Пока не кончится дождь

      Их утренний ритуал оставался нерушимым: ровно в 3 часа утра Карина стучалась в его дверь, Дерик открывал и молча занимал место у окна, а ее кисть начинала свою работу.       Исчезло другое: Дерик перестал приходить после пар. Перестал приходить в ее комнату, где на стенах висели наброски, а на подоконнике стояли колючие кактусы. Он мог читать свои статьи, пока она дорабатывала эскизы, или слушать ее рассуждения о композиции, вставляя редкие, сухие замечания. Иногда они просто молчали, но это молчание было наполненным его спокойным присутствием и ее сосредоточенностью на холсте или блокноте. Это было их негласное, ценное время.       В один из дней, когда Дерик все же заглянул, он принес с собой сетку ярких апельсинов. Карина удивленно подняла бровь – не самый обычный для него жест.       – Заходи? – она придержала дверь, но Дерик остался стоять в коридоре.       – Не стоит отвлекаться, – сказал он спокойно, протягивая фрукты. – Экзамены. Тебе тоже надо готовиться, я знаю. – В его тоне не было упрека, лишь практичное напоминание, словно он взял на себя роль их общего здравого смысла.       Карина взяла апельсины, кивнула.       – Понятно. Спасибо за... витамины. Удачи с учебой.       Он коротко кивнул в ответ и ушел. Все было вежливо, разумно, даже заботливо в его сдержанной манере. Но когда дверь закрылась, и сладковатый запах цитруса заполнил прихожую, кольнуло где-то в области сердца.       Она пыталась заглушить эту пустоту: зарывалась в конспекты по истории искусств с удвоенной силой, до боли стискивая карандаш, или яростно писала этюды в пустой мастерской, пытаясь заполнить тишину скрипом кисти. Внешне она приняла его объяснение. Разумом понимала: сессия, красный диплом, его перфекционизм – все логично. Она даже повторяла про себя его слова: "Не стоит отвлекаться". Делала вид, что все в порядке: что его отсутствие – естественное следствие нагрузки. Она подавляла щемящее чувство потери, засовывая его под груз учебников и предлогов.       Он сказал. Она услышала. Точка.       Внутри оставался вопрос: почему с ней он не мог сконцентрироваться? Почему их тихие вечера вдруг стали помехой? И каждый раз, когда она видела его стремительно удаляющуюся спину после пар, уверенность в их дружбе давала трещину. Она ловила себя на том, что по привычке ставит на стол кружку с кофе, который теперь она выпивала сама, или мысленно делилась с ним наблюдением о свете – и тут же себя останавливала.       Он готовится. Сам.       А Дерик ловил себя на странном. Его мысли, обычно кристально ясные и направленные на задачу, стали возвращаться к ее словам. К тем самым, про кактусы: образ колючего растения, прячущего мягкую сердцевину. Он видел его, когда анализировал клинические случаи избегающей привязанности, когда листал учебники по психологии личности и когда курил.       "Защитные механизмы", – констатировал разум, но где-то глубже, там, куда ему было не добраться, шевелилось что-то еще. Что-то, что заставляло его руку тянуться к пачке сигарет чаще обычного.       Томмен заметил первым. Он молча наблюдал, как Дерик выходит на балкон несколько раз на дню, даже ночью, когда городской шум стихал, и стоял там, окутанный сизой дымкой, глядя в пустоту.       – Паришься? – как-то небрежно спросил Томмен, указывая подбородком на переполненную пепельницу. – А я думал, что идеальные люди идеальны во всем.       Дерик резко выдохнул дым, повернулся, натянув привычную маску легкой отчужденности.       – Просто воздухом дышу.       Взгляд его был жестким, отрезающим путь для дальнейших расспросов, и этот взгляд, как всегда, тонкой иглой кольнул Томмена где-то под ребрами. Он был, пожалуй, единственным, кто по-настоящему заботился о Дерике в этой их студенческой жизни, подменял ему семью, которую тот так и не нашел. А Дерик этого просто не видел. Не замечал, как Томмен ловит каждую его напряженную спину на балконе, каждую неестественную резкость в движениях.       Томмен хмыкнул, сделал вид, что поверил, сжав челюсти от этой привычной недоступности друга, но тревога за него, тихая и настойчивая, поселилась в нем прочнее. Томмен был выше обид. Потому и дружил, потому и терпел. Потому что за этой маской и этой глухой стеной он знал – там, внутри, был его друг. И он не собирался его бросать.       В один день, встретив Карину в коридоре общежития, Томмен не удержался:       – С ним вообще все нормально? – спросил Томмен тихо, кивнув в сторону их комнаты. – Курит как паровоз последние дни. И спит, кажется, мало.       Карина вздрогнула, словно пойманная на чем-то. Ее пальцы сжали корешок книги.       – Дерик? – Она попыталась улыбнуться, но получилось криво. – Он всегда нормальный. Просто... май. – Она махнула рукой, изображая легкость, но взгляд ее скользнул мимо Томмена, куда-то вдаль. Она приняла это к сведению. Твердой горошиной тревога упала в уже и без того переполненную чашу ее мыслей.       Он курит больше. И он не спит.       Цифры на электронных часах горели в темноте с обжигающей яркостью: половина первого, и сон все еще не приходил. Не из-за тревоги – экзамен по психологии личности был для него открытой книгой, не из-за неуверенности – "отлично" было предрешено. Тело просто отказалось отключаться. Мысли, обычно строем марширующие к цели, метались беспорядочно: фрагменты теорий, обрывки клинических примеров, и навязчиво – образ колючего кактуса. Он ворочался, пытаясь загнать сознание в темноту, но оно упорно сопротивлялось.       "Еще 5 часов 23 минуты... этого хватит, если уснуть сейчас... "       И тогда – стук: настойчивый, но негромкий. Дерик замер на мгновение, потом резко сел на край кровати. Раздражение – на себя, на бессонницу, на мир – смешалось с облегчением. Он знал, кто за дверью, знал, что сон теперь откладывается минимум на пару часов, и знал, что его ждет бессмысленная болтовня или скучный фильм. И странным образом – это не могло не радовать.       Соскочив с края кровати, он встал во весь рост: движения были порывистыми, чуть деревянными от долгого лежания и внезапного пробуждения. Пальцами Дерик смахнул непослушную прядь со лба и потер переносицу так, будто хотел стереть с нее саму усталость. Коротким шагом пересек темную комнату, ориентируясь по памяти – слабый свет из-под двери освещал лишь порог. Мимоходом он глянул на плотно закрытую дверь Томмена – там царила тишина. Дерик вышел в узкий коридор, и только тогда, еще не глядя на входную дверь, протянул руку к ручке и открыл.       – Ты время видела?       – Видела.       Карина стояла на пороге, прижимая к груди большой белый пакет из супермаркета. Ее лицо в тусклом свете коридорной лампы казалось бледнее обычного, а глаза – темнее. Она зашла внутрь и сразу направилась на кухню: Дерик мельком увидел, что внутри лежал его любимый карамельный попкорн, 2 жестяные банки чего-то газированного и еще много мелких упаковок с чем-то похожим на мармелад или зефир. Она достала две глубокие чашки, в одну высыпала горсть своих любимых сырных чипсов, во вторую – карамельный попкорн. С пакетом и чашками они тихо, стараясь не стучать, прошли мимо двери Томмена в комнату Дерика, где стоял старый проектор.       Он закрыл за девушкой дверь и поплелся следом. Внутренние противоречия клокотали, но выбор был сделан за него и слишком заранее: Карина знала, что он не уснет – выучила его привычки и частично их переняла.       Усевшись на краешек дивана рядом с проектором, Карина отложила пакет. Дерик скривился, глядя на ее голое плечо, резко выделявшееся на фоне темной, явно мужской и слишком большой футболки.       Дерик эту футболку видел впервые.       – Тебе просто нравится надевать вещи на пять размеров больше, или это такой радикальный способ самовыражения?       – Он машинально поправил ткань на ее плече. – Стиль "бомжа" как-то не впечатляет.       Карина фыркнула, легонько ткнула его локтем в бок.       – Напомни мне, когда такая зануда, как ты, стал экспертом по моде? – Ее пальцы скользнули по гладкой керамике с сырными чипсами. – То, что у тебя каждый день разные, но одинаково серые свитшоты, не делает тебя иконой стиля.       – Я хотя бы не донашиваю, – он бросил взгляд на футболку, искал глазами хоть намек на знакомый рисунок – кактус, абстракцию, что угодно – ничего. – За другими... особями мужского пола. Вероятно.       – Ревнуешь? – Она повернулась к нему. Вопрос прозвучал легко, почти небрежно, без тени кокетства или вызова. Глаза ее были спокойными, почти усталыми. Дерик почувствовал, как мышцы спины напряглись.       Он молча взял у нее чашку: пальцы слегка дрогнули, когда коснулись ее холодных рук. Вопрос повис в воздухе:       Ревность? Да проще поверить в существование Бога.       Он никогда не лез в ее жизнь. Все, что он знал о ней – это обрывки: ее восторженные тирады о кактусах, презрение к художественной литературе, любовь к холодному кафельному полу под босыми ногами, к запаху озона перед грозой, к определенному оттенку синего. И он сам никогда не спрашивал больше. Не хотел нарушать границы, вскрывать то, что ей, возможно, не хотелось показывать. Это был его выбор – держать дистанцию. Он выстроил их отношения на общем, искреннем интересе.       И это устраивало.       До чертовой футболки.       Его взгляд скользнул по ней: привычной заколки с зеленым кактусом в волосах не было. Пушистых тапок с ушами – тоже. Без своей пижамы с кактусами она выглядела... иначе. Незнакомой. Мешковатая футболка не скрывала, а подчеркивала худобу – острые ключицы, тени под глазами, бледность кожи. Она казалась хрупкой и... не его Кариной.       Дерик запрокинул голову на спинку дивана и потер переносицу. Выдох получился тяжелым.       – Ты слишком громко думаешь, – заметила Карина, не отрываясь от экрана ноутбука. – Аж искры летят.       – А ты слишком плохо делаешь психологический портрет, – парировал он, не открывая глаз. – Натягиваешь шаблоны.       Он открыл глаза и надел очки. Взгляд его, обращенный к Карине, был полон немого укора: слишком уж много о ней думал, и конца этому было не видать. Потом он перевел взгляд на экран ноутбука: на заставке – куча пингвинов на льдине. Очередной бесконечный документальный фильм про природу.       Успеет спросить. Позже.       Фильм тянулся мучительно медленно. Мерное повествование, скрип льда, крики птиц: Дерику было не просто скучно – смертельно. Его мозг, требующий сложности, структуры, конфликта, умирал от этой размеренной красоты. Но он слишком ценил ее право на эту странную, тихую страсть. Слишком привык к тому, что ее присутствие рядом, даже под аккомпанемент пингвиньих криков, было комфортом особого рода.       На титрах он хотел уже выразить свое недовольство, но краем глаза заметил: уснула. Где-то глубоко внутри в нем боролись 2 лагеря: первый, сжимая кулаки до хруста, хотел рвать и метать, потому что собственное упрямство не дало поспать, второй – ощутить ее тепло и уснуть в обнимку. И так как оба варианта друг другу не противоречили, Дерик так и сделал.       Утро началось с неловкости. Дерик проснулся чуть раньше, и когда Карина, только открыв глаза, встретилась с его пристальным, исследующим взглядом сквозь полумрак комнаты, они обменялись сбивчивыми "доброе утро". Карина, сгорбившись и старательно избегая его глаз, поспешила к себе собираться, и ее щеки вспыхнули, как маков цвет. Дерик принял душ, позавтракал домашней карбонарой, которую Томмен любезно оставил перед тем, как уехать, надел темную рубашку и брюки и отправился на экзамен один – Карина смущенно попросила не ждать.       Дерик сдавал первым, вызвавшись сразу же: он не сомневался ни в результате, ни в себе. Бегло просмотрев билет, он четко и точно ответил на все вопросы, не дожидаясь наводящих реплик преподавателя. "Отлично" прозвучало ожидаемо. Ровно через пятнадцать минут после начала экзамена он бодрым шагом вышел в коридор и направился обратно в общежитие.       Через несколько часов в его комнату буквально ворвалась Карина. Она сияла – история искусств была сдана на твердую четверку. Дерик не ожидал такого наплыва искренних, ярких эмоций от вечно уставшей Карины, но ее широкая улыбка его искренне обрадовала. Не теряя ни секунды, она с ходу предложила заказать целую гору вредной еды в честь праздника. Однако Дерик мягко отказал:       – Давай лучше сами что-нибудь приготовим? – пояснил он. – Томмен вдруг решил остаться подольше и отмечать сдачу первого экзамена где-то в городе с друзьями. Места хватит всем.       Карина смущенно призналась, что готовить не умеет совсем. Дерик лишь улыбнулся, и в его глазах вспыхнул знакомый огонек:       – Никогда не поздно попробовать.       Дерик готовить любил. Да, любил это дело страстно – сам процесс, ароматы, точность движений, – просто часто не хватало времени или, что важнее, подходящей компании. После секундного колебания Карина согласилась, и они направились на кухню.       То, что началось как урок, быстро превратилось в нечто теплое и хаотичное. Дерик, взяв на себя роль инструктора, поручил Карине нарезку овощей. Она ковырялась с луком, сосредоточенно морщила лоб над морковкой, как будто разминировала бомбу.       – Мы так до следующего ужина не управимся, – пошутил Дерик, наблюдая, как она старательно выводит кубики размером с наперсток. Он встал за ее спиной, его руки осторожно поправили ее хватку ножа. – Расслабь кисть. Не пили, а режь. Вот так, – его теплые пальцы легонько направляли ее руку, показывая уверенный, плавный разрез.       – Видишь? Лучше?       Карина фыркнула, но под его руководством движения стали чуть увереннее, хотя и не перестали быть осторожными.       – А ты, – она бросила на него искоса лукавый взгляд, пока он ловко шинковал перец соломкой за считанные секунды, – просто идеальная домохозяйка.       – Обижаешь единственного учителя.       Они двигались вокруг друг друга на тесной кухне, наполняя ее смесью ароматов: чеснока, трав, курицы. Шипение масла на сковороде, стук ножа по доске, редкие подсказки Дерика и смех Карины над своими неуклюжими, но искренними попытками – все это сплелось в уютную симфонию. Дерик контролировал процесс, но позволял ей участвовать: помешать соус, посыпать специями, разложить картошку на противне.       Вместе они приготовили нехитрое, но ароматное блюдо – курицу с картошкой. Ужин прошел в удивительно умиротворенной тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов да мягким стуком приборов. Они ели не спеша, наслаждаясь плодами совместного труда, теплом, разливавшимся по телу от сытости, и этим редким чувством спокойного комфорта друг с другом. Карина сидела расслабленно, и в глазах светилось удовлетворение от удавшегося эксперимента. В воздухе витал легкий запах чеснока, розмарина и чего-то безмятежно-домашнего.       Дерик, медленно доев последний кусочек, отодвинул пустую тарелку. Его взгляд, мягкий и задумчивый в свете вечерних сумерек, внимательно остановился на Карине.       – Знаешь, – начал он негромко, ловя ее взгляд, – а получилось действительно вкусно. Особенно картошка. Прямо тает.       Карина, только что доевшая последний кусочек, замерла. На ее щеках мгновенно вспыхнул румянец, и она опустила глаза, смущенно ковыряя вилкой крошки на тарелке.       – Ну... – пробормотала она, – это все твоя заслуга. Я же только резала... как черепаха.       – Зато старалась, – парировал Дерик, и в его голосе прозвучала редкая, теплая нотка. – Видно было. Так что, спасибо за помощь. Без тебя было бы не так вкусно.       Ее смущение не ушло, но сквозь него пробилась искренняя, чуть растерянная улыбка. Она даже слегка толкнула его ногой под столом, не поднимая глаз.       – Ладно тебе, домохозяйка.       Ближе к ночи пришло короткое сообщение от Томмена:       "Гуляю, не ждите". Дерик, взглянув на экран, предложил Карине неожиданную прогулку:       – Не хочешь к Брисвудскому утесу? Я отвезу.       Карина удивленно подняла брови.       – У тебя есть машина? – Ее голос выдавал искреннее недоумение.       – Есть. Отец... подарил. На совершеннолетие. – В его голосе промелькнула плохо скрываемая горечь, тут же заглушенная привычной ровностью. Он отвернулся, доставая ключи.       Карина лишь молча кивнула, понимая, что наткнулась на что-то болезненное. Ее легкое удивление сменилось тихим смущением.       – Пледы захвачу? – спросила она, стараясь звучать нейтрально. – На всякий случай. Два?       Дерик коротко кивнул, уже направляясь к выходу:       – Да. Спасибо.       Через пару минут они стояли на улице. Под фонарем у тротуара покоилась ухоженная, идеально чистая темно-серая иномарка последней модели. Карина замерла на мгновение. Машина выглядела ухоженно и совершенно чужеродно в их скромном студенческом окружении.       – Она... очень красивая, – произнесла она тихо, скорее констатируя факт, чем делая комплимент. Дерик ничего не ответил. Он просто открыл пассажирскую дверь и жестом пригласил ее внутрь.       Они ехали быстро. Ночная дорога была почти пустынна, фонари мелькали за окном ровными строчками, выхватывая из темноты обочины и редкие дорожные знаки. Тишина в салоне не была неловкой, скорее сосредоточенной. Карина сидела, прижавшись спиной к прохладной коже сиденья. Она не решалась нарушать молчание, боясь отвлечь Дерика от вождения. Его руки уверенно лежали на руле, взгляд был прикован к дороге, профиль в полумраке казался резким и непроницаемым.       Ей было немного страшно – не от его вождения, а от этой стремительности, от темноты, поглощающей дорогу за фарами, от ощущения, что они мчатся куда-то в неизвестность. Она украдкой наблюдала за его сосредоточенным лицом, за спокойной ритмичностью его движений. Они не обменивались словами, но само его присутствие за рулем, его сфокусированность создавали хрупкое ощущение безопасности.       Доехали они действительно быстро. Казалось, только успели выехать за городскую черту, как знакомый поворот к утесу уже маячил впереди.       Оставив машину на парковке, они вышли. Карина ахнула – она впервые в жизни видела столько звезд. Как восторженный ребенок, она запрокинула голову и замерла, вглядываясь в небо раскрытыми от изумления глазами. Дерик наблюдал не за небом, а за ней. Он видел, как звездный свет отражался в ее широко распахнутых глазах, как легкая улыбка тронула ее губы, как каждый мускул ее лица выражал чистый, ничем не омраченный восторг. Этот детский, искренний восторг перед простой красотой мира.       Он завораживал.       На душе что-то теплое и одновременно щемящее невольно сжалось, будто невидимый коготь осторожно царапнул по самой защищенной ее части. Он поймал себя на мысли, какой хрупкой и прекрасной выглядела она в этот миг. И ему вдруг с неожиданной силой захотелось, чтобы этот момент, эта ее беззаботность, это сияние в ее глазах – никогда не заканчивались.       Дерик, отведя наконец взгляд, словно очнувшись, тем временем бережно постелил пледы на покрытую холодной росой траву. Они легли рядом и до самого рассвета считали не падающие звезды. Дерик мягко направил ее руку, показывая созвездие Кассиопеи. Карина фыркнула, толкнув его плечом в шутку:       – Знаешь неприлично много такого бесполезного и прекрасного, Дерик.       Он лишь усмехнулся в ответ, но его взгляд снова невольно скользнул по ее профилю, освещенному лунным светом. То щемящее чувство – смесь восхищения, нежности и какой-то непонятной грусти – не отпускало.       На рассвет они тоже решили посмотреть. Когда первые лучи окрасили горизонт в нежные персиковые и розовые тона, Карина притихла. Потом начала тихо, задумчиво описывать восходящее солнце вслух, сравнивая его то с расплавленным золотом, то с робким зрачком проснувшегося мира. Дерик прикрыл глаза: просто слушал ее негромкий голос и тихо восторгался этими редкими, умиротворяюще спокойными мгновениями, пытаясь удержать их в себе, зная, что они утекают, как песок сквозь пальцы.       Он не хотел, чтобы это заканчивалось. Никогда. Но рассвет уже вступал в свои права, окрашивая мир в новые краски.       Когда солнце полностью поднялось, они молча поехали домой. Карина, едва переставляя ноги от усталости, ушла спать к себе. Дерик – к себе, унося в памяти четкий образ ее задумчивого профиля на фоне розовеющего неба, и то странное, сладкое и горькое одновременно, чувство невозвратности этих часов.

***

      Первый день июля встретил Брисвуд не изнуряющей жарой, а мягким, ласковым теплом. Легкий ветерок шевелил листву за окном, принося запах нагретой хвои и моря. Дерик проснулся рано, и в груди у него было непривычное, почти неприличное умиротворение. Все сдано. Сегодня – последний день в этом городе-ловушке, билет на выход из-под отцовского всевидящего ока. Свобода была так близка, что ее почти можно было вдохнуть. Но на дне этой легкости копошилась тревожная мысль, холодная и цепкая: а что с Кариной? Эта странная, хрупкая связь, возникшая между ними... Она не вписывалась в его схему побега. Она была как якорь, невидимо привязывающий его к берегу, который он так отчаянно хотел покинуть.       "Привязанность – это слабость. Слабость – это уязвимость", – напомнил он себе, но мысль о ее улыбке, о ее смехе на утесе почему-то не хотела уходить. Он отогнал ее, вставая с кровати.       Дерик одевался тщательно: темный, идеально сидящий костюм, безупречно белая рубашка, галстук. Он выглядел собранным, почти отстраненно элегантным. Карину он не видел – она, как обычно, попросила не ждать. С Томменом они молча слились с нарядным потоком студентов, стекавшимся к главному зданию. Зал гудел, как гигантский улей, заполненный до отказа родителями, друзьями, самими виновниками торжества. Томмен быстро отыскал Тесс, занявшую для них места. Дерик сел, его взгляд машинально скользнул по сцене, украшенной парчой, по строгим лицам деканов.       И тут он увидел ее.       Карина шла рядом с Тесс к своим местам в ряду. Дерик буквально замер: он не сразу узнал ее. На ней было платье – белое, воздушное, из легчайшей ткани, струившейся до самых пят. Белые босоножки с тонкими ремешками обвивали лодыжки. Но больше всего его поразили волосы: обычно собранные в небрежный хвост или растрепанные ветром, они были уложены с непривычной нежностью, и в них, словно роса, сверкали крошечные жемчужины, вплетенные в темные пряди. Она светилась: неярко, но так искренне, так по-новому. Он не осознал, как слова сорвались с его губ, когда она, улыбаясь, поймала его взгляд:       – Привет!       – Ты... ты сегодня такая красивая, – прозвучало почти невольно, тихо, но отчетливо.       Слова повисли в воздухе. Дерик почувствовал, как жар разливается по его шее, поднимаясь к щекам. Он никогда не говорил такого вслух. Карина остановилась, глаза ее широко распахнулись от неожиданности, а затем густой румянец залил ее лицо от ушей до самой шеи. Она пробормотала что-то невнятное, похожее на "спасибо", опустила глаза и поспешно прошла на свое место. Томмен тихо присвистнул, а Тесс лукаво улыбнулась. Дерик отвернулся, сконцентрировавшись на программе, стараясь игнорировать стук собственного сердца и ощущение глупейшей неловкости.       Церемония началась. Звучали фанфары, речи, полные пафоса и напутствий. Имена следовали одно за другим. Томмен, получивший свой синий диплом, отмахнулся от аплодисментов с характерной для него небрежной улыбкой. Тесс и Карина поднялись на сцену вместе. Дерик видел, как Карина делает глубокий вдох перед выходом, как ее пальцы слегка дрожат. Но когда ей вручили синий диплом, в ее глазах вспыхнул настоящий фейерверк: счастье, гордость, и самое главное – глубокое, выстраданное облегчение, будто гора с плеч. Она сияла.       Дерика вызвали последним – за красным дипломом с отличием. Он поднялся на сцену, его лицо – привычная, отточенная маска спокойствия и легкого превосходства. Пожал руку декану, взял диплом, кивнул залу. Аплодисменты были громче, но он их едва слышал. Его мысли были где-то далеко.       Как только церемония завершилась и начался шумный банкет, Дерик нашел Карину взглядом. Их глаза встретились, и он едва заметно кивнул в сторону выхода – она мгновенно поняла. Вместе они ловко улизнули из шумного зала, оставив позади гул голосов, звон бокалов и Томмена, увлеченно рассказывающего что-то группе знакомых.       Они сбежали с банкета, оставив позади звон бокалов. Вечернее тепло обволакивало. Они пошли пешком по пыльной дороге, ведущей из университета в сторону моря: сначала молча, сбрасывая напряжение торжественности, ощущая свободу побега, а потом Карина засмеялась – звонко, освобождающе – и Дерик невольно улыбнулся в ответ.       Дорога сменилась знакомой тропинкой, вившейся через прибрежные дюны, поросшие колючей травой, прямо к пляжу. И тут Карина, словно сбросив последние оковы, резко скинула босоножки, швырнула диплом на песок и побежала. Белое платье развевалось вокруг нее, как крылья: она влетела в воду, не замедляя хода, и нырнула с головой в набегающую волну.       – Свобода, Дерик, свобода! – ее визгливый смех разнесся над водой, когда она вынырнула, отряхивая мокрые, слипшиеся на лице волосы. Жемчужины поблескивали на темных прядях. – Дерик! Иди сюда!       Он рассмеялся, глядя на нее, эту водную нимфу в промокшем белом: ее смех и энергия были попросту заразительны. Почти не думая, он стянул туфли и носки, бросил пиджак на теплый песок, расстегнул ворот рубашки – и босиком шагнул к самой кромке воды. Прохлада прибоя, омывающая щиколотки, была приятным контрастом вечернему теплу.       – Ну уж нет! – крикнула Карина, лукаво сверкнув глазами. Она развернулась и ладонями ударила по воде, послав целый веер брызг прямо в него.       – Эй! Предательница! – Дерик отпрыгнул, но было поздно – прохладные капли окатили его с головы до ног. Он только покачал головой, продолжая смеяться. Идти глубже он не стал, но радость за нее, за эту внезапную, захлестывающую легкость, была искренней. Она плескалась, ныряла, обрызгивала его снова и снова, пока сама не промокла насквозь и не начала слегка дрожать от прохлады вечера.       Карина, наконец, вышла из воды, отжимая тяжелые подолы платья и слегка дрожа от вечерней прохлады, начинавшей наползать с моря.       – Хватит тебе, – улыбнулся Дерик. – Пойдем погреемся. Они побрели вдоль кромки прибоя, оставляя следы на влажном песке. Карина смеялась над своими промокшими босоножками, которые она несла в руке. Дерик молча повесил свой темный пиджак ей на плечи.       – Спасибо, – тихо сказала Карина, кутаясь в неожиданное тепло, пахнущее морем и чем-то неуловимым – им.       Дерик лишь кивнул неглядя, его пальцы на секунду коснулись ее плеча, поправляя воротник. Он смотрел на нее – мокрую, смеющуюся, с растрепанными волосами и жемчужинами, сияющими в лунном свете, кутающуюся в его пиджак. Настоящую. И в этой небрежности, в этой естественности – невероятно прекрасную.       За дальним мысом, за грядой темных скал скрывалась маленькая бухточка, о которой знали немногие. И там, в тенях, висели старые, но крепкие деревянные качели на толстых цепях. Они уселись бок о бок на широкой доске. Скрип цепей, шепот прибоя, огромная Луна, серебрившая черную гладь воды своей дорожкой.       Дерик первым нарушил тишину:       – Ну так... что после выпуска? Какие планы? – Голос его звучал спокойно, но в темноте Карина могла видеть, как напряглась его линия челюсти. Карина покачала головой, играя с мокрой прядью волос:       – Честно? Не знаю пока. Тесс вроде договорилась в одно издательство... иллюстратором. Может, и я попробую туда. Хотя... – Она замолчала, сжимая в пальцах мокрый кончик пряди.       – Хотя что? – Дерик повернулся к ней, его профиль четко вырисовывался на фоне лунного света. – Карина, тебе не смогут отказать. У тебя... – он искал слова, – работы... настоящие. Они живые. Чувствуется, что ты вкладываешь в них что-то важное. – Его слова были редкой, искренней похвалой, лишенной обычной иронии.       Карина улыбнулась: легкий румянец тронул щеки, но в лунном свете он был почти невидим. Было приятно слышать это от него.       – Спасибо. А ты? – спросила она. – Йорк все еще в силе? – В ее голосе прозвучала тень надежды вперемешку со страхом.       Дерик кивнул, глядя куда-то в темноту за морем. Он сделал небольшую паузу, и когда заговорил, его голос звучал чуть тише, чем обычно:       – Да... – Слово повисло в воздухе. Оно было ровным, но в нем чувствовалась слабая тень чего-то, что могло бы быть сожалением. Как отчет, который не приносит радости.       Пауза затянулась и стала почти физически ощутимой: воздух сгустился от невысказанного. Дерик видел вопросы в ее глазах, которые она боялась задавать, и Дерик знал, что его ответы ее точно не устроят.       – Два ответа на один вопрос. Спрашивай.       Карина не заставила себя ждать. Ее голос прозвучал тише, но отчетливее:       – Почему? – Она посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. – Почему ты никого... близко не пускаешь? Всегда на расстоянии. Как будто боишься.       Дерик отвел взгляд к лунной дорожке. Собирался с мыслями.       – Потому что разочарование неизбежно. – он сделал паузу, проглотив ком в горле, – Чем ближе человек, тем больнее потом, когда все рушится. Я… предпочитаю сводить вероятность этого к нулю. Так... безопаснее. – Слова звучали как приговор.       Карина молчала, переваривая его слова, холодные и четкие, как лед. Потом спросила снова, мягко, но с невероятной настойчивостью, словно пытаясь докопаться до чего-то живого под этой броней:       – А чего ты хочешь? По-настоящему. – В ее голосе была мольба понять.       Дерик смотрел на море. Луна освещала его профиль, делая его резким и отстраненным.       – Свободы, – сказал он четко, без колебаний. – Сбежать.       Не быть привязанным. Ни к месту, ни к людям, ни к... обязательствам. Быть независимым, быть в одиночестве. Но только в том, которое я выбрал сам. Это... – он искал слово, – мое спасение. И моя тюрьма. – Слова прозвучали тише, с горьким осознанием разрушения всего, что они вместе построили.       Карина замерла. На мгновение все внутри нее опустело и похолодело. Не злость, нет: ледяное, пронизывающее чувство несправедливости. Она понимала его слова, понимала его логику страха и защиты. Но принять это и смириться с тем, что все эти моменты – звезды, смех, общие ужины, этот самый вечер – были красивым эпизодом перед бегством.       "Зачем тогда? " – пронеслось в голове, остро и горько.       Зачем было впускать ее так близко, дарить эти редкие искры счастья, делать ее такой счастливой, если все это время намертво закрытая дверь в его будущее была для нее тоже заперта. Она не злилась на него сейчас, она злилась на эту несправедливую ловушку чувств, на свою собственную наивность, позволившую ей поверить, что между ними может быть что-то большее.       Она просто расстроилась. Глубоко, до дрожи в коленях, до кома в горле. Она боялась, что в этом будущем из "свободы" и "одиночества" для нее просто не было места. Никакого. Ни как возлюбленной, ни как подруги... Никак.       Она ничего не сказала. Просто беспомощно сжала пальцы на холодной цепи качель, глядя куда-то в темноту, где мерцала предательски красивая луна.       Дерик почувствовал волну напряжения, исходящую от нее, как холодный ветер. Он повернулся, его лицо в тени скалы было неразличимо:       – Твой черед. Тот же вопрос. Чего хочешь по-настоящему?       Карина долго смотрела на луну, словно ища в ней ответ. Когда она заговорила, ее голос был тихим, почти беззвучным, дрожащим:       – Тепла. Просто... чтобы было тепло. Рядом.       Дерик услышал другое. Сквозь шум собственного беспокойства и привычный гул одиночества он уловил нечто хрупкое и ослепительное – ее тихий голос, в котором звучала надежда. Он услышал ее желание делить вместе мечты, которые парили, как разноцветные шары на фоне ясного неба, трепетные и теплые надежды, страхи, напоминающие болотную трясину, но которые она готова была ему показать. Она хотела быть частью жизней друг друга, сплетая свои дни в единый узор, где радость одного – радость другого, боль одного – боль на двоих. Она мечтала о том, чтобы быть беспечно счастливыми, смеяться до слез над глупостями, молчать под одним пледом, слушая дождь, чувствовать, как земля уходит из-под ног от простого прикосновения руки.       Этот образ – яркий, шумящий жизнью, пахнущий свежестью и теплом – обрушился на него лавиной. У него не было права быть таким. Никогда. Ни на что подобное он не мог претендовать. Мысль об этом вонзилась в него, как острый шип, сковывая дыхание. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Его стены – выстроенные годами из камня отчаяния и стали разочарований, покрытые инеем недоверия – сомкнулись еще плотнее, стали выше, толще, непроницаемее, отсекая не только ее свет, но и сам воздух надежды. Внутри воцарилась знакомая, гнетущая тишина пустоты, и лишь эхо ее слов глухо билось о новую крепость, растворяясь во тьме.       Он не сказал этого вслух. Вместо этого произнес, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче, но все равно констатируя непреложный факт:       – Ты найдешь его, Карина. Тепло. Кто-то обязательно даст тебе его. Я... – он запнулся, подбирая слова, которые ранят меньше, но не могут не ранить вообще, – я не смогу быть этим человеком. Не потому, что не хочу тебе добра. Потому что я боюсь, что мой страх станет не опорой, а только тяжким грузом. И я не хочу втягивать тебя в это. Ты заслуживаешь... чистого тепла. И уверенности в завтрашнем дне.       Карина закрыла глаза, словно пытаясь удержать внутри последние капли того самого тепла, которое он только что назвал ее заслугой, но отказался дать. Потом медленно, с усилием выдохнула, будто отпуская что-то очень важное – возможно, тот самый призрачный образ "общего завтра". Дерик осторожно, как бы проверяя границы дозволенного, обнял ее за плечи. Ее тело было напряжено, как струна, готовая лопнуть от натяжения между желанием удержать этот миг и пониманием его обреченности.       Они молчали. В этом молчании гудело все несказанное, все надежды, которые теперь догорали, как угли костра.       Каждый думал о своем, каждый с холодной, безжалостной ясностью понимал – что-то хрупкое, что жило между ними в эти месяцы, после этой ночи под луной безвозвратно утеряно. И каждый, глядя на эту лунную дорожку, знал: "как раньше" – больше не будет. Ни этих вечерних разговоров, ни молчаливого понимания, ни этой иллюзии, что их пути могут слиться в один. Даже если завтра они встретятся снова, между ними навсегда ляжет эта ночь и эти слова – незримая, но непреодолимая стена.       Их взгляды были прикованы к луне, рассекавшей черную гладь воды. Каждый в своей вселенной: он – затаив дыхание в своей неприступной крепости одиночества, она – замерзшая в холодной пустоте неприятия его выбора. Теплое июльское утро, с его обещанием нового дня и новых возможностей, казалось теперь бесконечно далеким, будто отгороженным толщей этой ночи и их общего решения.