Пока не кончится дождь

      Дерик ничего не помнил. Веки слиплись, будто их склеили медицинским пластырем. Он с усилием разлепил их, моргнув против тусклого, желтоватого света лампы.       Его тут же накрыло: левая рука болела ужасно. Не остро, а глухо, тягуче. Она пульсировала тупым, не замедляющимся ритмом где-то глубоко в предплечье, отдаваясь тяжелым эхом в виске – монотонный стук неисправного насоса.       Дерик абсолютно ничего не помнил.       Сквозь гул в ушах, похожий на белый шум телевизора без антенны, пробивалось короткое, металлическое пиликанье где-то в коридоре. Он сделал тяжелый, прерывистый вдох, и воздух показался ему спертым, пахнущим антисептиком и старой кровью. Попробовал приподняться, опершись на локоть: боль взвизгнула, заскрежетала, превратилась в острую иглу, вонзившуюся прямо под локоть. Дерик втянул воздух сквозь стиснутые зубы, но все же сел, чувствуя, как холодный, липкий пот выступил на лбу и шее.       Он осмотрелся сквозь пелену легкой тошноты: стерильная, выцветшая белизна больничной палаты, глухой квадрат окна за которым – ночь. Левая рука от локтя до запястья была туго закована в плотные, чуть желтоватые от йода бинты. Под ними жила и дышала эта всепоглощающая боль. Но что пугало больше – ощущение несуществующего холода в пальцах, которых он не чувствовал.       Кроме этой тяжелой боли думать было абсолютно не о чем. Она была единственной реальностью.       Было пронзительно холодно. Он чувствовал, как сквозняк, словно щупальца из морозильной камеры, полз по шее, проникал под тонкую больничную ткань, заставляя мурашки бежать по спине. Тело немело, коченело от этого хирургического холода, который тянуло из окна.       И тогда... вспышки. Как обрывки испорченной видеопленки, мелькающие в темноте. Ужасающий, сковывающий холод, проникающий до самых костей, и невозможная боль – острая, жгучая, как раскаленная проволока под кожей, смешанная с теплым, липким потоком, стекающим по коже... И глубокий, длинный шрам – рубец, который он носил теперь навсегда.       – Дерик? – Мужской голос, низкий, звучащий откуда-то сверху, из тени за лампой. Дерик не видел говорящего, но ощущал его взгляд на себе. Взгляд, полный острого, режущего разочарования. Как скальпель по нерву.       – Дерик? – Снова тот же голос, настойчивый и безразличный, как голос диктора в аэропорту.       И вдруг голосов стало много. Они накатывали, звали его, смешивались в гулкий, неразборчивый гомон, доносившийся из коридора, от телевизора за стеной. Стало невыносимо душно, воздух густел, как дезинфицирующий раствор, но при этом ветер из окна резал кожу. В висках стучало, мир заплывал серой пеленой.       Дерик схватился руками за голову – и дикий, хриплый крик вырвался из его горла, когда адская боль в левой руке взорвалась под давлением пальцев. Истошный звук полетел по коридорам, ударяясь эхом о кафельные стены.       Боль. Холод. Гул.       Дерик ничего не помнил.       – Дерик, эй, ты так все проспишь! – Знакомый голос пробился сквозь кошмар. Что-то легкое и теплое коснулось его плеча – осторожное, но настойчивое прикосновение ладони Томмена.       Дерик дернулся, втянув в себя полной грудью порцию холодного, свежего –реального – воздуха. Глаза широко распахнулись. Резкий, чистый свет раннего утра бил в глаза из окна. Он спал на спине: простыня сползла до пояса, оставив торс открытым прохладному воздуху.       Парень инстинктивно сжал левую руку в кулак, ожидая знакомую боль, но ее не последовало. Вместо нее – память, вышитая на коже. Его пальцы правой руки – почти без участия сознания – нащупали длинную, неровную полосу.       Шрам.       Он был прямо перед глазами, обнаженный, резко контрастирующий с бледной кожей. Длинная, неровная полоса тянулась от внутренней стороны запястья вверх, вдоль предплечья. Добрые 15 сантиметров грубой, живой истории. Утренний свет скользил по нему, подчеркивая плотный, приподнятый валик рубцовой ткани. Кожа над ним и на пару сантиметров вокруг была гладкой, но странно безжизненной, чуть онемевшей, словно присыпанной пеплом. Сам рубец в памяти отзывался не болью, а знакомым тупым, глубоким давлением где-то внутри.       Дерик машинально провел пальцами по шраму. Резкий холод контрастировал с теплом постели, заставив его кожу покрыться мурашками. Он провел пальцами вдоль всей длины – от узкого начала у запястья до широкого участка выше. Это была его метка, его клеймо, его самая откровенная ложь и самая горькая правда, сплавленная в один молчаливый шов. Напоминание, о причине которого он яростно отказывался думать, но которое всегда было с ним.       Терпимо. Привычно. И вполне себе реально.       Холод из сна был всего лишь струйкой свежего воздуха, ласкающей голую кожу. Больничные кошмары растворились, оставив лишь липкий след страха. Дерик глубоко выдохнул, ощущая, как реальность – с ее утренним светом, горьковатым запахом кофе, холодком на коже и дружеским прикосновением Томмена – возвращает его в "здесь и сейчас".       – Будильник твой третий раз орет, – Томмен стоял уже в дверях, одетый и с рюкзаком. – Редкость, Дерик. Проспал впервые за все время. Все в порядке? – В его голосе звучало неподдельное удивление и легкая тревога. Дерик никогда не просыпал.       – В порядке, – Дерик сел на край кровати и продолжил, – просто... крепко спал. – Он махнул рукой, отмахиваясь от вопроса. – Спасибо, что разбудил. Томмен торопливо кивнул, все еще сомневаясь:       – Ладно. Я поехал уже. Удачи на парах. – И, захлопнув дверь, оставил Дерика одного в комнате, залитой резким утренним светом.       Дерик умылся холодной водой, пытаясь смыть остатки кошмара и липкую сонливость. Потом потянулся за сигаретами и вышел на балкон. Первая затяжка едким дымом обожгла легкие, но помогла окончательно прийти в себя. Он стоял, опершись локтями о холодные перила, наблюдая, как сигаретный дым струится в прохладный утренний воздух.       Ровно в 7:30 зазвонил телефон. На экране – "Отец": первый импульс – отключить, второй – "проклятие". Он сдавленно выдохнул дым, почувствовав, как знакомое напряжение сжало грудь, и принял вызов, поднося телефон к уху – шрамом к небу.       – Алло? – Голос хриплый от сигарет и утренней скованности.       – Дерик, здравствуй. – Голос в трубке прозвучал резко, без тембра, отсекая все лишнее. Пауза, заполненная далеким, глухим хлопком захлопывающейся тяжелой двери.       – Поздравляю с днем рождения.       – Спасибо, – буркнул Дерик, сжимая телефон в руке и глядя куда-то в серую даль за окнами общежития. Они не общались с зимы. Каждое слово давалось с трудом.       – Как дела? Планируешь остаться в Брисвуде на магистратуру, я надеюсь?       Раздражение, знакомое и едкое, подкатило к горлу. Дерик резко затянулся, чувствуя, как дым обжигает легкие.       –Да, остаюсь, – соврал он резко, отрывисто выдыхая дым.       Пауза в трубке была красноречивой.       – Врешь ты все так же хреново, Дерик, – прозвучало наконец, холодно и разочарованно. – Как и пытаешься сбежать от предрешенного. От себя и от ответственности.       Горячая волна гнева белой и яростной вспышкой накатила на Дерика. Он не стал ничего отвечать: он просто резко нажал на красную кнопку. Физическая ярость затопила, сжимая горло, заставляя руки дрожать. Утро не задалось. Он стоял, прикованный к перилам балкона, глядя на погасший экран, как будто мог испепелить его взглядом. Тишина вокруг, нарушаемая лишь шелестом листвы где-то внизу, казалась гробовой после этого голоса.       Он вышел с балкона в комнату под аккомпанемент слепой ярости, достал кружку и налил в нее кофе из термоса, оставленного Томменом. На секунду он замер: оперся ладонями о холодную столешницу, пальцами впиваясь в поверхность. Голову опустил вниз и плотно закрыл глаза.       Попытка. Глубокий, дрожащий вдох.       "Просто возьми себя в руки. Выдохни..." – но слова отца эхом зазвучали вновь, громче, отчетливее. Голос разума был смят и разорван на части. Ярость – горячая, липкая, всепоглощающая – хлынула новой волной, сметая жалкие попытки успокоиться.       Он открыл глаза и увидел кружку: рука, лежавшая на столешнице, вдруг дернулась – не в сторону, не назад, а резко, горизонтально, с размаху, будто сметая со стола паутину. Ладонь ударила по боку кружки.       Кружка не упала – полетела. Сорвалась с места, перевернулась в воздухе, обдав все вокруг коричневыми брызгами горячего кофе, и врезалась в пол с оглушительным треском. Звук разбитого фарфора разорвал тишину.       Дерик не торопился убирать. Он стоял, глядя на лужу кофе и осколки, грудь вздымалась неровно, дыхание свистело сквозь стиснутые зубы. Потом, с резким выдохом, как будто выпуская из себя последние остатки пара, он медленно сполз по фасаду кухонного шкафа и осел на пол, спиной упираясь в дверцу. Голова тяжело откинулась назад, затылок стукнулся о дерево. Он закрыл глаза на мгновение, почувствовав, как адреналиновая дрожь начинает стихать, оставляя после себя пустоту.       Пальцы правой руки нашли переносицу и с силой ее потерли. Когда он открыл глаза, в них уже не было безумия, только глубокая, изматывающая усталость. Легкая, горькая усмешка тронула уголки его губ.       – Абсурд, – прохрипел он тихо, почти беззвучно, глядя на разбитую кружку. – Совершенный, оглушительный абсурд. – Усмешка стала чуть шире, но в ней не было радости, только самоирония. – Как будто мне снова пятнадцать.       Он сидел так, прислушиваясь к тишине комнаты, нарушаемой лишь тиканьем часов. Дрожь в руках почти прошла, сменившись тяжестью в костях. Ненависть? Да, она была. Глубокая, старая, как сам шрам на руке. Но на первый план выходила усталость. Усталость от этой игры, от этой вечной войны, от самого себя, который снова поддался на провокацию. Он собрался с силами, уперся руками в пол и поднялся. Пора было убирать этот бардак.       Большие осколки фарфора он собрал руками, резкими, отрывистыми движениями. Потом взял тряпку, намочил ее под краном и принялся вытирать липкую коричневую лужу с пола, оттирая брызги со столешницы и смахивая темные капли с обоев. Мелкие крупицы пропылесосил, проходясь шлангом пылесоса по каждому углу. И вот, когда дело было почти сделано, он почувствовал резкую боль в подушечке большого пальца правой руки. Маленький, почти невидимый осколок впился в кожу. Кровь выступила алой каплей. Дерик фыркнул – издевательское дополнение к утру. Он обработал ранку перекисью, залепил пластырем и выбросил мусор.       Поначалу каждое слово лектора резало слух, как наждак по нервам. Он чувствовал себя чужим в своем же теле: спина одеревенела от зажатости, мышцы шеи будто окаменели. Но аудитория, строгий порядок, знакомый ритуал конспектирования – все это было его стихией и его крепостью. Он вцепился взглядом в доску, в слайды, как утопающий в спасительный круг. Первые строчки в тетради вышли угловатыми, резкими, ручка впивалась в бумагу, пытаясь пробить брешь в тумане гнева.       И постепенно заработало. Знакомые термины, логичные выкладки, холодная ясность – они начали вытеснять хаос. Концентрация, словно заржавевший механизм, со скрипом, но встала на рельсы. Текст перестал плыть перед глазами; вместо этого рука уже увереннее выводила не просто буквы, а тезисы, подчеркивая ключевое, ставя вопросы на полях. Волны гнева и унижения еще накатывали, учащая сердцебиение, но теперь у него был щит – работа. Он глубоко, почти незаметно вдыхал и выдыхал, заставляя себя следить за аргументацией лектора, вникать, анализировать.       Соседи, привыкшие видеть его предельно собранным, возможно, заметили лишь чуть более резкие движения пера или необычную бледность. Но это была не потеря контроля – это была битва за него, и поле боя он знал досконально. К концу пары напряжение в плечах и челюсти ослабло, сменяясь знакомой умственной усталостью от интенсивной работы. Мысли о балконе и сигарете не исчезли, но отступили на второй план, уступив место более насущному. Учеба не просто отвлекла – она вернула его на территорию компетентности и порядка.       После пар Дерик размеренным шагом направился в общежитие. Было 4 часа дня: солнце еще стояло высоко, заливая улицы и дворы общежития ярким, почти летним светом начала мая. Чувство опустошения после утренней бури сменилось спокойной, отстраненной усталостью.       В комнате царил контраст между ярким светом за окном и прохладным полумраком. Он не стал зашторивать окно, позволив полосам солнечного света лечь на пол. Методично, без суеты, он начал собираться. Единственное, что он взял с собой, – портфель с бесценным дипломом. В йоркской квартире, купленной на бабушкино наследство, его ждал весь необходимый порядок. Он спокойно переоделся в удобные для долгой дороги джинсы и свитер, приготовил пару простых бутербродов, съел их за столом, не оставляя крошек. Мысли текли ровно, сосредоточенные на предстоящей поездке и лекции.       На чистом листе бумаги ровным, четким почерком он вывел: "Уехал в Морсельт на лекцию. Вернусь в понедельник. Д." Записку аккуратно прикрепил магнитом к холодильнику, рядом со списком покупок Томмена. Злость больше не клокотала. Вместо нее было тихое, холодноватое отчуждение от утреннего эпизода и сосредоточенность на ближайших задачах. Он чувствовал себя не сломленным, а обновленным, вернувшимся в свою рабочую колею после короткого сбоя.       Уже стоя в дверях своей комнаты с портфелем, он вдруг замер.       Он обещал попрощаться.       Дерик свернул к комнате Карины. Дверь, как обычно, была приоткрыта: он коротко постучал костяшками пальцев и вошел. Девушка сидела в своем кресле, держа в одной руке книгу – Дерик мельком заметил обложку – что-то про историю искусств, а в другой – кружку с травяным чаем. На ее лице мелькнуло искреннее удивление, быстро сменившееся теплой, но сдержанной улыбкой.       – Дерик? Привет! – Ее взгляд тут же скользнул вниз, к его руке, задержавшись на свежем пластыре, туго облегающем большой палец правой руки. – Что с пальцем? – В ее голосе не было тревоги, лишь обычное любопытство, но он почувствовал легкое напряжение в ее позе.       Дерик посмотрел на пластырь, как будто впервые заметил. Его лицо оставалось спокойным, почти нейтральным.       – Пустяк, – отвел он взгляд, легким движением спрятав руку в карман джинс. – Ножом порезался. Бутерброды резал. – Фраза прозвучала ровно, но слишком гладко. Карина слегка приподняла бровь. Она видела, как Дерик обращается с ножом – быстро, отточенными движениями. Порезаться "на бутербродах" было... маловероятно. Но она видела его закрытость сейчас.       – Ага, – кивнула она, не настаивая, принимая очевидный щит. – Уезжаешь уже?       – Да, – подтвердил он. – Заскочил попрощаться, как обещал. – Он сделал паузу, глядя куда-то мимо ее плеча. – Вернусь в понедельник.       Карина смотрела на него, ловя отголоски утреннего напряжения в чуть более жесткой, чем обычно, линии губ. Но внешне он был безупречно сдержан.       – Понятно, – сказала она мягко. – Напишешь, как доедешь? – Тот же вопрос, но теперь он прозвучал не как просьба, а скорее как предложение связи, которое она оставляла на его усмотрение.       Дерик встретил ее взгляд. В его глазах не было ни злости, ни раздражения, только привычная прохлада.       – Постараюсь, – ответил он ровно. – Если не усну сразу, как приеду. – Он сделал едва заметный кивок.       Дерик развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой. Он шел по коридору, ощущая не гнев, а скорее тяжесть невысказанного и легкое сожаление о той лжи, которая теперь висела между ними. Но сейчас это был самый простой выход. Обещание написать он намеренно оставил неопределенным: не долг, а возможность. И он уже знал, что, скорее всего, этой возможностью не воспользуется.       Дорога занимала без малого шесть часов: вместо бесконечных транспортных пересадок Дерик решил поехать на машине. Вывернув руль из тесного двора общежития, он нырнул в вечерний поток Брисвуда. Пробки на выезде были предсказуемы – красное море стоп-сигналов, нервный гул моторов, липкий запах прогретого асфальта и выхлопных газов, смешивающийся с прохладой открытого окна. Мысли, как и утро, были тяжелыми и бесформенными. Монотонное мелькание фонарей, витрин, рекламных щитов за окном усыпляло, усугубляя усталость, накопившуюся за этот адский день.       За чертой города дыхание стало глубже. Шоссе сузилось до двух полос, по бокам поплыли темные силуэты полей, изредка прорезаемые огоньками далеких ферм. Воздух, врывающийся в салон, потерял городскую горечь, наполнившись запахами скошенной травы и влажной земли. Он прибавил скорость, слушая ровный гул двигателя.       Он приехал в Йорк ближе к десяти вечера. Плавно свернув с трассы на знакомые улицы, он ощутил смену атмосферы: городской гул здесь был другим – более размеренным, бархатным, пропущенным сквозь призму ночи и старинных зданий. Город встретил его прохладой, золотистыми бликами фонарей на влажном после недавнего дождя асфальте, и этим привычным, успокаивающим гулом города, спящего, но не уснувшего до конца. Припарковавшись у знакомого подъезда, он выключил зажигание.       Ключ щелкнул в замке: квартира встретила его уютом и чистотой. На маленьком столике в прихожей лежала записка со знакомым округлым почерком: "Дерик, дорогой! Полила твоих зеленых питомцев, Вендетту накормила ее любимым паштетом (она требует добавки, не поддавайся!). В холодильнике твое любимое печенье – только вчера испекла. Удачи на лекции! Целую, тетя Лина."       Тетя Лина, младшая сестра матери, была для Дерика безусловным теплом и поддержкой. Она никогда не лезла с вопросами, не читала нотаций, просто любила и заботилась по-тихому, как умела – печеньем, цветами на подоконнике и кормлением его капризной кошки.       Из полумрака гостиной вынырнул пушистый комок пепельного цвета – Вендетта. Увидев хозяина, кошка удивленно промурлыкала, а затем бурно выразила восторг: стала тереться о его ноги, громко мурлыкая, выгибая спину дугой. Такая реакция была редкостью – обычно Вендетта демонстрировала королевское равнодушие.       – Ну, привет, – хрипло усмехнулся Дерик, наклонившись. Он погладил ее по голове, а потом взял на руки. Кошка тут же уткнулась мокрым носом ему в шею, продолжая урчать. Он постоял так минуту, чувствуя тепло пушистого тела и странное успокоение. Потом прошел вглубь квартиры, оставив портфель с дипломом на столе в кабинете. Вес с плеч будто свалился.       Позже, когда тушенка была разогрета и съедена, а Вендетта получила свою порцию вечерних поглаживаний, Дерик вышел на балкон: йоркский воздух был прохладнее брисвудского. Он достал пачку сигарет, машинально потряс ее... и нахмурился. Внутри лежала одна-единственная. Он глухо выругался себе под нос – идти в магазин было поздно, да и настроение не располагало. Он закурил последнюю сигарету с каким-то ожесточенным наслаждением, делая глубокие, обжигающие затяжки.       Вендетта прыгнула на кофейный столик на балконе и уселась, как сфинкс, уставившись на него своими зелеными, не мигающими глазами. Казалось, она изучала его, пытаясь понять источник мрачного настроения.       Дым струился в ночь. Дерик глядел в темноту, чувствуя, как усталость наваливается тяжелым грузом. Гнев сменился глухим, выматывающим опустошением.       – Задолбался, – проговорил он вдруг тихо, обращаясь больше к ночи, чем к кошке. – Мотаться. Туда-сюда. Между... тем, что должен, и тем, что хочу. И нигде толком нет места.       Вендетта смотрела на него еще пару секунд своим непостижимым кошачьим взглядом, затем зевнула, демонстративно показав острые клыки, спрыгнула со столика и бесшумно скользнула обратно в квартиру через приоткрытую дверь балкона. Ее равнодушие было почти оскорбительным.       Дерик хмыкнул беззвучно. Он докурил сигарету до самого фильтра, чувствуя горечь на языке. И только затушив окурок о металлические перила, он вдруг вспомнил.       Карина. "Напиши, как доедешь".       Осознав забытое обещание, Дерик без гнетущего чувства вины захлопнул балконную дверь. Он лег спать, отложив сообщение на утро – писать так поздно казалось нелепым.       "Завтра будет уместнее", – убеждал он себя, гася навязчивый образ ее вопрошающего взгляда.       Ровно в семь утра будильник врезался в сон резким трезвучием. Ритуал начался: игольчатыми струями ледяного душа он смыл остатки сна, мокрой рукой набирая Карине лаконичное "Доехал". На кухне насыпал в миску Вендетте корм, а потом уже принялся кормить себя. В углу комнаты, на вешалке, его ждал черный костюм. Он оделся быстро, но без суеты: безупречная белая рубашка, брюки и пиджак. Поправил галстук сливового оттенка – единственную каплю цвета в строгом ансамбле.       В зеркале отразился собранный, холодновато-элегантный человек – никаких следов вчерашних бурь. Такси он вызвал осознанно: хотел прибыть в Морсельт заранее, прочувствовать место без толкотни.       Морсельт встретил его готическим величием: шпили из красного кирпича, стрельчатые окна, стеклянные вставки. Перед входом, как многовековой страж, возвышалась бронзовая статуя Фрейда. Над всем царила башня с гигантскими часами – символ неумолимого академического времени. Студенты в строгих темных костюмах и юбках ниже колена соответствовали идеалу дисциплины.       У турникетов охранник с бесстрастным лицом проверил паспорт. На стойке регистрации девушка с каштановым пучком, вписав его фамилию, удивленно подняла глаза: "Эдерли?". Он встретил ее взгляд серьезным предупреждением. Та потупилась, протягивая пропуск: "Аудитория 201, второй этаж". Дерик взял его молча.       Он занял место в последнем ряду у прохода и принялся разглядывать людей вокруг: зал наполняли студенты, профессора в твиде, практиканты с чемоданами. Ровно в десять на кафедру вышла ассистентка профессора Ким – Эрис – тридцатилетняя женщина в сером костюме с лицом-маской сосредоточенности. Ее голос, четкий и безэмоциональный, огласил регалии:       – Профессор Мина Ким: кандидат психологических наук – Йель, докторская степень в нейробиологии – Кембридж, признанные работы в психофармакологии и измененных состояниях сознания. Тема сегодняшней лекции: "Переписывая Я: Нейроэтика Форсированной Резильентности".       Рядом прошелестели голоса:       – Фридриха отменили... Его "сверхчеловек" опять не дал покоя...       – Да он же сумасшедший…       Размышления прервало появление профессора Ким: невысокая, в темно-синем костюме, с геометрически безупречным каре. Ее острый взгляд скользнул по залу, будто сканируя присутствующих. Заняв позицию у кафедры, она заговорила низким, ровным голосом, слышным без микрофона:       – Резильентность... Мы превозносим ее как святой Грааль. Но что, если наша одержимость "непробиваемостью" – насилие над природой сознания? Насилие, стирающее уникальность "Я" ради пустого функционала? Сегодня мы разберем случаи, где "укрепление" психики стерло личность и ответим на вопрос: где грань между исцелением и созданием психологического киборга?       Воздух в зале наэлектризовало. Дерик выпрямился, забыв о Фрейде у входа и шепоте о Фридрихе. Он достал блокнот, затаив дыхание.       Лекция оставила Дерика в состоянии чистого интеллектуального восторга: полтора часа безупречной логики, глубокого анализа, науки без скидок на упрощение. Мысль о возможности обсудить с профессором Ким депрессивные расстройства – особенно мучившую его загадку Карины – сверлила мозг, но подойти к ней после плотного кольца коллег он не решился. Выбравшись из аудитории, он позволил себе роскошь задержаться. Морсельт манил исследовать себя.       Он бродил по крытым галереям, просторным переходам между корпусами под стеклянными сводами, где свет лился потоками даже в пасмурный день. Здесь царила особая атмосфера: гул приглушенных разговоров, запах старых книг и свежей краски, энергия тысяч умов, бившихся над истиной. Дерик искренне наслаждался.       Мелькнула неожиданная мысль: Карине бы здесь понравилось. Тишина этих галерей, эта сосредоточенность... она бы поняла.       И тут статный юноша в идеально сидящем темно-сером костюме – шатен с невероятно яркими голубыми глазами – буквально врезался в него на повороте. Портфель Дерика едва не вылетел из рук.       – Ой! Боже, простите! Тысячу извинений! – Голос молодого человека звучал искренне и громко, без тени фальши. Он поправил сбившиеся волосы, его лицо выражало неподдельное сожаление. – Бегу на студсовет, опаздываю жутко! Совсем не смотрел куда лечу! Вы в порядке?       Дерик, раздраженно стряхнув невидимую пылинку с плеча костюма, лишь кивнул, сжав губы. – Ничего страшного. – Его тон был ледяным. Молодой человек бросил еще одно "Извините!" через плечо и помчался дальше, энергичный и стремительный, как порыв ветра.       Целью его прогулки был парк. Дорога к нему вела через мостик над небольшой, но быстрой речкой, протекавшей прямо через университетский городок. Сам парк был выдержан в строгом английском стиле: никаких вычурных клумб, только вековые дубы и вязы, извилистые гравийные дорожки, беседки, увитые плющом, и ощущение естественной, немного диковатой гармонии. За густой зеленой стеной деревьев виднелись кирпичные стены студенческого общежития. Дерик гулял долго, вдыхая запах влажной земли и свежей листвы, пытаясь упорядочить впечатления дня.       Он возвращался под вечер. Телефон показал несколько сообщений от Томмена: "Как Морсельт?", "Лекция огонь?", "Ты жив вообще?". Дерик заскочил за сигаретами в ближайший магазин. По пути домой, закурив, он набрал номер Томмена.       – Привет, сосед, – голос Томмена был теплым, с легкой ноткой беспокойства.       Они поговорили минут десять: Дерик сухо описал Морсельт, лекцию, а Томмен пожаловался на дождь в Брисвуде и спросил, не скучает ли тот по их "веселой общаге". Дерик лишь фыркнул в ответ на последнее, игнорируя скрытую заботу. Волнение Томмена осталось без ответа.       Открыв дверь квартиры, он замер на пороге. В гостиной, поливая фикус на подоконнике, стояла его тетя Лина – невысокая, круглолицая женщина с добрыми глазами цвета лесного ореха.       – Дерик! – Она распахнула объятия, ее лицо озарилось радостной улыбкой. – Я думала, ты завтра!       – Привет, тетя Лина, – Дерик позволил себя обнять, ощущая знакомое тепло. – Приехал вчера поздно. На лекцию ездил.       Они вместе приготовили ужин – тетя Лина настояла на своих фирменных драниках с грибами: кухня наполнилась смехом, запахом жареного лука и легкими воспоминаниями о детстве Дерика. Тетя Лина, сестра матери, но полная ее противоположность по духу, всегда была для него безусловной любовью и принятием. Она расспрашивала о Морсельте, восхищалась его костюмом, но осторожно обходила острые углы, не спрашивая о родителях или причинах выбора Йорка. Их разговор был легким, теплым, наполненным мелким бытовым счастьем.       После ее ухода, когда тишина снова опустилась на квартиру, Дерик сел за диплом. Лекция профессора Ким напрямую не касалась его темы, но дала мощный импульс для размышлений. Сам процесс осмысления ее идей, структуры аргументации помог прояснить собственные выводы. Ему оставалось лишь сформулировать финальные тезисы – работа шла быстро, почти на одном дыхании.       Йорк дарил ему спокойствие. Чистое, почти стерильное. Воздух казался разряженным, тишина – слишком глубокой. В этой идеальной, но безликой гармонии вдруг остро всплыли образы Брисвуда: прохладные вечера с Кариной на балконе, оглушительный смех Тесс, терпеливое присутствие Томмена.       Скучал. Неожиданно и почти физически. Как будто в той неидеальной жизни, он оставил кусок себя – живой и значимый.       Под ночь пришло сообщение от Карины: "Как лекция?". Дерик посмотрел на экран: текст показался слишком плоским, слишком далеким. Он набрал ее номер. Ему вдруг отчаянно захотелось услышать ее голос – настоящий, с ее привычными интонациями и легкой хрипотцой. Звонок пошел на вызов.       Дерик вышел на балкон и прикурил сигарету. Гудки тянулись мучительно долго: тридцать секунд. Он уже собрался сбросить, когда наконец послышалось сонное:       – Ало?.. – Голос Карины был глухим, спутанным, словно вытащенным из самых глубин сна.       – Это я, – сказал Дерик, резко выдыхая дым. – Не разбудил? – Его тон был ровнее, чем он чувствовал внутри. Где-то на другом конце, сквозь сонную мглу, донесся четкий, шипящий звук – шум кипящей воды. Потом глухой стук – вероятно, чашка на столе.       – Мм?.. Дерик?.. – В ее голосе проступило осознание, но усталость все еще клеила слова. – Нет... Я не спала... почти. Просто лежала. – Слышалось, как она зевнула, не прикрывая микрофон. – Чайник вскипел... Подожди секунду.       Он слышал, как она отодвигает стул, шаркает тапочками и наливает кипяток в кружку. Звон ложки о керамику. Потом глубокий, обжигающий глоток и тихий вздох облегчения.       – Так... – Голос стал чуть яснее, но все равно обволакивающим, ночным. – Что случилось? Ты в порядке? – Вопрос прозвучал с отголоском тревоги, быстро приглушенной усталостью.       – Все в порядке, – поспешил заверить Дерик. – Просто... получил твое сообщение. – Он сделал паузу, ища слова. – Лекция прошла отлично. Профессор Ким – удивительная женщина. Говорила о насилии над психикой во имя "устойчивости". – Он попытался вложить в слова свой дневной восторг, но они прозвучали суховато, отстраненно. Ему вдруг страшно захотелось рассказать ей все – про Фрейда у входа, про шепот о сумасшедшем профессоре и его "сверхчеловеке", про парк и реку – про все, что сегодня его так восхитило.       – Звучит... сложно, – тихо сказала Карина после паузы. Еще один глоток чая. – Рада, что тебе понравилось. – Ее голос был теплым, но далеким, как свет из окна чужого дома. – Чем занимался вечером?       –Тетя заходила, ужинали. – Он почувствовал неловкость. – А у тебя как дела? – Спросил он, чтобы заполнить тишину, но ему вдруг искренне стало важно услышать ответ.       – Обычно... – Она снова зевнула. – Пары, холсты... Скучно. Томмен без тебя ноет. – Легкая улыбка скользнула в ее голосе, но тут же погасла. – а у Тесс что-то с головой: затеяла флешмоб в библиотеке. В общем, все, как всегда. Тихо. – Последнее слово повисло в воздухе, говорящее больше, чем весь рассказ.       "Тихо. Без тебя."       Затянувшаяся пауза. Дерик слышал ее ровное дыхание в трубке, смешанное с далеким шумом ночного Брисвуда за ее окном. Он смотрел на тлеющий кончик сигареты, на огни чужого города, и чувствовал огромное расстояние между балконом Йорка и кухней Брисвуда, где она сейчас сидела с чашкой чая.       – Ладно... – сказала Карина первой, ее голос снова стал сонным. – Мне, наверное... – Она не договорила, но смысл был ясен.       – Да, – перебил он. – Я тоже пойду. Просто... хотел услышать тебя. – Признание вырвалось неожиданно и искренне.       Еще одна пауза, короче предыдущей, но насыщеннее.       – Спокойной ночи, Дерик, – прошептала она.       – Спокойной ночи.       Щелчок отбоя прозвучал как хлопок захлопывающейся двери в тишине. Дерик еще мгновение стоял, сжимая остывающий телефон, глядя в йоркскую ночь, которая внезапно показалась чужой и слишком просторной. Тишина звенела в ушах громче гудков.       Тогда на балкон бесшумно выскользнула Вендетта. Ее пепельная шерсть сливалась с полумраком, только глаза – два фосфоресцирующих зеленых диска – плыли в темноте. Она легко прыгнула на плетеный кофейный столик, уставившись на него своим непостижимым кошачьим взглядом, словно спрашивая: "Ну? И что ты на этот раз натворил?"       Дерик шагнул к креслу-качалке у стены и тяжело опустился в него. Пальцы машинально нашли сигарету в пачке, прикурили. Вендетта, не дожидаясь приглашения, спрыгнула со столика и мягко приземлилась ему на колени. Она круто выгнула спину, потянулась, уткнувшись холодным носом в его ладонь, и завела свой моторчик – низкое, вибрирующее мурлыканье, которое резонировало где-то глубоко в его груди. Он опустил руку на ее теплый бок, начал водить ладонью по шелковистой шерсти, ощущая под пальцами мелкую дрожь удовольствия. Движения были монотонными, почти медитативными, а мурлыканье кошки заглушало звенящую внутри пустоту.       Докуривал он медленно, но до самого фильтра, выдыхая горький дым. Вендетта, почувствовав смену ритма, перестала мурлыкать и уперлась передними лапами ему в грудь, вытянув шею, требуя продолжения. Дерик нежно обхватил ее под передние лапы, поднял, прижал к себе, чувствуя легкий кошачий запах пыли и солнца, и встал. Она безвольно повисла, доверчиво подставив ему горло для почесывания. Так, с кошкой на руках, как живой, теплый, мурлыкающий щит от мира, он прошел через гостиную в свою спальню.       На прикроватной тумбочке лежал "Парфюмер" Зюскинда. Он сел на край кровати, посадил Вендетту рядом. Она свернулась клубочком, уткнувшись носом в хвост, но один глаз оставался приоткрытым, следя за ним. Дерик взял книгу, открыл на заложенной странице, где Гренуй начинал свой путь в Париж – в мир запахов, грязи и человеческого ничтожества. Слова текли знакомым, гипнотическим потоком, унося его из тишины йоркской квартиры в зловонные переулки XVIII века. Он читал, погружаясь в гениальную патологию Гренуя, в его абсолютную, леденящую отчужденность, которая почему-то казалась ему сегодня не такой уж чужой. Вендетта дремала, ее бока равномерно поднимались и опускались.       Страницы переворачивались, а часовая стрелка уже переползла за полночь. Свеча на тумбочке – он зажег ее вместо лампы – растаяла наполовину, отбрасывая трепещущие тени на стены. Глаза слипались, строчки начинали плыть. Дерик боролся со сном, пытаясь дочитать хотя бы до конца главы, но тяжесть в веках и тепло кошки рядом были сильнее. В какой-то момент книга просто выскользнула из ослабевших пальцев и мягко шлепнулась на одеяло рядом с Вендеттой. Голова его упала на подушку. Последнее, что он ощутил перед тем, как провалиться в сон, – легкое движение Вендетты, перебирающейся с одеяла ему на грудь, и далекий, как эхо, запах воображаемых цветов из книги, смешанный с пыльным ароматом старой бумаги.       Он уснул так: в костюме, с кошкой на груди, с открытой книгой Зюскинда рядом, под трепещущий свет догорающей свечи. Йорк спал за окном, а его сон был наполнен странными, неуловимыми ароматами и чувством глубокой изоляции.       Суббота выдалась вопиюще, оскорбительно солнечной. Йорк расцветал под майским солнцем, которое лилось на старинные стены цвета меда, заливая золотом витражи Йоркского собора и заставляя искриться мокрую после утреннего дождя брусчатку Шамблз. Воздух был прохладным, свежим, пахнущим влажной землей, только что распустившейся сиренью и далеким дымком каминов – типичный весенний день, полный обещаний и неги. Деревья в парках уже оделись в нежную зелень, клумбы взрывались тюльпанами и нарциссами, а по набережной реки Уз неспешно прогуливались пары, семьи, туристы с фотоаппаратами, их смех и оживленные разговоры висели в воздухе легкой, чуждой Дерику музыкой.       Только Дерику делать там было нечего.       Он вышел из своей аккуратной, безликой квартиры: просто не мог оставаться в четырех стенах, где тиканье часов звучало как приговор. Он бродил по знакомым и незнакомым улочкам, мимо оживленных кафе, где люди наслаждались поздним завтраком и ароматом свежего кофе, мимо витрин бутиков – ярких и бессмысленных. Солнце ласкало лицо, но он не чувствовал его тепла. Оно лишь подчеркивало его внутреннюю прохладу и отстраненность. Он был как тень, прилипшая к скамейке в парке у городских стен – физически здесь, среди зелени и птичьего щебета, но отделенная невидимым стеклом.       Он зашел в большую публичную библиотеку – не за знаниями, а в безнадежной попытке найти хоть какое-то укрытие от навязчивой легкости мира снаружи. Пахло старыми фолиантами и пылью. Он сел за свободный стол, раскрыл случайную книгу – что-то про средневековую архитектуру. Буквы плясали перед глазами, не складываясь в смысл, а слова отскакивали от сознания. Он смотрел на страницу, но видел лишь пустоту, ощущая лишь гнетущую тяжесть времени, которое нужно было чем-то заполнить. Минут через двадцать он встал и вышел, оставив книгу открытой – немой свидетель его бесплодных попыток.       Он купил кофе в уличном ларьке: горячий, горький. Он пил его, стоя на мосту, глядя на медленное течение Уз. Солнце играло бликами на воде, утки деловито сновали туда-сюда. Кто-то запускал модель кораблика, дети визжали от восторга. Дерик ощущал лишь глухую стену между собой и этой картиной. Он был зрителем в чужом спектакле, спектакле под названием "Жизнь", где не было для него роли.       Чужой город. Чужие люди. Чужое солнце. Чужое веселье. Его собственное существование казалось ему таким же бесцельным, как дрейф той бумажной лодочки по течению – только без детского восторга.       Он просидел на набережной дольше часа, просто глядя на водную гладь, пока кофе не остыл и не стал отвратительно пресным. Потом снова зашагал – без направления, просто двигая ногами, чтобы хоть как-то оправдать свое присутствие на этой слишком яркой, слишком живой земле. Он проходил мимо уличных музыкантов, чьи мелодии не трогали души, мимо художников, запечатлевавших красоту собора – красоту, которая оставляла его равнодушным. Он не читал, не работал, не развлекался. Он просто был. И это "бытие" в центре цветущего, солнечного Йорка было самым тяжелым, самым бессмысленным занятием из всех возможных.       К вечеру гнетущее ощущение чужого города сгустилось до физической тошноты. Он вернулся в свою квартиру, захлопнув дверь за собой, будто отгораживаясь не от улицы, а от самого этого нелепого, бесполезного дня и от мира, который продолжал жить с такой наглой, неуместной радостью без него.       Воскресное утро в Йорке встретило Дерика тем же нагло-солнечным безразличием. Он стоял у окна своей стерильно чистой квартиры, глядя на оживающие в лучах улицы. Первоначальный план был прост: выехать в понедельник утром, успеть к обеду в Брисвуд, возможно, заглянуть в университет по текущим делам. Но смысла оставаться здесь еще один вечер не было никакого. Ни работы, требующей его присутствия, ни людей, с которыми стоило встретиться. Йорк, с его праздничной суетой, казался ему гигантской, красиво упакованной, но абсолютно пустой коробкой. Терпеть это бесцельное существование еще несколько часов он не мог.       Решение созрело мгновенно. Йорк, с его навязчивым солнцем и праздничной пустотой, стал невыносим. Он схватил свой кожаный портфель с дипломной работой внутри – единственную вещь, которую стоило взять с собой – и вышел из квартиры, не оглядываясь.       Он ехал спокойно. Дорога, обычно занявшая бы добрых шесть часов, в это воскресное утро была почти пустынна. Вместо привычной собранности или агрессии за рулем была лишь усталая монотонность. Двигатель работал ровно, колеса мерно катились по асфальту. Пейзажи мелькали за окном – бескрайние зеленые поля, аккуратные фермы с красными крышами, – но он их не замечал. Мысли, если их можно было так назвать, были тяжелыми и вязкими, как болото, цепляясь за вчерашнюю тошнотворную пустоту и не находя выхода. Он просто двигался вперед, на автопилоте, подчиняясь единственному импульсу – уехать.       Он приехал не к вечеру, а глубоким днем, когда солнце еще высоко стояло над Брисвудом, окрашивая знакомые мрачноватые кирпичные здания университета в неожиданно теплые, почти золотистые тона. Машину он припарковал привычным жестом. Взяв портфель с пассажирского сиденья, он вышел.       Не заходя в свою комнату, не думая о Томмене или возможных вопросах, он направился прямиком туда, куда его незримо тянуло с самого утра – к Карине. Дверь в ее комнату была приоткрыта, ровно настолько, чтобы пропустить узкую полоску света и доносившийся оттуда запах – скипидара, масляных красок и чего-то еще, чисто ее: легкого миндального шампуня или чая с бергамотом.       Он вошел без стука. Тишина внутри была почти звенящей, нарушаемой лишь мерным, глубоким дыханием спящей. Карина спала в кресле, съежившись, подобрав ноги под себя, как уставший ребенок. Голова была запрокинута на мягкий валик, рот чуть приоткрыт. В расслабленной, опущенной руке она все еще сжимала деревянную палитру, на которой застыли капли небрежно смешанных красок – грязно-серые, сине-стальные, тускло-желтые отблески фонарей. Капля темной умбры засохла у нее на запястье. Неподалеку, на мольберте, стояла почти законченная картина. Дерик узнал ее сразу – третья и последняя из цикла "Брисвудские дожди".       Он замер на пороге балкона, затаив дыхание. Полотно дышало: дышало сыростью пронизывающего до костей ливня и тоскливой красотой промозглого вечера. Серые, почти черные крыши домов тонули в пелене воды, струи дождя были поцарапаны тончайшими серебристыми линиями. Фонари на мокрой мостовой расплывались в длинные, дрожащие столбы света, отражаясь в огромных, темных лужах, как окна в другой мир. И силуэт одинокого человека под зонтом вдалеке – маленький, сгорбленный, теряющийся в этом водяном хаосе, символ вселенского одиночества и отчуждения.       Дерик тихо восхитился. Не техникой – она была безупречна – а самой сутью. Умением поймать тончайшие оттенки серого, передать игру тусклого, рассеянного света, вдохнуть в холст глубину настоящей, не приукрашенной меланхолии. В этом был весь ее талант – чистый, незамутненный, умеющий найти красоту даже в унынии.       Он не стал ее будить. Прислонился к косяку, сложил руки на груди и просто смотрел. Смотрел на картину, на спящую Карину, на краски у нее в руке. Она проснулась минут через тридцать: медленно, как будто всплывая со дна. Сначала просто зашевелила ресницами, потом глубоко вздохнула, медленно открыла глаза. Она моргнула несколько раз, фокусируясь на потолке, потом на мольберте, и наконец – на фигуре. Увидев Дерика, Крина не испугалась: лишь удивленно приподняла бровь, и в глазах мелькнуло что-то похожее на сонное недоумение.       – Ты же... – голос ее был хриплым, невыспавшимся, – в воскресенье должен был... – Она смущенно поправила спавшие на лицо волосы, оставив на щеке маленькое пятнышко охры. – ...вернуться в понедельник? Или я дни путаю?       Дерик отшутился, легким движением подбородка указав на мольберт:       – Соскучился по дождям Брисвуда. – Он сделал шаг к плите и принялся делать кофе. – Натурщика так и не нашла? – спросил он, хотя уже знал ответ.       Карина потянулась, ее позвоночник хрустнул, а костяшки пальцев, сжимавших палитру, щелкнули. Она потерла затекшую руку.       – Кому охота позировать столько часов? – Она усмехнулась, но в усмешке была горечь. – Да и... не сложилось. Варианты были, но... не то.       Дерик стоял на кухне, боком к балкону, помешивая кофе для Карины.       – Предлагаю кандидатуру, – его слова прозвучали с нарочитой беспечностью, но слишком уж напряженными были плечи – редкая для него неуверенность. – С условием: я никогда этим не занимался. Морщиться и ерзать буду, предупреждаю. – Он замолчал, взгляд снова прилип к картине, к пронзительному образу одиночества под дождем. – Но... – выдохнул он, и в этом звуке было странное признание, – плохо у тебя не получится. Это я знаю точно.       Радость вспыхнула на ее лице, как луч солнца, пробившийся сквозь грозовые тучи на ее же картине. Сонность как рукой сняло.       – Правда? – Она вскочила с кресла-мешка так резко, что оно едва не опрокинулось. Палитра в ее руке качнулась, угрожая вывалить остатки красок на пол. – Дерик, это... – Она запнулась, ища слова, и просто выдохнула, сияя. – Да! Да, конечно!       Она засуетилась, сметая с маленького столика тюбики с краской, ее движения были порывистыми, полными внезапной энергии. Его неожиданное возвращение и предложение стали тем самым лучом, которого так не хватало ее дождливому полотну и, возможно, ей самой.       Карина, удивительно для самой себя, проснулась рано. На телефоне горело 2:56, а значит, скоро рассвет. Нужно было как можно быстрее собраться и добежать до комнаты Дерика, чтобы увидеть наяву всю красоту сегодняшнего утра - или его красоту, черт ее знает.       Взяв под мышку мольберт и холст, девушка побежала в его комнату.       Стук в дверь.       Второй стук.       На третий Дерик все-таки открыл.       Прихорашиваться - а именно, банально натянуть футболку - ему попросту было лень: в такое время только настоящие идиоты просят одолжить работы для написания своих. И Карину перед собой он увидеть явно не ожидал. Сон рукой не сняло: наоборот, что-то в этом было естественно, как если бы он на ее кухне готовил завтрак и подавал недовольному телу кофе.       Карина, не тратя время на «доброе утро», быстро юркнула в комнату и сразу же направилась на балкон. Поставила мольберт и холст и принялась тянуть за собой эту сонную тушу.       – Клянусь, если ты прямо сейчас не возьмешь себя в руки, то я скорее отчислюсь, чем буду сдавать что-то другое.       Сдержать недовольный стон не получилось, но он знал, на что подписался. Она аккуратно поставила его руки в нужную позу, нежно повернула голову навстречу теплу и удовлетворенно выдохнула:       – Скажи, если шея начнет затекать, или сам замерзнешь. На меня не ориентируйся, я могу без перерывов, поэтому обязательно говори, – и она потянулась за наушниками.       – А я думал, что ты удостоишь меня своей компанией, – парень выдохнул и прикрыл глаза, – а если я усну? Или, например, умру от отсутствия сахара в крови? Я не завтракал... – Дерик упёрся затылком в стену, чуть приподнял подборок и блаженно улыбнулся. Может, в этой жизни ему и не дадут полноценно выспаться, но его устраивает её присутствие здесь и сейчас.       Карина кинула наушники в пыльное кресло и принялась за набросок. Никогда её не переполняло чувство полноценности, как этим летним утром. Как будто паззл, которого не было стабильные 20 лет, вдруг материализовался из воздуха, и его терять не хотелось.       – Я впервые... – она немного помялась со словами, красные кончики ушей в любом случае не было видно за холстом, – хочу написать кого-то в цвете, - и, не выдержав такой концентрации честности, она закурила. Закурила бессовестно, чтобы Дерику было некуда вставить свой сарказм, – щас открою окно, чтоб ты не дымился...       Тихая улыбка тронула его губы.       "Итак давно все понял", – промелькнуло в голове. Он не нуждался в словах.       Карина отложила кисть, ее глаза горели усталостью и счастьем. Она сделала шаг ближе к холсту, изучая работу, а потом – словно по инерции – взгляд ее скользнул к оригиналу. К Дерику, стоявшему в лучах все ярче поднимающегося солнца. И задержался. Не на лице, а на его левой руке, свисавшей вдоль тела. Там, от самого запястья вверх по внутренней стороне предплечья, тянулся длинный, узкий шрам – бледная, неровная река на знакомом ландшафте кожи. Старая, глубокая трещина, разделившая жизнь на "до" и "после".       Дерик почувствовал этот взгляд – не любопытный, не испуганный, а узнающий до боли. Как будто она видела не просто шрам, а ту самую ночь, тот холод лезвия, что навсегда оставил рубец. Рефлекторно он накрыл левое предплечье ладонью правой руки, сжав пальцы чуть выше шрама, пытаясь спрятать страшную линию. Глаза его на миг потеряли умиротворение, в них мелькнула тень – не стыда, а той самой пустоты, что зияла за этим жестом отчаяния.       Карина не сказала ни слова. Она просто подошла ближе, её пальцы, еще пахнущие краской и скипидаром, мягко, но твердо обхватили его ладонь. Нежно, как будто разжимая замерзший бутон, она отвела его правую руку в сторону, высвобождая ладонь и обнажая шрам снова. Ее движение было мягким, но не допускающим возражений. В ее глазах не было вопросов – только спокойное, почти невыносимое понимание. Она знала. Знала, что означал этот шрам, знала, какой ад стоял за ним. Знала, что спрашивать не нужно и недопустимо.       Он сделал глубокий вздох. Неловкость и привычный ужас перед этим воспоминанием растворились в этом вздохе, уступая место странному, почти невесомому облегчению. Ее молчаливое понимание было тяжелее свинца, но и крепче стали. Она видела, и она знала. И это не изменило ничего.       Они стояли так еще мгновение – он с открытым шрамом-исповедью на руке под утренним солнцем, она, держа его раскрытую ладонь в своей. Тишина между ними была густой, но не неловкой. Это была тишина самого страшного секрета, вынесенного на свет и принятого без осуждения       Потом Карина медленно отпустила его руку. Ее взгляд снова вернулся к холсту, к Дерику на нем – с чистыми руками, но с той же глубиной и светом в глазах, что и у живого оригинала. Она улыбнулась – себе, картине, ему. Это было окончанием сеанса. Настоящим окончанием.       Закончили они в пятом часу утра, когда солнце уже вовсю сияло над Брисвудом, превращая ночную прохладу в обещание теплого майского дня. Карина отложила кисть, ее глаза горели усталостью и счастьем. На холсте Дерик смотрел на рассвет – не фотографически точный, но дышавший удивительным светом и той трепетной жизнью, которую Карина искала.