Двойная жизнь.

День, когда загробный мир соприкасается с миром живых, в древности считался временем страха и тьмы. Люди спешили запереть двери, задували свечи и оставляли у порога сладкие лепёшки — в надежде, что злые духи, получив угощение, примут его как дар и покинут “пустой” дом, не причинив вреда живым. Тогда верили: в ночь, когда границы стираются, души мёртвых возвращаются, чтобы сеять хаос, пугать скот и уводить за собой души смертных через реку душ — к вратам загробного мира. Теперь же, оглядываясь назад, кто угодно лишь усмехнётся и скажет, что всё это — старые сказки, придуманные, чтобы запугать детей. Сегодня этот день не пугает — напротив, его ждут с нетерпением. Люди наряжаются в чудовищ и призраков, выходят на улицы, и стучатся в двери, требуя сладости взамен на “гадости”. Хэллоуин стал весёлым и шумным праздником, в котором страх давно уступил место веселью и азарту. Праздничная суета давно превратилась в традицию: дома украшают тыквами и гирляндами, витрины же магазинов пауками и летучими мышами, а тематические товары разбирают, словно горячие пирожки накануне торжества. Молодёжь особенно обожала этот день — ведь подготовка к Хэллоуину сама по себе была маленьким удовольствием. В университете не могли остаться в стороне. Тем более, что в этом году последний день октября выпадал на пятницу — конец рабочей недели. Это означало одно: праздник проведут прямо в стенах учебного заведения. Вечер обещал быть людным и шумным, но даже после окончания вечера никто не собирался скучать. После лекций студенты толпами планировали идти гулять — вплоть до самой полуночи, пока город не утонет в огнях фонарей и тенях костюмированных демонов. Но вот незадача — можно ли вообще считать этот праздник взрослым? Так думал и Чу Ваньнин. Однако, как вскоре выяснилось, у Сюэ Чжэнъюна были на этот счёт совершенно другие планы. Несмотря на то, что половина университета собиралась нарядиться в ведьм, демонов и призраков, замдиректора с энтузиазмом предложил то же самое и преподавателям. А ближе к полуночи — устроить корпоратив, «чтобы отпраздновать день слияния двух миров» вместе, за чаркой вина. — Разве не чудная идея? — расхохотался Сюэ, облокотившись на стол, оглядывая коллег. В глазах его плясали весёлые искорки, будто он уже представлял, как серьёзные преподаватели дефилируют в костюмах чудовищ. — Нам стоит быть ближе к молодёжи! Они ведь наше будущее. Несколько лекторов тут же засмеялись, поддерживая предложение парой бодрых комплиментов. Другие же переглядывались, кто-то тихо кивал, не решаясь спорить. Но не все были в восторге от этой идеи. — Разве это не детский праздник? — холодный голос прорезал оживлённый гул, как острый нож. Улыбки тут же застыли на лицах людей. Скрестив руки на груди, Чу Ваньнин мрачно смотрел на Сюэ Чжэнъюна, его тон не оставлял места шуткам. — Если младшему поколению хочется носить странные костюмы — пожалуйста. Но нам-то зачем? Гробовая тишина повисла мгновенно. Несколько преподавателей смущённо кашлянули, кто-то же отвёл глаза. Все давно привыкли, что лектор Чу всегда стоял особняком, не разделяя всеобщего веселья. Сюэ Чжэнъюн же лишь хмыкнул и улыбнулся уголками губ, будто ожидал подобной реакции. — Вот поэтому ты и нужен на таких праздниках, Ваньнин. Без тебя тут будет слишком… легко, — усмехнулся он, и вокруг вновь послышались приглушённые смешки. Как бы Чу Ваньнин ни пытался возразить, итог уже был решён. Большинство преподавателей проголосовало «за», и ему ничего не оставалось, кроме как смириться. Пусть он и не собирался участвовать всерьёз — хотя бы надеть рожки на голову было вполне допустимым компромиссом. В конце концов, рожки — не костюм. И всё же, даже от этой мысли мужчина внутренне поморщился.

...

За несколько дней до праздника студенты стали наряжать лекционные. Все окна были украшены по-разному — где-то кровавые подтеки, где-то паутина и пластиковые паучки, заставляющие мужчину вздрагивать. Кто-то не сильно заморачивался и просто клеил яркие наклейки прямо на стекло, а кто-то вырезал страшные рожицы из бумаги, наподобие снежинок, и развешивал их по всему кабинету. Ваньнин же совершенно не горел желанием заниматься чем-то подобным — возможно, он был единственным, чьё поведение было максимально приближено к атмосфере праздника. Студенты и лекторы улыбались и наслаждались подготовкой, когда как Чу Ваньнин просиживал часы в кабинете с привычно серьёзным выражением лица, совершенно не думая о предстоящем дне. Конечно, он мог сказать, что заболел, или что его троюродная сестра по отцовской линии выходит замуж, чтобы избежать подобного события. Но кто же поверит в его лживую болезнь? Да и свадьба в день, когда духи приходят в мир людей, звучала бы странно… особенно для Сюэ. — Ваньнин, — дверь в кабинет шумно распахнулась, и, войдя, замдиректора поставил чёрный пакет на стол, заваленный бумагами. — Смотри, что у меня для тебя есть. Это резкое появление заставило лектора дрогнуть. Подняв глаза от бумаг, он с подозрением уставился на мужчину. На лице Сюэ Чжэнъюна расцвела хитрая улыбка, ещё сильнее выделившая уставшие черты лица. Он гордо похлопал ладонью по пакету и выразительно кивнул, настаивая на том, чтобы тот взглянул. — Что там? — бесстрастно бросил Чу Ваньнин, отложив бумаги в сторону. Потянувшись к пакету, он осторожно заглянул внутрь. На самом дне скромного чёрного пакета лежала тёмная ткань. Непонимающе нахмурив брови, он вытянул содержимое наружу — и в тот же миг глаза замдиректора сверкнули неподдельным азартом. — Так как ты единственный, кто ещё не определился с костюмом, я решил взять инициативу на себя и выбрать его за тебя, — с довольным видом произнёс Сюэ Чжэнъюн, словно вручал ценный подарок. Оказалось, что эти «тряпки» были ничем иным, как костюмом: длинный чёрный плащ, рубашка с высоким воротником и несколько тяжёлых украшений. На самом деле, наряд выглядел не слишком вызывающе — простая, строгая, но эффектная тёмная одежда. Однако, глянув на самодовольное лицо мужчины, Чу Ваньнин лишь закатил глаза и с тихим вздохом опустил одежду обратно в пакет. — Я не собираюсь наряжаться в это, — сухо бросил он, и скрестив руки на груди, отвернулся к окну. Снаружи по стеклу тихо стучал моросящий осенний дождь. Опавшие листья липли к мокрому асфальту, а серость неба лишь усиливала тоску, глухо давя на и без того понурого мужчину. Сюэ Чжэнъюн только тихо выдохнул и, облокотившись на край стола, махнул рукой. — Я пощадил тебя и выбрал самый, что ни на есть, простой костюм, — произнёс он с лукавой улыбкой, и вновь достал одежду из пакета. Разгладив ткань, он поднял на Ваньнина взгляд и, не удержавшись, шутливо добавил: — Давай же, граф Чу. Уверен, тебе подойдёт. Спорить с замдиректором Сюэ было всё равно что разговаривать со стеной. Чу Ваньнин беззвучно выдохнул, чувствуя, как медленно уходит терпение. — Ха… ладно, — сдался он наконец, устало опуская плечи. — Но это в последний раз. Сюэ довольно усмехнулся, а в его глазах на миг промелькнула озорная искра, будто он только что выиграл маленькое сражение. Шум в аудиториях, казалось, ничто не могло умерить — кроме одного. Когда дверь лекционной мягко приоткрылась и в зал вошёл Чу Ваньнин, разговоры стихли почти мгновенно. Мужчина, как обычно, поставил на стол ноутбук, стопку бумаг, и заправил волосы у виска. В этот раз тишина была иной. Не привычной — не той, что сопровождала появление лектора, а вязкой, почти колючей… наполненной недоверием и затаённым шоком. Все до единого уставились на вошедшего, будто не веря своим глазам. Даже самые разговорчивые будто воды в рот набрали. Чу Ваньнин лишь тихо выдохнул, открыл ноутбук и сосредоточился на экране, будто ничего особенного не происходило. Но происходило. Половина студентов уже пришли в костюмах — кто в ведьминских шляпах, кто в плащах, кто с акварельными шрамами на лице. Никто, правда, не ожидал, что и сам лектор Чу, известный своей холодностью и педантичностью, сегодня тоже примерит нечто… праздничное. — Ты тоже это видишь?.. — едва слышно прошептала девушка, склоняясь к соседу. — Неужели лектор Чу способен на такое? — Думаешь, он сделал это по своей воле? — ухмыльнулся парень, прикрывая рот рукой, чтобы скрыть смех. — Как ни крути, а костюм ему чертовски идёт. На задних рядах послышалось глухое перешёптывание и сдержанное хихиканье. Мо Жань, устало склонив голову на руки, не удержался от широкой, довольной улыбки, разглядывая мужчину пронзительным взглядом. Вскоре слухи разлетелись по всему университету. Уже через час каждый, кто встречал Чу Ваньнина в коридоре, оглядывался, шептался, или, не выдержав, усмехался, наблюдая, как обычно неприступный преподаватель идёт по коридору — строгой, размеренной походкой, будто вокруг не происходило ничего необычного. Он не обращал внимания. Или, по крайней мере, делал вид, что не обращает. Но внутри всё неприятно сжалось. Щёки едва заметно порозовели — от раздражения или стыда, он и сам не знал. Он ведь преподаватель. Зачем они ведут себя, как дети? Неужели им не стыдно обсуждать его за спиной? Но что он мог сделать? Разве что пойти и высказать всё лично Сюэ Чжэнъюну — тому, кто убедил всех «сблизиться с молодёжью». И, возможно, впервые за долгое время, Чу Ваньнин всерьёз подумывал об этом. Заглянув в пустую аудиторию, он положил вещи на стол и устало выдохнул, опускаясь в кресло. Через пару часов студенты соберутся в актовом зале — там будут закуски, смех, громкая музыка. Но Чу Ваньнин не собирался туда идти. Что ему там делать? С этой мыслью, подперев щеку ладонью, он уставился на пустые ряды перед собой. С каждой минутой тишина становилась всё плотнее, вязче — словно обволакивала. Но недолго. Дверь в аудиторию тихо, почти неслышно скрипнула. Кто-то вошёл, размеренные, уверенные, шаги медленно приближались, будто человек заранее знал, где его цель. Подумав, что это один из преподавателей, пришедший на вечернюю лекцию, Ваньнин потер переносицу и уже собирался подняться. Но вдруг — две крепкие ладони решительно легли на столешницу, и он замер. Подняв глаза, мужчина почувствовал, как внутри всё оборвалось. Перед ним стоял человек, высокий, широкоплечий. Лицо его было покрыто чёрно-белым гримом — тени и линии формировали образ скелета, и тёмные, до глубины глаз, впадины казались почти бездонными. Контраст между нарисованной смертью и живым теплом, исходящим от фигуры, был таким резким, что дыхание Ваньнина сбилось. Красивый. Пугающий. Живой кошмар — и в то же время нечто странно знакомое. Он невольно сжал кулаки, плечи напряглись, а дыхание стало неглубоким. Несколько секунд мужчина просто сидел, ошеломлённо моргая, пытаясь сообразить, кто перед ним. Но незнакомец лишь усмехнулся — низко, глухо — и, чуть наклонившись, протянул: — Никогда бы не подумал, что тьма так идёт лектору Чу. От этих слов по коже пробежал холод. Фигура выпрямилась, и, обойдя стол, приблизилась сзади, наклоняясь к самому лицу мужчины. От него исходило тепло — плотное, ощутимое, будто дыхание пламени. — Что… — начал Ваньнин, но договорить не успел. На его плечи опустились ладони. Касание было лёгким, почти осторожным, но пальцы сомкнулись, сжимая ткань одежды, и он почувствовал, как тонкое напряжение, словно электричество, пробежало по телу. Он хотел выдернуться, но хватка стала крепче — не грубой, нет, скорей властной, вдавливающая в кресло. Голос, прозвучавший у самого уха, был странно мягким, почти ласковым — и пугающе знакомым, но тон был уж совсем не ясный. — Лектор Чу… сладость или… гадость? Эти слова будто парализовали его. Чу Ваньнин застыл, не в силах пошевелиться, даже вдох стал проблемой. Касание чужих ладоней обжигало через ткань, заставляя мышцы напрягаться, как у насторожённой лани, учуявшей хищника в кустах. Пальцы незнакомца едва ощутимо скользнули по его плечам — лёгкое, но до дрожи осязаемое движение — и тут же отступили. Человек, высокий, статный, сделал шаг вбок и, наклоняясь, оказался почти на одном уровне с ним. Его силуэт склонился так близко, что Ваньнин чувствовал, как от него исходит тихое тепло. — Если у вас нет сладости для меня… — голос прозвучал низко, с едва заметной усмешкой. — Я непременно приду за ней позже. Последние слова он произнёс почти шёпотом, но в них слышалось нечто странное — обещание, игра слов. Его губы тронула лёгкая, загадочная улыбка, и наклонив голову на бок, он уставился на лектора. Незнакомец был крайне терпелив и расслаблен. Движения — спокойные, лёгкие, но в каждом сквозила уверенность хищника, играющего с запуганной добычей. Как только голос затих, он вытянул руку вперёд. На широкой ладони лежала крошечная конфетка в золотой обёртке — она блеснула под светом лампы, будто монета, брошенная на алтарь. Жесть был непонятным. Чу Ваньнин смотрел на неё, не в силах осознать — что это? Насмешка? Незнакомец лишь тихо хмыкнул, словно заранее знал, что не получит ответа. Казалось его ничего не волновало. Не дождавшись ни слова, он оставил конфету на столе — лёгким, почти небрежным движением, — и выпрямился. Ещё один короткий взгляд — внимательный, цепкий, почти нежный — и он так же бесшумно покинул кабинет, как и появился. Словно тень, растворившаяся в темноте коридора. А мужчина всё ещё сидел, не двигаясь. Только тихий шелест фантика на столе напоминал, что всё это действительно произошло. Как только дверь с глухим хлопком закрылась, Чу Ваньнина пробрал холодный пот. Воздух в аудитории будто стал гуще, а сердце забилось неровно, с тяжёлым эхом в груди. Его взгляд упал на крошечную сладость, оставленную на столе. От одного её вида по позвоночнику пробежал табун мурашек. Все эти костюмы, мрачные декорации и дурашливые традиции Хэллоуина всегда действовали на него угнетающе. Он понимал — это всего лишь игра, детские забавы, — но всё же каждый раз при виде искусственных пауков, пластиковых черепов и резиновых рук, выставленных напоказ, где-то глубоко внутри поднималось неприятное чувство, заставляя его отворачиваться. Будто за этим притворством пряталось нечто живое. А появление этого человека стало последней каплей. Тень, грим черепа, приглушённый голос, касание рук — всё смешалось, сбивая дыхание. Он даже не успел толком разглядеть его лицо: белая краска полностью скрывала черты, превращая его в живое воплощение смерти. На столе тихо шелестела золотая обёртка. Этот звук казался слишком громким в затянувшейся тишине, словно кто-то шевелился под тонкой фольгой. На миг Ваньнину показалось, что внутри вовсе не сладость — а что-то живое. Что-то, что ждёт, пока он дотронется. Дрожащими пальцами он наконец поднял угощение. Металл бумаги холодил кожу. Он медленно, будто опасаясь подвоха, развернул фольгу — и уставился на совершенно обычный кусочек шоколада. Ничего необычного. Но почему тогда от него так пахло… чем-то знакомым? Через три часа актовый зал уже был переполнен студентами, переодетыми в самые разные костюмы. Ведьмы, вампиры, демоны, привидения — всё сливалось в пёструю массу красок, блеска и смеха. Гул голосов наполнял помещение, перекрывая даже музыку: кто-то восторженно хвалился нарядом, кто-то делился сладостями, кто-то просто кружил по залу в поисках знакомых лиц. Даже преподаватели, на удивление, не остались в стороне, пытаясь поймать настрой зала. Кто-то с улыбкой подыгрывал студентам, кто-то с интересом разглядывал костюмы, а Сюэ Чжэнъюн и вовсе выглядел так, будто родился для подобных праздников. С бокалом странного напитка, на дне которого покоились мармеладные червячки, он то и дело подходил к студентам, шутил, смеялся, хлопал по плечу — и выглядел совершенно в своей стихии. На фоне этого весёлого хаоса Чу Ваньнин казался белой вороной. Как только Сюэ буквально затащил его в зал, мужчина сразу же приметил идеальный угол — подальше от всех — и, подперев плечом стену, наблюдал за происходящим с привычной холодной невозмутимостью. Несколько студентов с робкой решимостью пытались подойти — но стоило оказаться ближе, как всех разом обдавало ледяным воздухом его сдержанности, и шаги сами собой замирали на полпути. Он стоял неподвижно, словно чужак на празднике "жизни", и только свет гирлянд в зрачках выдавал, что он не просто статуя, а живой человек, которому, возможно, слишком одиноко. — Ваньнин? Почему ты всё ещё стоишь тут? — весёлый, чуть хрипловатый голос выдернул его из раздумий. Мужчина повернулся — и устало закатил глаза. Сюэ Чжэнъюн стоял перед ним, по-дружески улыбаясь, с бокал в руке. Он легко коснулся ладонью плеча коллеги, и наклонившись чуть ближе, чтобы перекричать шум, заговорил: — Не хочешь сыграть во что-нибудь? — кивнул он в сторону толпы, где уже несколько людей стали собираться в круг. — Прошу простить, — хмуро ответил Чу Ваньнин, скрестив руки на груди. — Но я лишь согласился прийти. Он повернул голову, уставившисьза спину мужчины, и добавил чуть холоднее: — Это не значит, что я собираюсь участвовать. Ребята, собравшиеся в круг, оживлённо копошились, громко смеясь и выкрикивая слова поддержки. Приглядевшись, Чу Ваньнин заметил в центре двух парней. Оба что-то держали в руках, подкидывая в воздух круглый предмет —, похоже, студенты уже начали какие-то игры. Толпа встречала каждый их бросок криками и хлопками, будто наблюдала за важным состязанием. — Ну что ж, тогда не буду заставлять, — с притворной лёгкостью произнёс Сюэ Чжэнъюн, пожимая плечами и хитро улыбаясь. Он обернулся к толпе, сделал несколько шагов вперёд и, махнув рукой, добавил с весёлым блеском в глазах: — Уже видел костюмы Жань-эра и Мэн-эра? Они, между прочим, очень постарались. Чу Ваньнин машинально проследил за его жестом — и взгляд тут же остановился на знакомых фигурах в центре круга. Как оказалось, игроками были именно эти двое. Сюэ Мэн был до комизма сосредоточен: губы плотно сжаты, руки напряжены, а на лице — капельки пота, что блестели на белом гриме, делая его вид ещё более неестественным. Его костюм напоминал тюремную форму — белая, в грязных, серых пятнах футболка, скомканный оранжевый комбинезон, спадающий с одного плеча, и тяжелые, звенящие цепи на руках и ногах. Ваньнин не был уверен, настоящие ли они, но по выражению лица Сюэ Мэна можно было предположить — они, по крайней мере, мешали ему играть в столь необычную игру. А вот Мо Жань… Взгляд Ваньнина будто сам приклеился к нему, и всё вокруг разом стихло. Парень был одет просто — чёрная водолазка, облегающая точёную фигуру, и тёмные брюки, подчёркивающие лёгкость его движений. Но стоило увидеть лицо, как сердце Ваньнина пропустило удар. Этот грим... он запомнил очень хорошо. Белая основа, прорисованные чёрные тени под глазами, плавные линии, превращающие черты лица в холодный, притягательный череп. Он узнал его сразу. Это был тот самый образ, что сегодня преследовал его до дрожи. Мо Жань — именно он был тем самым незнакомцем, что несколько часов назад наклонился к его лицу и шепнул пугающе вязкие слова. Ваньнин будто снова ощутил на себе те же ладони, тот тихий голос, от которого по коже прошла волна холода, сменившаяся горячим, жгучим стыдом. Парень смеялся, ловко подкидывая мяч, а вокруг него искрилась энергия, шум, и люди. Он выглядел совершенно беззаботно — и именно это не давало мужчине покоя. На протяжении всего дня мысли Чу Ваньнина упорно возвращались к тому самому “незнакомцу” — тому, кто несколько часов назад появился из тьмы и, словно шутя, принес ему конфету. Тогда он едва не потерял дар речи от удивления и страха, а теперь… теперь этот шут оказался вовсе не призраком. Кто бы мог подумать, что под гримом черепа скрывался Мо Жань! Как же он не узнал его тогда? Он ведь знал каждый изгиб его лица, каждую линию, тень, выражение. Но стоило лишь черной краске превратить его глаза в два бездонных омутa, а кожу — в белое полотно, и всё его самообладание рассыпалось в прах. Теперь, глядя на него, Ваньнин не мог отвести взгляд, застыв как статуя. Грим скелета на удивление очень подходит ему. Он подчеркивал плавные черты, делал их более острыми, даже притягательными. С той же улыбкой, что ослепляла в обычные дни, парень ловко подкидывал круглый предмет и мастерски ловил его длинной палкой, будто не прилагая к этому ни капли усилий. Его движения были гибкими, лёгкими, а смех — чистым, словно он и сам был частью этого праздника, его живым воплощением. Если сравнить этих двоих — Сюэ Мэна и Мо Жаня — то исход игры был очевиден. Один выглядел так, будто борется с каждой секундой, а другой просто играл, получая удовольствие от процесса. Но, несмотря на это, Мэн не сдавался: мяч несколько раз выскользнул из его рук, но он с упрямством вновь подхватывал его, вызывая аплодисменты и смех друзей. — Ну раз ты не хочешь участвовать, хоть посмотри, как играют эти мальчишки, — с довольной ухмылкой произнёс Сюэ Чжэнъюн и, прежде чем Ваньнин успел возразить, ухватил его за руку, утягивая ближе к центру. Чу Ваньнин едва заметно дёрнулся, пытаясь вырваться, но хватка была слишком уверенной. И вскоре они уже стояли почти у самой линии, отделявшей зрителей от игроков. В этот момент раздался взрыв смеха, громкий сигнал — электронная мелодия, возвещавшая об окончании раунда. Толпа взорвалась аплодисментами, кто-то крикнул имя победителя, кто-то свистел, а Ваньнин так и стоял, будто во сне, не сводя глаз с Мо Жаня. Словно физически истекая потом, Сюэ Мэн с облегчением выронил палку из рук и, тяжело выдохнув, опустился на пол. Мо Жань, напротив, расхохотался, глянув на табло, где счетчик ясно указывал победителя. Его губы растянулись в широкой, почти мальчишеской улыбке. — Ну что, братец… я выиграл, — самодовольно протянул он, передавая реквизит ведущему и протянул руку Сюэ Мэну, предлагая помощь. Тот только недовольно фыркнул, но все же ухватился за ладонь брата и поднялся, покачав головой. Толпа тут же оживилась — студенты подходили к Мо Жаню, поздравляли, хлопали по плечу, наперебой бросали восхищенные фразы. Стоя в нескольких рядах от шумной группы, Чу Ваньнин наблюдал за происходящим, едва заметно поджимая губы. Но сейчас его совершенно не волновал исход этой игры — не победа Мо Жаня, не восторженные крики зала. Его мысли застряли в другом: почему он тогда зашел в аудиторию, зачем сказал те слова?.. Сердце с глухим ударом толкнулось о ребра, а кончики пальцев дрогнули. Мо Жань тем временем поблагодарил всех, слегка наклонив голову, но, подняв глаза, вдруг замер. Его улыбка сменилась чем-то иным — более тонким, хитрым, почти опасным. Грим, подчеркивавший темные впадины глаз, делал взгляд еще глубже, почти хищным. Он легко оглядел толпу — и мгновенно нашел ту самую знакомую фигуру. И когда их взгляды встретились, у Чу Ваньнина будто перехватило дыхание. Сквозь яркий свет прожекторов и шум толпы этот взгляд всё равно нашёл его — прямой, чуть лукавый, и в то же время мягкий, почти нежный. Он ведь всё это сделал нарочно… Губы парня вновь тронула кривая усмешка. Он двинулся вперед — уверенно, плавно, будто рассекал толпу невидимой дорожкой. Каждый его шаг приближал, и Чу Ваньнин ясно чувствовал, как накатывает волнение, тяжелое и гулкое, словно грозовые облака перед грозой. Он невольно сделал шаг назад — и тут же натолкнулся на Сюэ Чжэнъюна. Мо Жань подошел ближе, и даже сквозь гул зала его взгляд неотрывно держал фигуру лектора. Пронзительный, глубокий, чуть насмешливый — он будто смотрел прямо в сердце, не давая Ваньнину ни вдохнуть, ни отвести глаз. — А вот и наш победитель! Ну что, как ощущения? — раздался за спиной Чу Ваньнина слишком громкий в этой близости голос. Мужчина вздрогнул — плечи дрогнули, словно осиновый лист на ветру. Сюэ Чжэнъюн, сияя улыбкой, обошел его и хлопнул Мо Жаня по плечу. — Я привык к этому, так что очень даже хорошо, — невозмутимо ответил тот, скользнув коротким, почти вежливым взглядом на замдиректора. Пара обменов фраз — и Сюэ, отвлекшись на оклик коллеги, исчез в гуще зала. Тишина между ними обрушилась внезапно, густая, как затянувшийся туман. Ваньнин понял, что защита в виде друга исчезла без следа, и инстинктивно сделал шаг в сторону, собираясь улизнуть, но не успел — крепкая рука ухватила его за запястье. Пальцы, горячие, будто вплавились в кожу. Он нахмурился, опуская взгляд. Ему не хотелось ни смотреть, ни говорить — слишком много мыслей рвали изнутри, слишком отчетливо билось сердце. Но стоило поднять глаза — и он снова встретил тот взгляд. Мо Жань стоял слишком близко. Лицо — всё то же, нарисованное, но красивое и серьёзное. Грим подчеркивал острые линии скул, делая его еще выразительнее. Он смотрел прямо в него — не мигая, внимательно, почти мягко. Хватка ослабла, но рука осталась в его ладони, словно напоминание, что ему не сбежать. — Лектор Чу… — начал он тихо, и этот низкий, мягкий голос пробрался сквозь общий шум, будто прорезал его изнутри. Ваньнин невольно напрягся, чувствуя, как от тембра по телу пробегает странная дрожь. — Я выиграл в этой игре, — продолжил Мо Жань, едва заметно улыбаясь краешком губ. — Неужели лектор Чу не удостоит меня наградой? Произнесённое скользнуло по залу, и улыбка Мо Жаня вытянула губы в самодовольной, слегка хищной дуге; в глазах засветился озорной огонёк. Услышав такое дерзкое заявление, Чу Ваньнин сжался — ладони рефлекторно сжали края плаща, и, чтобы не выдать смущения, он прикрыл его маской раздражения. — Мо Вэюй, не наглей, — выдавил он холодно. Такая реакция только развеселила парня: он опустил взгляд, будто задумчиво перебирая невысказанные мысли, и с лёгкой насмешкой проговорил: — Вы уже задолжали мне… Почему бы не совместить приятное с полезным? От этой наглости у Ваньнина веки дрогнули, а брови хмуро сошлись ещё плотнее. Он резко отдернул руку от запястья, развернулся и сделал шаг прочь — уход был наигранно равнодушен, но в груди всё ещё бурлило. Мо Жань не стал отступать: он пошел следом, едва касаясь его боком, и, склонясь, на ходу тонко прошептал прямо у самого уха: — Я всё равно получу свой приз. Шёпот был тёплым, близким, и запах кожи и донёсся до Ваньнина так отчётливо, что щеки предательски налились смущённым румянцем.