почему я должен тратить своё время на то, чтобы злиться на человека, которого люблю больше всего на свете? — он кладёт руку на матрас рядом с лицом Мегуми. — Ты здесь. С тобой всё в порядке. И это всё, что имеет значение. Сердце Мегуми делает кувырок. — Я знаю, вчера я был немного импульсивен и, возможно, плохо соображал, но ты действительно был груб со мной. Так что я слушаю, — добавляет Сатору тише, едва заметно надув губы. — Я про твои извинения. — Что? — Я не хочу, чтобы мы продолжали ссориться, — повторяет Годжо. — Вот почему я пришёл. Я выслушаю твоё раскаяние. Мегуми слегка хмурится. — Мне жаль. — Я заслужил это, Мегуми. Ты был несправедлив ко мне вчера. Я не возвращался весь вечер, а ты даже не написал мне. Разве ты не... — он замолкает, недоверчиво переводя взгляд на юношу. — Что ты сказал? — Прости, Сатору. Ты прав. Я виноват перед тобой. Годжо моргает. Раз, другой. Он по-настоящему удивлён. — О... Вау... Это было неожиданно. Мегуми садится в постели и, не сводя глаз с Сатору, наклоняется чуть ближе. Его голос смягчается, и впервые за несколько дней он чувствует умиротворение. — Давай позавтракаем вместе, — тихо предлагает он. — Да, конечно. — Годжо быстро успокаивается, неуклюже вытаскивая контейнеры, всё ещё обезоруженный искренностью Мегуми. — Ты в порядке? Мегуми медленно кивает. — Теперь да. Вчера я сильно переживал. Я не писал и не звонил, потому что думал, что ты всё ещё злишься. И я решил, что лучше дать тебе время и пространство. Годжо откладывает пакет в сторону, достаточно близко, чтобы коснуться руки Мегуми своей. — Мне не нужно пространство, когда дело касается тебя, Мегуми. Их пальцы соприкасаются. Это короткое прикосновение, но оно наполнено такой нежностью, что переполняет всё вокруг. Несколько минут спустя они сидят за маленьким столиком в комнате и едят онигири и тамагояки, купленные Годжо в ближайшем магазине. Они завтракают почти без слов, время от времени обмениваясь долгими взглядами, лёгкими улыбками и случайными фразами «хочешь моё?». Это было так просто. Это было так по-домашнему. Так естественно. Годжо пьёт сок с преувеличенным усердием, словно ребёнок, добравшийся до своего любимого лакомства, но при этом нахально поглядывает на Мегуми поверх стакана. — Знаешь, — внезапно произносит он с ноткой драматизма. — После всего этого, я думаю, что заслуживаю награды. Мегуми подозрительно смотрит на Сатору. — Какую ещё награду? — Ту, в которой Мегуми красноречиво говорит, что я лучший парень в мире. Мегуми закатывает глаза, хотя уголки его губ подрагивают, выдавая улыбку, которую он с трудом пытался спрятать. — Мы не встречаемся. — Что значит «не встречаемся»? Мы спим в обнимку, завтракаем вместе, ссоримся как супружеская пара, прожившая в браке тридцать лет... — Годжо корчит рожу. — А ещё ты сказал, что любишь меня! — Я сказал, что сожалею, а не то, что люблю тебя. — Лжец! Раньше ты говорил, что любишь меня. Или это был сон? Подожди... Я сплю? — Может, мне ударить тебя, чтобы ты проснулся? — Это зависит от того, куда конкретно ты меня ударишь. — Годжо похабно подмигивает. Мегуми бросает салфетку Сатору в лицо, но он уже смеётся. — Ты невыносимый. — Но милый. И прежде, чем Мегуми успевает возразить, Годжо перегибается через стол, преодолевая расстояние между ними, и целует его в губы. Фушигуро на секунду замирает, его глаза широко раскрываются, дыхание перехватывает. — Сатору... — Ещё раз доброе утро. — Годжо улыбается, как будто не сделал ничего необычного. — Мне нравится начинать день с твоего вкуса. Мегуми закрывает лицо рукой. — Замолчи. — Слишком поздно. Я сказал то, что сказал. Но Мегуми не отстраняется. И когда Годжо снова наклоняется, чтобы украсть ещё один поцелуй, на этот раз он его не останавливает.

*****

Поместье Годжо кажется чем-то из древней сказки. Оно расположено на окраине Хиды, в префектуре Гифу, среди холмов, поросших кедрами и клёнами, воздух здесь чистый и влажный, а утренний туман мягко ложится на мощёные дорожки. Территория раскинута вдоль берега безмятежного озера, вода в котором настолько прозрачна, что в ней, как в зеркале, отражается небо. В центре владений со спокойной изысканностью возвышается традиционное здание из светлого дерева с изогнутыми крышами и каменными садами. Несмотря на древнюю архитектуру, интерьер сиял утончённой роскошью, тщательно продуманной до мелочей. Маленькие Мегуми и Цумики смотрели по сторонам широко раскрытыми глазами, поражённые размерами всего вокруг и тем, что каждый уголок казался сошедшим с почтовой открытки. Старший Мегуми шёл чуть более сдержанно, но всё равно не мог оторвать глаз от стаи птиц, пересекавших озеро. Годжо, конечно, был в восторге от их реакции. — Давай, Мегуми, иди отдохни немного, а я прогуляюсь с детьми по территории, — говорит Сатору, легонько похлопывая его по спине. Мегуми с улыбкой кивает, принимая его предложение. Он устраивается в комнате, которую Годжо выделил для него. Раздвижные двери из рисовой бумаги пропускают золотистый свет, и слышен тихий плеск озёрной воды о камни. Матрас широкий и удобный, покрыт мягкими льняными одеялами. Юноша сидит некоторое время, просто глубоко дыша. Несмотря на накопившуюся усталость и тревогу, которая не до конца покинула его, Мегуми чувствует себя спокойным. Даже довольным. Возможно, впервые за несколько недель он может позволить своему разуму насладиться моментом тишины. Он не жалеет, что согласился на это небольшое путешествие. И всё это началось накануне днём...

*****

Солнце медленно пряталось за стенами колледжа, окрашивая потаённые уголки заднего двора в янтарный цвет. Тень от высокого дерева с густой листвой танцевала на траве, накрывая Сатору и Мегуми тёплой вуалью приватности. Они лежали рядом, плечом к плечу, их тела были расслаблены, как будто мир наконец-то позволил им вздохнуть свободно. Мегуми вернулся с миссии вместе с Нанами несколько часов назад, но Годжо отказался отпускать его. Точно не сегодня. — Эй, Гуми... Пойдём прогуляемся, — сказал Годжо с той лёгкостью, на которую был способен только он один, словно мир был листом бумаги, который Сатору мог согнуть пальцами. — Сейчас? — Я хочу, чтобы вы с детьми поехали со мной в моё поместье. Им там понравится. Думаю, я заеду за вами завтра пораньше, а сегодня вечером помогу всё подготовить. — Почему вдруг так внезапно? — поинтересовался Мегуми, наклонив голову. Он слишком устал, но с Годжо... всё было по-другому. — Потому что... просто потому, — ответил Сатору с улыбкой, в которой отразились лучи заходящего солнца. Мегуми тихо фыркнул, непроизвольно улыбнувшись в ответ. — Если ты собираешься оплатить счёт, то я согласен. Годжо так драматично надулся, что Мегуми не смог не засмеяться. — Мегуми, я начинаю думать, что ты со мной только из-за денег. — Ты только сейчас заметил? Годжо артистично ахнул, будто кто-то только что ударил его ножом в грудь. — Ты лжёшь! — запротестовал он. И на этот раз Мегуми рассмеялся по-настоящему. Открыто. Звук, мягкий и чистый, как мелодия, разнёсся по саду. Годжо замер на месте. В его лице отразилось умиротворение. Смех Мегуми. Ему он очень нравился. Он был редкостью, как драгоценный камень, который мог найти только Сатору. И Годжо, не говоря ни слова, придвинулся чуть ближе, шаркая с неуклюжестью человека, который не хотел разрушать чары. — Больше так не шути, — пробормотал он, положив голову на колени Мегуми. — Ты первый это начал, — ответил Мегуми, всё ещё улыбаясь, но уже более сдержанно. И так же естественно, как дыхание, его пальцы запутывались в белых волосах Годжо. Они были такими мягкими, такими лёгкими, такими не принадлежащими этому миру. Мегуми погрузил пальцы чуть глубже, медленно поглаживая, будто текстура волос была единственным, что могло приковать его к земле. Фушигуро чувствовал острую, почти отчаянную потребность запомнить каждую деталь: как прядки падали на лоб Сатору, как слегка опускались его веки, когда Мегуми вот так прикасался к нему, как слегка изгибались его губы, словно сквозь них улыбалась вся его душа. Годжо слегка повернул голову, его глаза, голубые, как небо после грозы, искали его снизу вверх. — Мегуми... — сказал он, и его голос не был шёпотом. Он был паузой во времени. — Я люблю тебя. Мегуми замер. В саду, казалось, стало тише. Не было ни ветерка. Ни пения птиц. Только тепло Годжо под ним. Учащённое сердцебиение отдавалось где-то в области горла. Его пальцы всё ещё были запутаны в волосах. Мегуми ничего не ответил. В текущем моменте слова были неуместны. Он просто улыбнулся. И продолжил гладить Сатору. Мягче. Медленнее. Более осознанно. И для Годжо этого было достаточно.

*****

Мегуми лежит лицом вверх на матрасе, всё ещё полностью одетый, накрытый одним из мягких одеял, которые он нашёл в изножье кровати. В комнате тепло и тихо, слегка пахнет новым деревом и свежими цветами, как и везде в этом доме. Его пальцы расслабленно покоятся на животе. Веки медленно закрываются, когда его разум цепляется за то воспоминание, которое только что всплыло в голове – Годжо, лежащий у него на коленях, закат в саду, признание, которое остановило всё. Жар поднимается в грудной клетке медленной волной. Мегуми улыбается, сам того не осознавая. И всё с той же улыбкой на губах, он засыпает. Фушигуро не знает, сколько прошло времени. Но когда он снова открывает глаза, комната залита светом. Солнце стоит в зените, проникая в окно мягким, ненавязчивым теплом. А рядом с ним, на краю кровати, сидит Годжо. — Вставай, соня, — говорит он ясным, ласковым голосом. — Обед готов. Мы будем ждать тебя внизу. Мегуми сонно моргает. Он чувствует это: тот же покой, что и раньше, нетронутый. Когда он спускается на задний двор, до него сначала доносится аромат еды, а затем его взгляд натыкается на сцену: под белым тентом, изящно поднятым на четырёх деревянных столбах, накрыт большой стол. По бокам свисают тонкие ткани, которые едва колышутся на ветру. На столе тарелки с дымящимися блюдами, свежими фруктами, разноцветными соками и идеально подобранными десертами. Всё это выглядит как что-то из летнего каталога. И в центре всего этого – дети. Цумики машет ему, как только видит, а маленький Мегуми – его собственное отражение, такой хмурый и невинный – бросает на него долгий пристальный взгляд. — Братик! — зовёт Цумики. Мегуми медленно приближается, едва касаясь ногами мягкой травы. Он чувствует, как чистый воздух наполняет его лёгкие, тепло солнца согревает шею, а сердце колотится так, словно он смотрит на что-то священное. Как будто он погружается в сон, от которого не хочет просыпаться. Годжо ждёт его на другом конце стола, уже усевшись, в тёмных очках и нелепой шляпе, которая не в состоянии подчеркнуть его достоинства. Тем не менее, Сатору выглядит счастливым. Расслабленный, словно в этом уголке мира не существовало ничего, кроме них. — Это ты всё организовал?.. — спрашивает Мегуми, садясь рядом с ним. — Я? Нет, это были лесные феи, — говорит Годжо, подмигивая ему. — Хотя именно я им и заплатил. Тебе нравится? Мегуми кивает, с трудом сдерживая улыбку. Пока они едят, Годжо рассказывает детям безумные истории о предполагаемом проклятии, которое активируется, только если вы оставите еду недоеденной, или о гигантской жабе, которая появляется, если при приёме пищи вы солгали три раза. Цумики очарованно смеётся. Маленький Мегуми смотрит на него, его глаза сияют. И Мегуми... Мегуми не может оторвать взгляда от них троих. Он чувствует, как внутренний сгусток напряжения вдруг расслабляется. Он тронут простотой момента, мягким полуденным светом, детским смехом, шумом ветра в кронах деревьев, лицом Годжо, обращённым к детям с бесконечной нежностью. «Я хочу, чтобы этот момент длился вечно», — думает он. — «Я хочу остаться здесь. За этим столом. С ними. С ним.» Но в жизни не всё как в сказке. Через пару часов проклятая энергия мальчика начинает накапливаться. Сначала она едва уловима, как невнятное бормотание, но этого достаточно, чтобы она начала оседать в теле Фушигуро тяжестью, которую чувствует только он один. У него слегка болит голова, а в животе без всякой видимой причины возникает тошнота. Годжо сразу же замечает это. — Гуми? — шепчет он, придвигаясь ближе. — Ты в порядке? Мегуми пытается скрыть плохое самочувствие, но выражение его лица меняется, как только он кивает. Годжо одаривает его широкой улыбкой, одной из тех, что он использует, когда хочет кого-то отвлечь. — Дети, как насчёт того, чтобы порыбачить на озере? Я научу вас древним секретам Годжо, как ловить рыбу с завязанными глазами. — Ты и правда так умеешь?! — взволнованно спрашивает маленький Мегуми. — Конечно. Но сначала я хочу, чтобы вы пообещали не смеяться надо мной, если я упаду в воду. Договорились? Цумики и мальчик энергично кивают. Годжо встаёт и, прежде чем Мегуми успевает возразить, уже берёт обоих детей за руки. — Мегуми, — тихо произносит он, наклоняясь к его уху, когда проходит мимо. — Отдохни немного, ладно? Я позабочусь обо всём. Мегуми смотрит на Сатору, не в силах произнести ничего, кроме «спасибо», одними лишь глазами. И когда он наблюдает, как они уходят сквозь деревья, слыша детский смех и видя Годжо, жонглирующего ведёрком с наживкой, он думает, что, может быть, только может быть, у него ещё осталась маленькая надежда.

*****

Солнце уже начало садиться за линию деревьев, когда Мегуми снова услышал смех, доносящийся с выложенной камнем дорожки, ведущей к озеру. Он выглянул с террасы, и первое, что увидел, – это покачивающееся ведёрко, которое держала маленькая рука. Малыш Мегуми идёт за Годжо, шлёпая мокрыми ботинками, с растрёпанными волосами, и громко хохочет, в то время как Цумики пытается догнать их обоих быстрыми шагами с неподдельным весельем. — Годжо-сан упал в воду! — задорно кричит Цумики. — Это была стратегия! Я хотел отпугнуть рыбу от вас! — Годжо, промокший до пояса, защищается с такой широкой улыбкой, что кажется, будто он соткан из солнечного света. Мегуми спускается по деревянным ступеням, не в силах подавить ответный смех. Контраст между весёлым Сатору, играющим с детьми, и тем, каким он проснулся несколькими днями раньше от ночного кошмара, был настолько впечатляющим, что на душе появилось скребущее ощущение. — Вам повезло? — спрашивает Фушигуро, когда все они встречаются в саду. — Я поймал рыбу крупнее, чем Годжо-сан! — говорит маленький Мегуми, с трудом поднимая ведро. — Враньё, — Годжо наклоняется, чтобы взглянуть на улов, и тихонько приговаривает, будто делится секретом: — Цумики поймала самую крупную рыбу. Но только не говори ей, я просто хотел похвастаться. Мегуми тихо смеётся. — А ты упал или прыгнул в воду по собственной воле? Годжо пожимает плечами, его мокрые волосы блестят в последних лучах заходящего солнца. — Иногда жизнь толкает меня на безрассудные поступки, Мегуми. Я должен повиноваться. Мегуми продолжает улыбаться. В саду пахнет влажной землёй, деревом, озером и примятой травой. Голоса детей, бегущих по лужайке, звучат как колокольчики. Солнечный свет играет золотыми бликами на волосах Годжо. И в этот момент Мегуми захотелось спрятать эту сцену в банку. Как амулет. Как что-то священное. Годжо поворачивается к нему, всё ещё крайне довольный. — Ты сохранишь всё это в своей памяти, Гуми? — А? Он наклоняется ближе, понижая голос. — Неужели я так привлекателен, промокший насквозь? — Ты похож на мокрую крысу, — отвечает Мегуми, тихо посмеиваясь. Годжо тоже смеётся, так непринуждённо, что воздух вибрирует. — Ты такой милый, Мегуми. Это самое приятное, что ты мне когда-либо говорил! Мегуми закатывает глаза и смотрит на него ещё секунду. Фушигуро чувствует, что, если бы мог, он бы запечатлел этот момент на своей коже, потому что сейчас он принадлежал ему. Потому что боль, тяжесть будущего, тревога в его груди... всё это исчезло, когда он увидел Сатору таким. Счастливым. Дышащим. Живым. — Я пойду переодену детей и уберу весь этот беспорядок, — говорит Годжо, подавая знак детям, которые всё ещё играли. — Ты пойдёшь с нами? Мегуми качает головой. — Я пойду заварю чай. — Хорошо. Годжо подмигивает ему и слегка подталкивает детей, смеясь вместе с ними. Мегуми смотрит им вслед. Небо над озером стало розовым.

*****

Дом окутан тихим шелестом веток, колышущихся за окнами. Дети заснули в соседней комнате, завернувшись в мягкие одеяла, их щёки всё ещё были раскрасневшимися от прохладного вечернего воздуха. Годжо аккуратно уложил их и возвращался в главный зал, где Мегуми ждал его с двумя чашками чая в руках. — Спят? — спрашивает он, протягивая одну чашку Сатору. Годжо берёт чашку, не сводя с Фушигуро глаз. У него выражение лица, которое он использует, когда не может определиться, пошутить ему или сказать что-нибудь глубокомысленное. — Они уснули, как только легли в кровати. Я думаю, что их вымотала рыбалка. — Или ты. Ты бегал, как один из них. — Ещё один? Мегуми, по духу я здесь самый младший. Мегуми фыркает, но не возражает. Годжо садится рядом с ним на татами, их плечи совсем чуть-чуть соприкасаются. Тепло, исходящее от его тела, едва уловимое, но постоянное, похоже на небольшой костёр. Несколько минут проходят в тишине. Чай дымится. Снаружи начинают стрекотать сверчки. — Спасибо, что приехали, — неожиданно произносит Годжо. — Я и не подозревал, как сильно мне это было нужно. Мегуми бросает на него взгляд. Профиль Сатору в тусклом свете кажется почти беззащитным. Его волосы, всё ещё влажные и растрёпанные, падают ему на лоб. — Мне тоже это было нужно, — откровенничает он. — Хотя в этом трудно признаться. Годжо поворачивается к нему лицом и кладёт голову ему на плечо, как в тот раз в саду колледжа. — Мне приятно это знать. Мегуми опускает взгляд, чувствуя покалывание от этого прикосновения к своему телу. Чашка, которую он сжимал в пальцах, теперь была не более чем предлогом занять руки. — Сатору... — начинает он, не совсем понимая, к чему клонит эта фраза. — Что? — Ничего. Просто... посиди так немного. Годжо улыбается, хотя Мегуми этого не видит. Он закрывает глаза, позволяя аромату чая увлечь себя, наслаждаясь размеренным биением сердца. Но затем, без предупреждения, он ощущает, как тело Сатору тяжелеет. — Сатору... — повторяет он, слегка сдвигаясь. — Ты заснул? Он не получает ответа. Мегуми поворачивается ещё немного и смотрит прямо на Годжо. Веки Годжо опускаются, лицо бледное, дыхание прерывистое. Секунду спустя его тело падает, будто душа покинула его. Мегуми едва успевает подхватить его на руки, прежде чем он падает на пол. Юноша неуклюже держит Сатору, вцепившись пальцами в белый свитер, пытаясь поднять, встряхнуть, разбудить – сделать хоть что-то. — Сатору! — прикрикивает он, и его голос громкий и прерывистый. Но ответа нет. Обычное человеческое тепло кожи начинает рассеиваться под его руками. Бледное лицо кажется восковым. А губы – те самые губы, которые украли у него улыбку и поцелуй тем самым утром, – теперь сжаты. Мегуми чувствует, как что-то с сухим треском ломается у него в груди. Он не может дышать. Он не может думать. — Нет... Что происходит? — шокировано повторяет Фушигуро. Потому что он уже испытывал подобное. Потому что этот образ, это точное ощущение беспомощности он уже проживал раньше. Мегуми стискивает зубы, и слёзы, которые, как он думал, он уже не сможет пролить, застилают глаза. Это не должно повториться. Не сейчас. Только не так. — Проснись! Чёрт возьми, Сатору! — он трясёт его сильнее, вцепившись в плечи, как будто может привести в чувство одним усилием воли. Но Годжо не реагирует. Мир кажется слишком тихим. Слишком хрупким. Мегуми чувствует, как его собственная проклятая энергия неудержимо бурлит – она хочет вырваться из груди, отчаянно пытаясь защитить Годжо, залечить все его невидимые раны, помочь избежать участи, которой Фушигуро так боится. — Не оставляй меня, — шепчет он тихо, словно отрывистую молитву, уткнувшись в воротник его рубашки. — Не оставляй меня снова. Не уходи, Сатору... Но Годжо остаётся неподвижным, находясь в ловушке какого-то отдалённого места. И Мегуми может только обнимать его. Дрожь. Ожидание. Мольба.

*****

Сначала свет был тусклый. Годжо стоял посреди поля, поросшего высокой зелёной травой, как будто лето остановило для него время. Дул тёплый ветерок, а Мегуми, стоявший перед ним, улыбался. Эта лёгкая, редкая улыбка, но такая искренняя, что у Сатору сжалось сердце. — Ты здесь, — тихо сказал Годжо. Мегуми спокойно кивнул, направляясь к нему. Расстояние между ними постепенно сокращалось. Годжо захотелось протянуть руку, коснуться щеки своего партнёра, запустить пальцы в эти чёрные волосы, которые всегда оставались взъерошенными. Но внезапно небо раскололось. Словно невидимое стекло дало трещину над их головами. Мегуми остановился. Зелёная трава посерела. А после почернела. Земля задрожала под ногами Годжо. — Мегуми, — позвал он, ощущая комок в горле. Юноша больше не шевелился. Его лицо оставалось бесстрастным. Зелёное сияние в его глазах начало мутировать, становясь красным, огненным, острым, как лезвие. — Нет... — Годжо сделал шаг вперёд, но тело Мегуми начало удаляться, не двигаясь, а скользя назад, притягиваемое невидимой силой. Пейзаж исказился, закручиваясь вокруг него, как горящий холст. А потом по коже Мегуми начали расползаться чёрные пятна. Сначала на лице. Затем на шее. И ниже, как яд разливается по венам. — Мегуми! — Годжо закричал, но его голос потонул в рёве ветра, который разрывал мир вокруг них двоих на части. Фигура перед ним выгнулась с нечеловеческим хрустом. Суставы вывихнулись с влажным, яростным звуком. Кожа начала трескаться. Словно разбитый фарфор. Как будто что-то внутри него пыталось вырваться наружу, вырваться из своей скорлупы. Чёрные отметины появлялись у основания его шеи, распространяясь подобно токсичной паутине, пожирая его кожу. Ногти удлинились. Зрачки стали тёмно-красными. И его улыбка. Боже, эта улыбка была нечеловеческой. — Почему ты плачешь? Искажённое эхо, два голоса в одном. Мегуми и кто-то ещё. — В конце концов, это ты толкнул его на это, – продолжал он, направляясь к Сатору, его ноги плавно двигались, как будто он плыл по трупам. — Ты был недостаточно силён. Годжо упал на колени. Небо покраснело, и деревья вокруг загорелись без огня. Земля затрещала, превратившись в пульсирующую массу. В воздухе запахло кровью и пеплом. Красные глаза горели, как раскалённые угли. — Ты не смог защитить его. Годжо покачал головой, горячие слёзы текли по его щекам. Существо перед ним наклонило голову, как любознательный ребёнок, наблюдающий за умирающей бабочкой. — А что ты будешь делать, когда тебе придётся убить его собственными руками? А потом он улыбнулся. Эта улыбка растянулась за пределы его лица, разрывая кожу. — Ты сможешь это сделать, Годжо Сатору? Годжо закричал. Это был хриплый, надломленный крик, наполненный глубоким отчаянием. И тут он очнулся. С хриплым вздохом. Его грудь неудержимо вздымается и опускается. По лицу струится пот, пряди белых волос прилипают ко лбу, а дрожащие руки сжимают простыни, как будто они были последней нитью, связывающей его с реальным миром. Мегуми рядом с ним. Его глаза широко раскрыты, влажные, полные безысходности. Фушигуро поднимает руки, придерживая их в воздухе, не зная, имеет ли он право прикасаться к Сатору... пока не понимает, что больше не может этого выносить. Он падает на колени и обнимает Годжо обеими руками, крепко, отчаянно, со страхом. — Сатору, — шепчет он едва слышно. — С тобой всё хорошо... с тобой всё хорошо… с тобой всё хорошо… Он повторяет эту фразу как мантру, будто повторяя это снова и снова, можно сделать её реальностью, будто можно стереть дрожь Годжо, его обезумевшее выражение лица, следы неподдельного ужаса, которые всё ещё не покинули его. Годжо не отвечает. Его взгляд всё ещё прикован к чему-то, чего Мегуми не видит. Что-то всё ещё сжимает его рёбра изнутри. Что-то всё ещё тянет его обратно в бездну. А в глубине бездны звучит тот голос: «Что ты будешь делать, когда тебе придётся убить его?» Тяжесть этого вопроса надламывает Сатору. Надламывает в таком месте, о существовании которого он и не подозревал. Мегуми чувствует, как Годжо знобит. Не только физически, не только в теле, но и в душе. И он сжимает его ещё крепче, пока у него самого не начинают болеть руки. Они остаются в таком положении. Годжо, наконец, немного отстраняется. Медленно. Как будто ему трудно расставаться. Он поднимает взгляд на Мегуми, и в его глазах – тех глазах, которые всегда светятся жизнью, самодовольством, светом – есть только одно: страх. — Ты в порядке? — спрашивает Мегуми. Годжо отвечает не сразу. Он вглядывается в лицо Фушигуро, пытаясь найти ответ, зацепку. Что-то, что могло бы спасти его от этого образа, который всё ещё разъедает его изнутри. — Да. Мегуми колеблется. — Что случилось?! Годжо сглатывает, в горле у него пересохло. Его голос осип, и теперь каждое слово – это осколок стекла, вылетающий изо рта. — Я... Я не знаю... ты был там, Мегуми, но это был не ты... твоя улыбка... твой голос... твои глаза... — он снова вздрагивает. — Это было так, как будто тебя вырвали изнутри... как будто что-то... кто-то... Я не знаю... — Сатору... — У тебя были отметины на коже... чёрные отметины. У тебя были красные глаза. Ты говорил со мной, но это был не ты... это было что-то другое... это было так, как будто... твоим телом завладели, как марионеткой... Годжо замолкает. Его губы поджимаются. Тишина обрушивается, как тяжёлая плита. Мегуми чувствует, как что-то давит на него так сильно, что он едва может дышать. Словно всё, что он пытался удержать внутри себя, начинает трещать и вот-вот рухнет. Нет. Не так скоро. Ещё нет... Он ничего не сделал. Он ничего не изменил. А будущее уже настигает его. Вихрь мыслей проносится сквозь него. Возможно ли, что воспоминания переходят все границы? Что-то внутри Годжо начинает пробуждаться? Время исправляет своё положение? Уже слишком поздно? — Мегуми... — голос Годжо хриплый и почти беззвучный. — Что-то не так? Мегуми моргает, отрываясь от своих мыслей. — Что? — Ты выглядишь напуганным. Есть что-то, что я должен знать? Мегуми внимательно смотрит на Сатору. Прямо сейчас он задумывается о том, чтобы рассказать всю правду. Он думает о том, чтобы сказать, что он не из этого времени, что он боится, что снова увидит, как Годжо умрёт, что это всё его вина, что тот сон – реальность, которая уже свершилась, сломанная временная шкала, которая до сих пор ранит его, как нож. Но нет. Он не может обременять его ещё и этим. Не сейчас. Не тогда, когда Годжо смотрит на него с такой любовью, ища утешения. Ищет, за что бы уцепиться. Мегуми снова обнимает его. На этот раз всё происходит медленнее. Глубже. Он прижимается к Сатору всем телом, как будто может погрузить его в свою душу. Зарываясь лицом в шею, поглаживая спину трясущимися руками. — Всё нормально. Тебе не нужно ни о чём беспокоиться. — Мегуми... — Я здесь, Сатору. Всё будет хорошо. Я клянусь. Годжо закрывает глаза. Он позволяет себе увлечься этим голосом, который всегда его успокаивает. — Просто останься со мной, — едва слышно вымаливает Мегуми надрывным голосом. — Будь в безопасности. Я позабочусь обо всём остальном. Просто... останься. Тишина, которая воцаряется между ними, наполненная биением сердец. Снаружи в озере отражается небо, окрашенное в золотые и фиолетовые тона, а внутри тускло освещённая комната кажется пространством вне времени. Мегуми всё ещё обнимает Годжо, вцепившись пальцами в его тело, он боится, что Сатору вдруг исчезнет. Годжо тоже обнимает его, как будто всё ещё не понимает, бодрствует или спит, его дрожь почти утихла. И Мегуми целует его. Нет никакой спешки. Никакого бушующего огня. Просто мягкое прикосновение губ к губам, «ты здесь», «ты со мной», «никогда не уходи». Годжо закрывает глаза, и для них всё остальное перестает иметь значение. — Ты дрожишь, — шёпотом говорит Годжо, не отрываясь от него. — Это из-за меня? — Нет, — отвечает Мегуми хриплым, едва слышным голосом. — Это тоже из-за меня. Они вновь целуются. На этот раз глубже, медленнее, пытаясь запомнить вкус друг друга. Руки Мегуми блуждают по лицу Годжо, обводят контуры его шеи, и когда их лбы соприкасаются, между их телами больше нет расстояния, как и между их страхами. Они оба устали бороться в одиночку. — Я люблю тебя, — снова шепчет Годжо, в тоне слышны отголоски надежды. — Я знаю... — в глазах Мегуми появляется огромное чувство, грозящееся вот-вот разбиться. Годжо благоговейно гладит его по лицу, а Мегуми переплетает свои пальцы с его. Абсолютно всё в них говорит о нужде, но также и о нежности. Первая пуговица, которую Мегуми расстёгивает, расстёгивается неуклюже. Их губы снова встречаются, ища утешения, поддержки и уверенности, чего-то, что напомнило бы им, что они живы, здесь и сейчас, друг с другом. Нет поспешных действий, только глубокое желание отдаться полностью. Каждая ласка – это молчаливое обещание, каждое прикосновение – искреннее признание. Одежда мешает им, и она им больше не нужна; они снимают её бережными, спокойными движениями, впитывая каждую деталь тел друг друга, фиксируя всё на сетчатке. Когда они растворяются в интимности простыней, не хватает слов, чтобы описать их чувства. Только пристальные взгляды, поверхностное дыхание и то ощущение в груди, которое кричит о том, что это – это – то, чего они оба так долго ждали. Пальцы Мегуми касаются кожи Годжо с любовной осторожностью, словно боясь нарушить что-то священное. Он проводит по его груди, шее, по каждому крошечному местечку тела с внимательностью, почти причиняющей боль. Годжо отвечает ему полной взаимностью, его губы касаются ключицы, плеча Фушигуро, он дышит глубоко, словно нуждается в напоминании, что вот она, самая подлинная жизнь. Их тела ищут, находят и узнают. Они медленно опускаются друг на друга, изучая движения каждого, как интимную хореографию, составленную только ими двумя. Годжо идеально ложится между ног Мегуми, они как кусочки пазла, который наконец-то сложился. Общее тепло – настоящее. Подрагивание пальцев, дыхание, которое переплетается, вздохи, которые вырываются между поцелуями. Мегуми крепко прижимается к Годжо, как будто боится исчезнуть, а Годжо держит его так, словно никогда не отпустит. Слов нет. Только взгляды, говорящие сами за себя. Годжо ласкает грудь Мегуми, проводя по ней кончиками пальцев, и юношу накрывает волна мурашек от ощущения лёгкого дуновения дыхания Сатору. Фушигуро слышит, как громко, дико, и одновременно трогательно бьётся собственное сердце. И когда они сливаются воедино, мир сжимается до этого мгновения. К этому мягкому, глубокому контакту, в котором нет ни настойчивости, ни похоти, а есть нечто большее: отчаянная потребность оставаться с другим человеком. Почувствовать, отметить, увековечить себя на телах друг друга. Успокоить рану, которую нанесла жизнь – судьба, будущее, боль. Годжо повторяет его имя, словно заклинание, между каждым толчком. Мегуми, принимая, зовёт его так, будто это единственное, что придаёт смысл миру. И они двигаются неторопливо, с чуткостью, которой ещё никто не придумал подходящего названия, с увлажнёнными глазами, их губы соприкасаются, чтобы вдохнуть дыхание друг друга. Всё становится теплом, прикосновениями, трепетом, словами «ты здесь», которые их тела повторяют снова и снова. Пока не наступит кульминация, подобная воздушной волне, которая растопит их и сломает. И на миг они кажутся одним организмом. После этого Мегуми устраивается в объятиях Годжо, уткнувшись головой ему в шею, медленно вплетаясь пальцами в его волосы. Никто из них ничего не говорит. В этом нет необходимости. Время течёт, проходят минуты, может быть, даже часы, а тишина продолжает накрывать их, как одеяло, защищая, заключая в тот маленький мирок, который они только что создали и который никогда не захотят покидать. Ни один из них на самом деле не думает; они просто чувствуют, наслаждаясь близостью тел, звуками жизни, они довольные, счастливые, в безопасности, умиротворённые. Они продолжают лежать на смятых простынях, вплетённые в уют комнаты, которая всё ещё пахнет шёпотом, кожей, любовью. Сквозняк, проникающий в окно, едва колышет занавески, а тихое стрекотание озёрных насекомых дополняет безмолвие момента. Годжо придвигается, обнимает Мегуми, кладёт голову ему на грудь, его пальцы медленно описывают круги на его животе. Но и без того непривычное молчание Сатору длится слишком долго, как будто слова застревают у него в горле. Само собой, Мегуми замечает это. — Что-то не так? Годжо моргает, слегка приподнимая голову, чтобы посмотреть на него. Его глаза по-прежнему такие ясные, такие живые, но в них отражается вопрос, мысль, которая ещё толком не сформировалась. — Мегуми... Кто мы такие? — Эм? — Ты знаешь... ты и я. Кто мы? Мегуми в замешательстве прищуривает глаза. — Почему ты вдруг об этом спрашиваешь? Годжо драматично вздыхает, но этот жест не такой преувеличенный, как обычно. Затем он наклоняет голову, глядя на него широко раскрытыми глазами. — Хорошо. У нас только что был секс, ты должен взять на себя ответственность, — говорит он с притворной серьёзностью. — За что? — За мои чувства! Это был мой первый раз, понимаешь? Теперь нам придётся пожениться, чтобы защитить мою честь. Мегуми закрывает лицо рукой, издаёт тихий смешок и качает головой. — Может, мне стоит пойти и попросить твоей руки у клана Годжо? Годжо внезапно вскакивает, его глаза сияют, словно ему в голову только что пришла лучшая мысль в мире. — Мегуми, это отличная идея! Наследник десяти теней и наследник бесконечности и шести глаз, можешь себе представить? Это было бы похоже на те любовные романы, где двое людей, обречённых быть врагами и сражаться не на жизнь, а на смерть, неизбежно влюбляются друг в друга, идя против общества и своих семей, только чтобы быть вместе. Улыбка Мегуми застывает. «Двое людей, обречённых быть врагами и сражаться не на жизнь, а на смерть». Так вот кем они были? Образ окровавленного Годжо, разрезанного пополам ударом Сукуны. Запах крови. Крик Юджи. Пустота. Беспомощность от того, что он заперт в собственном теле, что он видит всё из темницы теней, в то время как его руки – его собственные руки – были оружием, которое убило своего самого близкого человека. В тот момент... Видел ли всё ещё Годжо именно его? Или он видел только Сукуну? Мегуми сглатывает. Его мышцы сжимаются от ставшей уже такой привычной тревоги, для выражения которой больше не нужны слова. — Ты смешон, — бормочет Фушигуро, изо всех сил стараясь отогнать все лишние мысли. Годжо снова откидывается назад, пряча лицо в ложбинке между шеей и плечом Мегуми. — Но ты ведь любишь меня даже таким, правда? Тишина. Годжо слабо улыбается, как будто вовсе не ждёт ответа. — Мегуми, — произносит он почти испуганно. — Ты любишь меня? И на этот раз паузы не последовало. Никакого отрицания. Без страха. — Я люблю тебя, — отвечает Мегуми тихим, уверенным, подрагивающим голосом, окончательно и бесповоротно полностью обнажившись перед Сатору. Эти слова были его щитом и мечом, его самым искренним обещанием. Годжо смотрит на Фушигуро. На секунду его глаза раскрываются чуть шире, сияя так, словно вот-вот лопнут, а затем он улыбается. Он улыбается от всего сердца. И Сатору целует Мегуми. Медленно. Будто ждал этого «я люблю тебя» всю свою жизнь. Мегуми позволяет ему это сделать. Он обнимает его. Он прижимает его к себе. Потому что он наконец понимает, что эта любовь – такая хаотичная, такая неизбежная – единственное, что может спасти их от самих себя. В их маленьком мире нет временных рамок. Здесь нет ни трагедий, ни проклятий. Только они вдвоём. Только Сатору и Мегуми. Всегда Сатору и Мегуми.