Глава 3. Зигги
1 декабря 2025 г., 13:48
Ангел не может привыкнуть к тому, что отражение не врёт. Её волосы теперь роднятся цветом с землёй и пеплом. На ощупь они тоже стали чуть иными — окрепли, огрубели, уплотнились в структуре. Из необработанного шелка превратились в обыкновенные льняные нитки, которыми пришивают пуговицы. Ангел не может привыкнуть, что они сбиваются в комья, если их не прочёсывать хотя бы одно утро. Не может привыкнуть к тому, насколько в культуре этих земель важна одежда, которая так неудобно, душно, тесно, шершаво, гадко облегает тело. Не может привыкнуть, что глазам нужно выбирать, какие предметы видеть чётко, а какие в расфокусе, и что при расфокусе вещи вместо того, чтобы просто замылиться, так неудобно, некрасиво раздваиваются. У линзы камеры подобного нет, потому что совершенное создаётся лишь несовершенными существами, познавшими бугорки несовершенностей на ощупь. Ангел не может привыкнуть, что у тела так мало ресурса от зари до зари.
Существовать внутри плоти — изнуряющая работа. Как же ожидать от людей мудрости и глубоких мыслей, когда столько сил отнимает само бытие?
Уже которое утро она стоит в ванной перед зеркалом, гуляя взглядом по терракотовым от ржавчины швам плитки, и мерно, поэтапно прочёсывает длинную часть волос. Начинать приходится с самых кончиков, затем повторять алгоритм уже начиная на пару дюймов выше, и ещё выше, и ещё, и ещё. Процесс в итоге получается неоправданно длинным и, более того, небеспрепятственным. Как бы ласкова и деликатна Анлу ни была с собственными продолжениями фолликул, как бы бережно, словно к нитям мулине во время плетения, ни относилась, то и дело возникают колтуны. Порой совсем крошечные, под стать узелкам, которые при плетении обычно легко распутываются крючком. А порой огромные, пушистые, словно мёртвая мышь на ладони. Уже три минуты, не отрываясь, ангел пытается расчесать подобный — близко к корням, чуть ниже макушки. Безуспешно. Она словно пытается прикусить собственный локоть. Зашагать по перпендикулярной стене. Но если оставить этот колтун нетронутым — он только продолжит расти, словно кровососущий клещ.
Это бессилие убивает. Метафорически, как выражаются люди. Сила воли даёт трещину — сама по себе расчёска с узором пожелтевших маков на тыльной стороне выскальзывает из рук. Падает на пол. В горле становится солёно, вязко, слегка пощипывает носоглотку — предвестник того, что из глазных яблок вот-вот покатятся слёзы. Такие крупные в этот раз, интенсивные. Как ни пытается ангел их сдержать, не удаётся — безуспешные попытки только подпитывают возникший в разуме концепт бессилия, и слёзы от этого только гуще.
Она так и не прочувствовала до конца тот незримый, неописуемый словами принцип, по которому эмоции воздействуют на тело таким образом, при котором в глазах кристаллизуются слёзы. Люди переживали самую невыносимую боль — телесную и душевную — с сухими яблоками, но срывались порой из-за щемящей красоты божьей коровки на одуванчике.
В таком виде, с белками цвета сакуры, ангела и застаёт Карма. Выслушав сухую причину её слез, он вздыхает, утешает отцовским поцокиванием языка и поглаживанием вдоль обнажённых лопаток, после чего великодушно предлагает свою помощь. И вот ангел, умостив тело на диване в гостиной, расслабляет плечи, а господин сам, собственными руками распутывает её локоны, массируя расчёской медузно-белую кожу головы. Она видит каждый жест Кармы за спиной сквозь овальное настенное зеркало. Вид на собственное лицо, правда, полностью загородил букет искусственных лилий в вазе с тонким, как шея аиста, горлышком. Из-за этого господин в отражении напоминает мастера икебаны, колдующего над цветочной композицией.
— Нет ничего утомительнее плоти. Даже если отречься от социальных конструктов, она всё ещё требует до безумия многого. И если это не выполнять, она жестоко наказывает, — говорит Анлу настолько ровным, прозрачным голосом, насколько возможно физически, когда глазные яблоки влажны, подобно маслятам. — Карма… Как вас всех не утомляет жить в теле? Снабжать его пищей, которая непременно должна удовлетворить в равной степени и вкусовые рецепторы, и нужду в питательных веществах. Напрягать мышцы для механических движений. Терпеть ушными перепонками шумы, и вдобавок ещё и обрабатывать их разумом. Изрекать звуки, которые должны вязаться в слаженные мысли. Терзать глаза светом. Поминутно балансировать пребывание в тонусе и расслабление для того, чтобы избежать усталости. Это… — вздыхает. — Это почти невыносимо.
— О, дорогая моя, тело — костюм, который должен сидеть идеально вплоть до мельчайшего шва, — смеётся Карма, копошась в длинных локонах то пальцами, то расчёской. Он словно разделяет на волокна эластичную солому, из которой позже сплетут элегантный боннет. — Тогда ты его попросту не чувствуешь и носишь с комфортом. А на Вас костюм будто бы натянут наспех, шиворот-навыворот… Неудивительно, что он жмёт и тянет Вам во всевозможных местах! Но, ах, в такой ситуации я лишь могу посоветовать долго и упорно привыкать, как бы неудобно ни было. В конце концов, в начале своего пути люди тоже неуклюжи и беспомощны, и ни один навык не даётся им готовым с рождения.
— Туманность сознания у младенцев смягчает для них тяжкость и тягучесть обучения. Но способен ли зрелый разум это вынести?
— Зрелый — не то чтобы о Вас, милая… — цокает языком он. — Но и взрослые люди учатся всему заново, когда приходится проходить реабилитацию. Вот и у Вас, наверное, просто период реабилитации в этом мире.
— Я не знаю, от чего доводится реабилитироваться. — Анлу опускает взгляд на ладонь, на которой пророненные слезинки уже образовали среди складок кожи маленькое озерцо. В него бы поместился какой-нибудь малёк, едва-едва переросший стадию головастика.
— И я, увы, тоже! — разводит Карма руками. — Но, ах, что здесь важнее — причина или процесс?
— Важность — концепт излишне субъективный, чтобы о нём судить.
— А что на этой грешной земле не субъективно, дорогая моя? Я лишь хочу немного облегчить Ваше состояние.
— Наверное, мне стоит быть благодарной Вам, — рассуждает Анлу совершенно отстранённо, без яда, словно просто просчитывая математически верный ответ.
— О, я не откажусь от благодарностей, — улыбается широко. — Но только если они не затруднят Вас. А то Ваши трудности — мои трудности.
— Пожалуй, произнести вслух слова — наименьшая из всех обязательных физических нагрузок, которому подвергается плоть.
— Тут я вполне согласен. Слова невероятно лёгкие к воспроизведению относительно того влияния, которое могут иметь.
— В таком случае… Спасибо Вам, господин Карма.
— Всегда пожалуйста! — Карма берет её за руку и галантно целует вдоль синевато-бледных костяшек, как в людском обществе полагается так званым джентльменам.
В отражении Анлу впервые так чётко осознаёт, досуха впитывает мозговыми изгибами — их с господином волосы своим окрасом вторят друг другу до ворсинки. Только у Кармы бесцветная часть стыдливо прячется в районе затылка, под покровом густого концентрата чернильного оттенка.
Ангел ютится в его доме больше месяца. Кто такой господин Карма — на этот вопрос ответить ей не смог никто. Словно само его существование не задокументировано. Вероятно, однако, что подобное незнание вызвано тем, что людям давно уж стали безразличны чужие имена. Каждое, по их вере, вскоре останется лишь царапинами на надгробии. Карма исчезает каждый день и срок до возвращения определяет исключительно на свой вкус. Когда он рядом, мысли приглушаются. Зарастают чагой. Когда Анлу в доме одна, они пляшут хороводы. Долгие и изматывающие, но бесцельные. За ними рождается лишь один вывод: существование подтверждается изнурением плоти. Разум — тоже продукт плоти, и искусство — высшая, самая изощрённая форма его изнурения.
За это время она так и не узнала, почему глаза у господина Кармы носят не присущие людям пигменты и вместо мокрого блеска матовы, как атласные пуговицы. Не узнала, кому принадлежат хранимые в шкафах бордовые платья. Даже не пыталась узнать. Это у людей принято на крошечные несостыковки, которым не находится объяснения, реагировать бурно-бурно. Ангел же к ним была равнодушна. Острый отклик у смертных, впрочем, несостыковки и правда вызывают лишь когда масштабом своим не превышают крупицу риса. Чем они крупнее, глобальнее, тем более к ним равнодушны.
Именно поэтому люди позволили войне развязаться. Вероятно. В изнурении плотского разума тоже есть граница.
***
Около двух полных оборотов Луны вокруг Земли прошло со дня, когда волосы ангела обрели краски. В музее за это время она погостила ещё трижды. Карма ей дал совет: следующий перформанс должен отличаться от прежнего — принятого людской публикой неоднозначно, но привлёкшего множество внимания своей радикальностью и использованием персти запретным образом — кардинально. Книги, в которых воспроизведена была в чернильном виде история искусства, резонность этого совета подтвердили. В своём следующем творении ангел прикоснулась к минимализму. Для него сконструировали широкое-широкое ложе, занявшее всю площадь музейного зала, и на нём сонная, безмолвная, неподвижная Анлу лежала на протяжении семи часов. Вместо перины и белья ложе было застелено одеждами, собранными ею лично с мест, где от вражеских бомб и осколков зданий гибли люди. Некоторые отдирались от обгорелых костей, некоторые закоченели от крови, некоторые были почти новы, ведь доставались из плотно запертых комодов, в некоторых прогнили дыры, на некоторых проросли маки. Ангел лежала на них буднично, равнодушно, ведь подобных одежд, возможно, по городу раскидано было даже больше, чем чистых, стиранных, штопаных, принадлежащих живым душам. Перформанс назывался «Рутина». Люди его приняли прохладно (ангел не понимала, почему холод на человеческом языке синонимичен к равнодушию, но имела собственную интерпретацию, что в связи с понижением температуры мёртвого тела холод здесь означает метафорическую смерть, которая в свою очередь синонимична к «ничему», отсутствию жизни — и, следовательно, отсутствию всего как такового). Ценность искусства они измеряли в сравнении, и потому дарили словесную оболочку таким мыслям: кропотливая и натуралистичная работа, но ещё более прямолинейная (Карма, когда за завтраком зачитывал в газете это слово из рецензии, забавно изображал французский акцент, который, видимо, в людских головах ассоциируется со снобизмом), чем предыдущая, ещё легче читаемая — а в работах со ставкой на социальные проблемы, по мнению критиков, это непростительный минус, обращающий произведение в безыскусное давление на жалость — и мало играющаяся с формой; и вкупе с отсутствием шокирующего фактора, являвшегося главным достоинством прошлой работы, по итогу сильно ей проигрывающая. Тем не менее, следующий перформанс оценён был гораздо выше, а за ним последовала ещё более успешная инсталляция. Невыносимость телесности, вопреки словам Кармы о привыкании, мучила Анлу всё так же остро. Не было ни мгновения, чтобы от неё отдохнуть — даже во сне ты продолжаешь быть в клетке своего тела. Тело — Алькатрас, вечная тюрьма, из которой нет выхода. В итоге именно это ангел обратила в главную тему. Долго сидели сомнения, достойно ли оно того — ведь её личная боль никак не поможет людям открыть глаза на губительность войны. Но господин Карма переубедил: «Милочка, Вы так глубоко нырнули в тему, а не осознали главного! Да, автор мёртв — но чтобы умереть, ему сперва нужно родиться, не так ли? В нашу эпоху индивидуализма и симулякров Вы обязаны сперва наработать имя, чтобы далее Ваши работы воспринимали всерьёз. А в том, чтобы создавать свой образ, все средства хороши!» В этом перформансе Анлу находилась посреди одной тонны лука. Он был рассыпан по белой коробке музея, и она, восседая на вершине этой кучи, чистила каждую луковицу сама, вручную. Делала она это по восемь часов в день, на протяжении недели. В жуке носоглотки жгло перцем, глаза алели и густо слезились, и по истечению недели не осталось ни одного пальца, не удостоившегося нечаянного пореза ножом — каждая из ран при попадании клейкого лукового сока пылала и ныла. Но ангел продолжала чистку, пока в музейной коробке не осталось ни одной бело-салатовой луковицы в обёртке лоснящейся желухи. Перформанс назывался «Я не могу остановиться». Критикам он оказался по душе — на их вкус, именно начиная с него Анлу нащупала, как работать с темами более тонкими, неизбитыми и, несмотря на очередное граничащее с экстремальным использование собственной телесности, менее эпатажными. Примерно те же слова в иной шелухе, но с идентичным ядром («Ванитас, пересказанный современным языком, столь же вечен, как и сама смерть, о которой мы никогда не сможем определиться — подруга она нам или враг, или же обыкновенный безвредный родственник, с чьим присутствием мы попросту должны смириться») были сказаны и про инсталяцию, названную «Враг». Террариум, в котором находилось лишь два вида существ — голова мёртвой коровы и рой бабочек. Невинные, хрупкокрылые бабочки, чьи пигменты рисуют арабески на чешуйках, пили кровь и объедали мертвечину до костей. У ангела взяли интервью несколько газет. Ангела приглашали на телевидение для большого разговора — об искусстве, жизни, теле, любви и войне. Карма провёл ей инструктаж, как приемлемо себя вести в объективе камеры, как различать дежурные вопросы и основательные, как равномернее всего нашинковать свои мысли, чтобы раскидать их по ответам. У людей концепт таков: миром правят те, кто имеет к телевидению доступ. Это значило, что Анлу теперь на одну ступеньку ближе к тому, чтобы к ней прислушивались. « — Смотрите, Анлу, спектр тем у Ваших работ весьма широк — от глубоко личного до глобального, от актуального до вечного. И всё же, есть ли у Вас одна мысль, котораях их объединяет? Что пронзает Ваш путь красной нитью? — Рукотворность. — Простите, можно подробнее? — Реальность рукотворна. Люди сами избирают, каким образом распоряжаться возможностями плоти и как относиться к концепту его будущей смерти. Люди сами своими умами взращивают Сад. Ангелы выглядят так, как представляют их люди. Боги рождаются и умирают по воле людей. Войны развязывают люди. Они же их и завершают. Я хочу, чтобы люди вспомнили об истине: их мир рукотворен. Только они в состоянии решить, какую форму ему принять.» После выпуска с этим интервью по телевизору идёт реклама, отсылающая на последний перформанс Анлу: луковицы здесь заменило шоколадное печенье, а слова «Я не могу остановиться» деконструировались, приняв форму слогана, гласящего о затягивающе прекрасном вкусе продукта. А вслед за рекламой — блок новостей: « — В столице силовики вновь разогнали антивоенный марш. По предварительным данным, погибло около двенадцати человек. Протестующие атаковали мэрию, требуя проведение мирных переговоров с…» Сколько бы слов ни высказала Анлу, какими громкими они бы ни были, в людских умах они не оседают в достаточных масштабах. Есть ли вероятность, что уже слишком поздно? Что война своим мицелием слишком глубоко вросла в головы? Как опухоль, что на определённой стадии роста становится неоперабельной. Возможно, ангелу стоило бы обрести персть раньше. Ни на Земле, ни в Саду нет доктора, способного на это ответить. А когда исход неизвестен, люди привыкли залечивать опухоль до последнего. Так или иначе, автор в лице Анлу уже рождён. Теперь, когда он продолжит говорить, его будут слышать.***
В голове нет идей для следующего перформанса. Вдохновение возможно вывести химической формулой — как и прочие чувства, начало оно имеет целиком физическое. Но формула эта неизвестна никому. Даже ангелам. Анлу будет смешивать всяческие ингредиенты, пока они не вступят в химическую реакцию. Для этого она посещает особое место, с которым её тоже познакомил Карма — правда, не воочию, как с горелой лечебницей, а лишь на словах. Нерабочая библиотека на окраине города, пережившая бомбу. Она не имеет крыши, её левое крыло почти цело, но правое истлело до фундамента. После атаки закрыли её безмолвно, словно её никогда и не было. Не стали ни отстраивать, ни сносить — покинули в том же виде, в котором была она в день, когда её посетил последний читатель. Даже книги не вывезли. Пол-мозаика в экосистеме этого места служит почвой, а неоднородное коврище книг — её мхом. Те, что сгорели, развеялись пеплом. Те, что проронились — так и лежат, помятые, раскрытые, перелистанные множество раз холёными пальцами ветра. А те, что не выпали из книжных шкафов, так и пылятся нетронутые за их дверцами. Некоторые корешки проросли белесыми грибами с изящными, словно у советской балерины, ножками. Сквозь некоторые обложки пророс звёздный цикорий. Он щекочет колени. На столике в бывшем — тоже почти нетронутом — читальном зале Анлу находит патефон. Его лакированное дерево местами слегка потемнело. Вероятно, от огня. Ангел садится за стол. В выдвижном ящичке лежит только одна пластинка — «The Rise and Fall of Ziggy Stardust and the Spiders from Mars» Дэвида Боуи — и прилагающийся к ней «Роллинг Стоун» 1974 года. В мыслях невольно всплывает Глория, для своего перформанса примерившая образ Зигги Стардаста. Анлу не уверена, насколько её интерпретация персонажа сходилась со взглядом его автора. Впрочем, полистав журнал, она обнаруживает в нём кусочек интервью — как раз о нём, о Зигги: «Осталось пять лет, прежде чем планете настанет конец. Было объявлено, что человечество умрёт из-за нехватки природных ресурсов. Зигги находится в положении, когда все дети имеют доступ к вещам, которые они только могли пожелать. Взрослые потеряли всякую связь с реальностью, а дети предоставлены сами себе, подворовывая всё, что плохо лежит. Зигги играл в рок-н-рольной группе, но теперь никому не нужен рок-н-ролл. На планете нет электричества, чтобы исполнять эту музыку. Советник предлагает Зигги петь о том, что происходит вокруг, информировать людей, но все новости ужасны. Таким образом, Зигги — это и есть страшная весть.» Анлу помнит, чем завершилась история Зигги Стардаста. Пожалуй, образ рок-н-ролльного Мессии, убитого собственными голодными к зрелищам фанатами, в мире, где искусство медленно тлеет в агонии, можно было и правда интерпретировать более глубоко и актуально, нежели это сделала Глория. Пожалуй, нынешнему миру и правда не помешал бы свой Мессия с вульгарными потёками грима на щеках. Ангел ставит пластинку в патефон, опускает тонарм. Несмотря на редкие царапины, проигрывается она чисто, практически без помех и картавостей. Но так тихо, что даже шуршание ветра порой заглушает некоторые строки. Пока на фоне первый же трек повествует обо всём том, что вычитано было только что в журнале, только в музыкальной протоформе, Анлу подходит к шкафу и перелистывает глазами названия книг, выбитые на кожаных корешках. Выбирает совершенно случайно, без принципа — просто те, чьи названия своим порядком букв вызвали в мозгу какой-то особенный отклик. Среди них — «1000 песен, изменивших мир», Ремарк, сборник чего-то литовского — то ли фольклора, то ли исторических справок, — пару книг по истории искусства и биография Марлен Дитрих. Подходит к концу уже пятый трек — последний с первой стороны пластинки. Все эти книги единит одно — в них много, очень много льётся о войне. Разносортной и разносторонней. Пишут, как солдаты во Вьетнаме складывали оружие, когда по радио играли песни Джона Леннона. Пишут, как Марлен Дитрих, урожденная немка, громче всех земляков противостояла фашизму и ездила приободрять солдатов на фронт, в Северную Африку, распевая им песни под аккомпанемент свистящих пуль. Она выступала всего в километре от боевых действий, и от одного лишь её голоса, гласит книга, фашисты бросали револьверы — так буйно расцветала сила искусства на передовой, что песни фрау Дитрих в итоге запретил проигрывать лично Геббельс. Если воспроизвести его верными руками и верном месте, искусство победит всё. Даже смерть. Анлу поднимает взгляд на открытое небо, не отгороженное крышей от сетчатки глаза. Бледно-серое, почти прозрачное. Шумно и рассеянно пролетают вороны. Она знает, каким будет её следующий перформанс.
