Драко Малфой и дело Мясника из Брайтон Бич

When the men on the chessboard

Get up and tell you where to go

And you've just had some kind of mushroom

And your mind is moving low

Go ask Alice

I think she'll know

When logic and proportion

Have fallen sloppy dead

And the White Knight is talking backwards

And the Red Queen's off with her head

Remember what the dormouse said

Feed your head Feed your head

White Rabbit by Jefferson Airplane

***

      08:45. ВОСКРЕСЕНЬЕ, 2 НОЯБРЯ, 2008.       ПРИЧАЛ ПЭЛАС. ДОМ КРИВЫХ ЗЕРКАЛ.       Результаты поражали.       Каждый день он разрезал её кожу, мышцы, сухожилия вдоль руки, ноги, бедра, спины — так близко к позвоночнику, как только осмеливался, и каждый день её магия отзывалась. Метод был груб, но он солгал бы, если бы сказал, что вид её крови не успокаивал его разум.       Кольцо держало её мягкой, податливой, отрешённой от мира, почти не чувствующей боли. Но это всегда было временно. Всегда обратимо. Он тратил дополнительное время на исцеление, поил её водой, втирал бадьян в только исцелённую кожу — забота, какой он не проявлял никогда прежде.       И, как он и предполагал, её магия была потрясающей. Такой красивой. Такой отзывчивой.       Порой он двигался слишком резко, и магия отвечала с яростью, какую он не мог себе даже представить. Когда лезвие прошло вдоль сухожилия её руки, сжимающей палочку, по нему ударила вспышка энергии — будто по живому нерву. Электрический разряд пронзил кости и встряхнул всю руку. Взбудораженный, он углубился сильнее — и новый разряд отбросил его назад, швырнув на стальную стену.       После того сеанса он поспешил её исцелить. Реакция её магии была совершенно неожиданной, пугающей. Но прежде всего — завораживающей. Он будет копать глубже. Магия в её конечностях была лишь поверхностью. Скоро он доберётся до живота. А со временем, если понадобится, и до сердца.       Он всё сильнее убеждался: именно она откроет ему источник своей магии.       С Гермионой контраст с маглами бросался в глаза сразу. Маглы дёргались, истекали кровью, кричали, иногда выгибались от боли — и на этом всё. Он всегда думал… надеялся, что, может быть, если зайти достаточно далеко, магия вырвется наружу. Когда это не сработало, он понял, что ему нужно дополнительное звено между мирами — маглорождённая. Всего на шаг ближе. Её магия будет слабее, грубее. Но беда в том, что они не выдерживали. Ни одна маглорождённая не была достаточно сильной, ни одна не обладала нужной мощью.       Пока не появилась она.       Он должен был знать. Должен был увидеть. Должен был понять.       И тогда он сможет успокоиться.       И она — тоже.

***

      07:21. СРЕДА, 5 НОЯБРЯ, 2008.       ОТДЕЛ ТАЙН. ЛАБОРАТОРИЯ ТЕО.       Тео часто говорил, что работа в неизведанных уголках магической теории — особенно в магии души — похожа на попытку поймать отражение в зеркале. Мысли ускользают, не имеют чётких очертаний: осязаемы в один миг и рассыпаются дымкой в другой.       В обычный день это было раздражающим. В удачный день — захватывающим. Но сейчас — в этой череде мгновений, каждое из которых казалось короче предыдущего — сильнее всего ощущалась подступающая тошнота, скручивавшая его в комок.       Днями напролёт Тео строил теории, проверял гипотезы, записывал сумасшедшие формулы на доске. А потом часами стоял перед ней, всматриваясь в уравнения, в панике от того, что так и не понял, как связать кольца. Он снова и снова возвращался к формулам, прокручивал их в голове, пытаясь найти ошибку в арифмантике.       В этом и была проблема. Тео никогда не ошибался в вычислениях.       Он и без того был склонен к самобичеванию — годы психологического давления заложили в нём худшие формы внутреннего диалога. А после того как он позволил Грейнджер уйти с Кларком — после того как увидел, как она переступает порог его Лаборатории, игнорируя дурное предчувствие — он был вне себя. И единственный способ справиться был наказывать себя.       Грёбаный идиотский никчёмный придурок.       Никчёмный.       Никчёмный — любимое оскорбление его отца. Никогда ещё оно не звучало так правдиво.       Глупый. Тупой. Никчёмный.       Слова гонгом били в голове Тео, гнали его вперёд — далеко за грань усталости, за грань здравого смысла. Он позволял этим жёстким словам толкать себя дальше — жестокая, но действенная мотивация. Он ведь дал обещание, которое нужно было сдержать. Каждое утро Гарри заходил к нему (которое это было утро?) — приносил завтрак и крепкий кофе. Уговаривал Тео пойти домой, поспать, принять душ. Иногда, раз-другой, он поддавался. Но никогда дольше, чем на несколько часов. Времени не было.       Тем утром Тео уткнулся носом в книги и едва заметил, как Гарри сжал его руку и поцеловал в висок.       — Тео.       Он перевернул страницу и торопливо заскреб пером по заметкам.       — Тео, милый, посмотри на меня.       Именно слово «милый» заставило его поднять глаза. Ничего милого в нём не было. Он должен был сказать «бесполезный».       Оторвавшись от работы, Тео увидел, что Гарри выглядел как привидение. Волосы безжизненно лежали на голове, под глазами — тёмные круги, резко выделяющиеся на бледной коже.       — Какой сегодня день? — спросил Тео.       Гарри вздохнул и поставил перед ним чашку кофе.       — Среда.       Тео загибал пальцы.       — Пять дней.       Гарри кивнул.       — Блядь. — Тео снова склонился к записям, схватил исписанный пергамент, смял его в комок и швырнул через комнату. Лаборатория тут же вызвала урну, проглотила бумагу и исчезла.       Гарри, привыкший к проделкам Лаборатории, даже не моргнул.       — Малфой и Паркинсон нашли ещё кое-что о Кларке. Хочешь послушать?       — Это как-то связано с кольцами?       — Не обязательно.       Тео пожал плечами.       — Тогда вкратце. Мне нужно продолжать.       — Ты не делал перерыва уже, — Гарри глянул на часы, — почти двадцать семь часов, Тео.       Тот снова пожал плечами.       — Что они узнали?       — Дед Кларка учился вместе с Паркинсоном. Мерзавец ещё тот, фанатик чистоты крови, как почти все слизеринцы того времени. И немного чокнутый. Что-то вроде Ксенофилиуса Лавгуда, только с уклоном в тёмные ритуалы.       — Типа старой доброй тёмной магии моих предков.       — Именно.       — Ну и что? Он передал какие-то маразматические семейные традиции, и в результате Кларк решил убивать женщин?       Гарри потер шею, подыскивая слова.       — Ну… возможно? Его воспитал дед, мать выгнали из семьи после того, как она ушла от отца к маглу. Отец покончил с собой. Ничего не подтверждено, но ходят слухи об издевательствах и насилии. История зависимости от зелий. — Гарри тяжело вздохнул. — Ладно, а что тебе удалось узнать?       Поднявшись к доске в сотый раз за последний час, Тео начал размышлять вслух. В первые дни он даже не осознавал, как ему этого не хватало. Обычно он донимал Грейнджер, и они вместе перебирали проекты — спорили, находили прорехи, закрывали их, гнались за белыми кроликами и улыбались, как парочка безумных шляпников.       Но Гарри не был Грейнджер, хотя слушателем оказался хорошим. Пока этого хватало.       — Эти кольца можно соединить только ритуалом связывания душ. Они были врозь слишком долго, ритуал должен проводить очень сильный волшебник.       — Ты мог бы.       — Да, но у меня нет второго кольца, нет душ, готовых связаться, да и к тому же, блядь, я не стал бы подвергать кого-то этому. Эти кольца никогда не должны были использоваться так. Тот, кто их создал, а я оцениваю это в несколько веков назад, наверняка и не задумывал их для такого применения.       Гарри нахмурился.       — Что ты имеешь в виду? Если не для связывания душ, то для чего они тогда?       — Для власти, — просто ответил Тео. — По сути, они служат, чтобы запутывать и подчинять — что-то вроде империуса, или невероятной силы конфундуса. Они… они опасны.       Механически он достал карманные часы и взглянул на циферблат.       Глупо. Он стоит прямо перед тобой.       И всё же стрелка указывала на смертельную опасность. Тео трактовал это так: сердце Гарри разобьётся на тысячу осколков, если они не спасут Грейнджер. Или он умрёт, пытаясь вернуть её.       Он расправил плечи и размял шею.       Чего бы ни стоило.       — Опасные и могущественные. Значит, кольца — как крестражи? — спросил Гарри, прервав поток мыслей Тео.       — Да... Нет.... Вроде того... — Тео откинул со лба волосы, щёлкнул крышкой карманных часов и достал сигарету. Гарри их ненавидел, но плевать. Ему нужны были сигареты, чтобы думать. Выпустив облако дыма, он пояснил. — Любая магия души, вернее, любая, вплетённая в предмет, требует чего-то от заклинателя. Крестражи — самое гнусное из них, раскалывание души через убийство. Но есть и другие способы. Менее… жестокие, но всё равно не обходящиеся без жертвы.       Гарри встал рядом с Тео и уставился на исписанную доску — забавно, ведь он понятия не имел, что там написано. Но это всё равно было приятно. Его партнёр рядом, плечом к плечу.       Ты его не заслуживаешь.       Тео вздохнул и продолжил:       — Лучше всего представить душу как кусок ткани — тысячи нитей, сотканных в самую суть человека. — Он переплёл пальцы в демонстрации. — Когда используется Авада, чтобы расколоть душу, ткань рвётся в клочья. Но есть и другие ритуалы, где достаточно выдернуть одну нить. И при связывании душ эти нити сплетаются, а обручальные кольца выступают своеобразным проводником.       Он сделал несколько затяжек. Объясняя Гарри простыми словами, он вдруг почувствовал, что голова проясняется, куски складываются легче.       — Разорвать душу или даже выдернуть из неё нить может быть крайне… последствия могут быть самыми непредсказуемыми. Твой шрам — одно из них. — Тео повернулся к Гарри, откинул тёмные волосы с его лба и мягко провёл пальцами по молнии. — Вложить оторванную часть души в предмет — самое разрушительное. Даже акт отделения кусочка души — уже разрушителен, но обломки, оставшиеся раскиданными отдельно от тебя… Ну, ты лучше других знаешь, во что это превращает человека.       Гарри кивнул.       — Они теряют человечность.       — Да. — Тео заставил исчезнуть окурок и машинально снова достал карманные часы. — Но привязать нить души к предмету — куда более загадочно. Есть всякие теории, но… — он вдруг перестал дышать, опустив глаза и уставившись на часы в руке.       Гарри тоже проследил за его взглядом.       — А как насчёт твоих часов? Ты ведь говорил, что в них есть магия души. Это тоже нить или…       Тео пропустил мимо ушей остальные слова Гарри, уставившись на часы       Может быть… Это потребует многого… Но смогу ли я…       Он резко повернулся к Гарри и с трудом сглотнул.       — Гарри. Я люблю тебя.       Гарри выдавил нервную улыбку:       — Я тоже тебя люблю. — Его улыбка дрогнула, когда он заметил, как Тео жадно вглядывается в каждую черту его лица, будто запоминая. — Подожди… Тео, почему ты так смотришь?       — Всё будет хорошо. А если нет… Я хотя бы попытался, — сказал он скорее себе, чем Гарри.       — Тео! Что бы ты там ни задумал…       Пол под ногами Гарри заскользил назад, увлекая его к двери.       — ТЕО! — Гарри бросился вперёд, руки тянулись к нему, но пол ускорялся всё сильнее, пока не вытолкнул его в коридор, и дверь с грохотом захлопнулась.       Тео выхватил палочку и принялся за работу, накладывая все защитные заклинания, какие только знал, заставляя Лабораторию удерживать всех снаружи. Никаких щелей, никаких трещин. Непробиваемо. Запечатано, пока всё не будет закончено.       Сквозь дверь доносились приглушённые крики и далёкий стук, но он уже отвернулся к столу и вытащил большой потрескавшийся том в кожаном переплёте. Всё это время, все его вычисления, теории, гипотезы — и он ни разу не подумал об этом. О нём. О том, что он может сделать. Чем он может пожертвовать.       Никчёмный. Он должен был догадаться раньше.       В который раз ему захотелось, чтобы рядом была Грейнджер. Дыра, что она оставила, словно становилась всё шире — и вместе с тем его решимость только крепла. Он раскрыл книгу о магии души где-то посередине, жадно скользя взглядом по страницам. Понадобится филигранная работа палочкой. С первого раза вряд ли выйдет. Нужно перепроверить уравнения.       Глаза Тео блеснули.       Это может сработать.

*

      Тринадцать часов спустя он очистил Лабораторию от всего, кроме себя и кольца. Сел на пол, скрестив ноги, а кольцо покоилось на чёрной плитке перед ним. Белое, простое, на вид безобидное.       Злое.       Он закрыл глаза, стараясь успокоить разум, медленно вдыхая и выдыхая через нос. Заклинание тишины на двери было крепким, хотя иногда он ощущал лёгкую вибрацию из коридора. Гарри всё ещё пытался прорваться. Может быть, и другие.       Дыхание становилось тише, вместе с ним — удары сердца. Тео повёл плечами, потянул шею из стороны в сторону, сжав челюсти. Он поднял палочку.       Заклятие, струившееся с её кончика, было тонким и тягучим, как воспоминание, только золотым и невероятно хрупким. Свет, исходивший от нити, бился в такт его сердцу, медленно скользил сквозь неподвижный воздух Лаборатории и спиралью опускался к кольцу. Чем ближе подбиралась нить, тем быстрее вспыхивал свет, подхватывая ритм его стремительно ускоряющегося сердца. Но дыхание оставалось ровным.       Ещё секунда.       Пять…       Четыре…       Три…       Дв…

***

      НЕИЗВЕСТНО.       КОЛЬЦО.       Тео лежал на спине, глаза крепко зажмурены, в ушах пронзительно звенело.       Он ощутил резкий укол где-то глубоко внутри. Дискомфорт нарастал, пока не заставил его приподняться и расстегнуть рубашку в поисках источника боли. Но там не было ничего — только кожа, покрытая татуировками и парой ожогов от сигарет, оставленных отцом. Ничего нового.       Подняв взгляд, Тео осознал, что он больше не в своей Лаборатории. Это было другое место. Тускло освещённое, мертвенно тихое — настолько, что он слышал собственное сердце. Оно уже не колотилось, но билось тревожно, настороженно.       Тео медленно поднялся на ноги и заметил впереди фигуру, повторяющую его движения. Сердце подпрыгнуло, прежде чем он понял — это его отражение. Он оглянулся — и увидел отражения повсюду. Со всех сторон его окружал широкий круг зеркал. Каждое зеркало отражало свой ракурс круглого зала. От этого рябило в глазах.       Он медленно повернулся вокруг, ища проход сквозь зеркала. Путь наружу.       Смотрел — и видел в каждом зеркале немного другого Тео. Здесь волосы острижены под машинку, глаза мёртвые, кожа натянута на скулах. Здесь он улыбался во весь рот, щёки порозовели от радости. Здесь — лицо в чёрно-фиолетовых синяках, которые он потом лечил бы, прячась под кроватью.       Нет. Это неправильно. Его больше нет.       — Тео.       Он резко обернулся на звук собственного имени. И замер. Источником был он сам. Тео. Спокойно сидел на простом деревянном стуле, нога закинута на ногу, в пальцах правой руки тлела сигарета.       Глаза Тео сузились. Он курил левой.       Другой Тео указал на пустое место напротив, и там появилась второй стул. Тео остался стоять, наблюдая, как тот делает затяжку. Глубоко вдохнул — но при выдохе дыма не было.       Другой Тео снова кивнул в сторону кресла. На этот раз он подчинился: медленно двинулся вперёд, шаги гулким эхом разносились в мёртвой тишине. На периферии зрения отражения в зеркалах двигались вместе с ним, сопровождая каждый шаг.       Помедлив лишь миг, он сел, скованный, не зная, что делать и что сказать. Поэтому просто наблюдал за Другим Тео.       Они смотрели друг на друга. Другой Тео время от времени делал затяжки призрачной сигаретой.       — Знаешь, кто я? — спросил он. Голос звучал неестественно, с надрывом, словно человек пытался говорить на языке, которым никогда прежде не пользовался.       Тео долго подбирал ответ и наконец произнёс:       — Ты… это я.       Мужчина медленно покачал головой, а на его лице расползлась неприятная, тревожная улыбка.       Тео хотел спросить, кто он тогда, если не сам Тео, но побоялся услышать ответ. Он не понимал, где находится и что всё это значит. Сон? Какое-то промежуточное пространство — между бытием и небытием, между реальностью и иллюзией, между жизнью и смертью?       Он подумал, что может находиться под влиянием кольца, и не знал, что делать, грозит ли ему опасность или он останется здесь навсегда.       Он с трудом сглотнул и спросил:       — Где кольцо?       Другой Тео откинул голову и расхохотался. Смех был чужой, не его. Тягучий, странный, а потом резкий и холодный, и он напомнил ему о…       Тео резко тряхнул головой. Нет. Его здесь нет.       — Сигарету? — предложил Другой Тео.       Тео опустил взгляд и увидел в левой руке зажжённую Lucky Strike. Запаха не было, лишь тонкая струйка белого дыма медленно поднималась вверх.       Он снова посмотрел на Другого Тео. Тот всё ещё улыбался той же тревожной улыбкой и кивал, подбадривая его затянуться. Нерешительно, дрожащей рукой Тео поднёс сигарету к губам.       Вдруг по залу пронёсся лёгкий, беззаботный смех. Тео повернул голову, всматриваясь в темноту, но никого не увидел. Вернув взгляд к Другому Тео, он обнаружил, что тот исчез. Как и сигарета в его руке. Как и стулья.       Теперь он стоял посреди комнаты, нелепо держа руку у губ, будто собирался затянуться невидимой сигаретой.       Снова эхом разнёсся смех. Тео повернулся налево и вздрогнул — отражение в зеркале больше не было его собственным. Перед ним были другие люди. Двое. Пара, держащаяся за руки, с выражением глубокой привязанности на лицах. На их пальцах сверкали парные кольца из слоновой кости. Он смотрел, как мужчина притянул женщину ближе, она положила ладонь ему на грудь, а он склонился к ней, готовясь к поцелую. Их одежда была странной, старинной, но красивой — свадебные наряды.       Тео двинулся по кругу, решив заглянуть в каждое зеркало. В следующем отражалась уже другая пара. Женщина стояла на коленях, её взгляд был пустым, а мужчина надевал ей на палец чёрное кольцо. Он смотрел на неё с дикой собственнической жадностью. Она была его. Его собственностью. Его пленницей. Тео вздрогнул и отвернулся, торопясь к следующему зеркалу, потом к другому. Образы мелькали в отражениях, иногда — он сам, знакомые версии себя; те, каким он был; те, каким хотел бы быть; и те… которых он боялся.       В других зеркалах он видел, как ему казалось, отпечатки душ, связанных кольцом за долгие века его существования. Одни пары были полны чистой любви и преданности. Остальные — подчинения и насилия. Беспомощности. Страха.       Переполненный эмоциями, задыхаясь от удушливого воздуха в круге зеркал, Тео остановился. Сердце ухнуло вниз.       Гермиона.       Она лежала на столе в тускло освещённой комнате. Живая? Но такая неподвижная. Тео закричал её имя, забарабанил по стеклу, потом навалился всем телом. Зеркало не сдвинулось. Он нащупывал края, искал щель, трещину. Порылся в карманах в поисках палочки — и вдруг услышал низкий мрачный смешок с другой стороны зала.       По коже побежали мурашки, в животе разлилось тяжёлое, липкое предчувствие.       Опасность. Этот звук означал опасность.       Он медленно повернулся — и лицо его исказилось от ужаса. Посреди комнаты стояло Кресло. Повернутое спинкой к нему, но он узнал бы его где угодно. Кожаное, кроваво-красное. Кресло его отца.       — Через зеркала выхода нет, Теодор. Ты всегда был бездумным ребёнком. Глупым.       Тео бесконтрольно трясло пока он медленно приближался к Креслу. Это был не он. Этого не могло быть. Но страх того, что он увидит, сжимал лёгкие. Он взглянул в зеркало напротив Кресла — пусто. Но голос отца разносился по кругу, отражаясь от граней зеркал, сталкиваясь и умножаясь эхом.       — Иди сюда, Теодор.       Тот же голос, та же интонация, что он слышал тысячу раз. «Подойди. Встань на колени. Прими наказание. Поблагодари меня.»       Ноги волочились по полу, двигались сами, послушные лишь натренированному страху. Он должен подойти. Должен встать на колени. Не отрывая взгляда от отражения Кресла, пустого и всё же угрожающего, Тео шёл вперёд, пока не оказался рядом.       — Встань на колени.       Голос исходил от Кресла. Никогда ещё, в своей уже взрослой жизни, Тео не испытывал такого ужаса. Но выбора не было. Он повернулся — и посмотрел. Зеркало солгало. В Кресле кто-то сидел. Он попытался вдохнуть глубже, удержать кислород в лёгких, но ноги подкосились, и колени хрустнули о твёрдый пол, прежде чем он успел подставить ладони.       — Что ты наделал, ты жалкий идиот?!       Тео практически хватал воздух губами, заставляя кислород пробиваться в мозг, отталкивая тьму, подступающую по краям зрения.       — Думаешь, ты какой-то герой? Благородный белый паладин, что творит правое дело? — Отец резко рассмеялся. Смех плетью хлестнул по спине Тео, согнувшегося на полу.       Он крепко зажмурился. Не дать пролиться слезам. Ни единой капли.       — Смотри на меня!       Выбора не было. Он откинулся и сел на пол, подняв глаза на лицо человека, которого когда-то убил.       — Нет, отец.       И пусть тот был мерзавцем до самого конца, пусть не имел никаких положительных качеств — взгляд ненависти и презрения, брошенный сверху вниз, все равно ощущался как удар под дых. Воздух вырвался из его лёгких и не захотел возвращаться.       — Привязываешь душу к предмету, силы которого даже не понимаешь. Кажется, ты достиг нового дна.       Отец выглядел так же, как в день своей смерти: сморщенный, скалящийся, обнажая жёлтые зубы, глаза красные и мутные. Годы чёрной магии разъели его тело и разум, превратив в демоническую оболочку.       — У тебя не хватит сил завершить связь, — его ломкий голос резал слух, как сухая кожа, цепляющаяся за шерсть. — Ты провалишься. А даже если нет — ты не выдержишь этой силы. — Ухмылка стала глубже. — Она уничтожит тебя.       Тео не ответил. Ему не разрешали. Он держал взгляд ровным: малейшее проявление слабости могло всё усугубить.       — Ты слышишь меня, мальчишка? — голос отца искажал себя, становился всё ниже, неестественно гулким с каждым словом. — Ты потерпишь неудачу, потому что ты — никчёмный.       Тео пришлось отвернуться. Он был в шаге от того, чтобы разрыдаться… или схватить его за горло и сжать, пока свет, что у него ещё оставался, не погаснет в глазах. Ему стало невыносимо смотреть на отца, и он перевёл взгляд на зеркало, надеясь увидеть лишь его отражение. Но теперь в зеркале был не отец.       На него смотрел Кларк.       Тео поспешно отполз назад, не отрывая глаз от лица Кларка в отражении. Страх внутри сменился чем-то более острым и настойчивым. Кларк улыбался — той самой лёгкой, обаятельной, почти беззаботной улыбкой. Но глаза были чернее смолы. Злые.       Кларк медленно поднялся из Кресла, и Тео вскочил, отступая, как загнанный зверь. Свет в комнате замерцал, то ослепляя до боли, то погружая всё в кромешную тьму. По мере того, как мужчина приближался, с каждым новым всплеском света лицо его менялось — то отец, то Кларк, то сам Тео. Все — убийцы.       И тут раздались звуки — резкие, как грохот сотни тарелок. Какофония голосов. Смех, стоны наслаждения, крики веселья, затем — вопли боли, яростные проклятия и судорожные рыдания.       Тео снова рухнул на колени, звуки ошеломили его. Зеркала закружились вокруг, словно в изломанном карусельном вихре, сбивая с толку, лишая опоры, и всё же убийца продолжал идти к нему.       Ещё миг — и всё.       Внутри сознания прозвучал мягкий голос, нежно зазвеневший в голове.       — Тео.       Мама.       Тео схватился за грудь. Сердце колотилось так, что причиняло боль, а слёзы, которые он так старательно сдерживал, хлынули сами собой.       — Тео. Кольцо можно исцелить.       — Что? Я… я не понимаю.       Шум нарастал, зеркала кружились быстрее, шаги становились ближе, но мягкий голос вернулся.       — Кольцо может разрушать, но может и исцелять, — голос матери скользнул по его душе нежно, как колыбельная. — Кольцо можно исцелить, Тео. Ты можешь исцелиться.       Резкий всхлип вырвался у него из груди, и он прикусил губы до боли, лишь бы не разрыдаться в полный голос.       — Я не могу. Я никчём… — слова застряли в горле. — Я не знаю, что мне делать, мам, — прошептал он.       — Прости себя, позволь себе быть любимым. И исцелись.       — Но…       — Ты знаешь, что делать.       Он знал. Знал, но ему было страшно — это было чудовищно опасно. Каждое мгновение с тех пор, как он произнёс заклинание, только подтверждало, что всё может обернуться катастрофой. Это может стать концом. И тогда он вспомнил отражение Гермионы. Такая неподвижная. Такая хрупкая. Он дал обещание.       Посреди хаоса, подступающей угрозы, Тео снова закрыл глаза и очистил разум. Щёки были мокрыми, сердце открытым. И он добровольно отдал себя кольцу.       Слова сами сорвались с губ — незнакомые, никогда прежде не произнесённые, но вырвавшиеся горячо, отчаянным шёпотом:       — Я — ничто. Я — всё. Я — мост между ними.       Он почувствовал это сразу. Связь была завершена.       Вдруг шум оборвался.       Тео тяжело дышал, боясь открыть глаза. Ужас охватил его — вдруг не сработало? Тишина тянулась, и он приоткрыл веки. Последние слёзы всё ещё висели на ресницах. Он снова был в Лаборатории, стоял на коленях, а кольцо сияло на среднем пальце левой руки. Он медленно поднял руку, рассматривая его. Часть его самого теперь заключена в слоновую кость. И в тот же миг, словно молния пробежала по его руке и достигла сердца, он почувствовал.       Боль. Сила.       Жизнь.       Гермиона.

***

The keeper of the city keys

Put shutters on the dreams

I wait outside the pilgrim’s door

With insufficient schemes

The black queen changes

The funeral march

The cracked brass bells will ring

To summon back the Fire Witch

To the court of the Crimson King

The Court of the Crimson King by King Crimson