Cоберись, соберись и начни всё сначала

      Джинни просыпается медленно: язык во рту сухой и тяжёлый, мысли ворочаются неохотно, а голова словно набита ватой. Она моргает, глядя вверх; потолочные балки постепенно проступают из темноты, а за ними — неровный пласт штукатурки, который явно выбивается из общей картины. След поспешного ремонта после какого-то древнего происшествия, случившегося ещё в те времена, когда здесь обитал Чарли. Кажется, там были замешаны бладжер, саламандра и пожар неизвестного происхождения.       По крайней мере, так ей всегда говорили.       Она закрывает глаза, делая глубокий вдох.       Дома.       Снова в родной комнате, в постели.       Приходится взять паузу, чтобы сосредоточенно посчитать. Три дня. Прошло три дня с тех пор, как она вернулась. Она пересчитывает ещё раз, просто чтобы убедиться.       Джинни лежит совершенно неподвижно, едва дыша, и ждёт, когда сон вернётся. Но он всё не приходит.       Перекатившись на бок, она тянется к флакону на прикроватной тумбочке, но там ничего нет. Она хмурится, перегибается через край постели (вдруг упал?), но на полу бутылочки тоже не видно. Она поднимается, осматривает пол, комод — пусто.       Скрестив руки на груди, Джинни замирает: выходить из комнаты в поисках лекарства не хочется, но без него не обойтись.       Накинув халат, она спускается вниз. В доме тихо. Джинни босиком идёт через кухню и заглядывает в кладовую, где хранятся зелья. Стекло тихонько позванивает, пока она перебирает склянки, но нужного обезболивающего среди них нет.       В самой глубине полки она находит высокий узкий флакон с густо-красной жидкостью.       — Джинни?       Она поспешно ставит его на место, задвигая другими пузырьками.       Когда она выходит обратно, на кухне уже возится мама. Джинни на мгновение замирает, засмотревшись в окно. «Уже полдень», — отмечает она про себя, глядя, как солнечные лучи ложатся на деревья во фруктовом саду.       Мама окидывает её внимательным, цепким взглядом.       — Как ты себя чувствуешь, милая?       Джинни игнорирует вопрос.       — Я не могу найти своё зелье.       — Ох… Ну, в любом случае, с этим снадобьем пора завязывать. Ты голодна? Что тебе приготовить?       Джинни прищуривается, слишком хорошо зная манеру матери уходить от ответа.       — Мам, где моё зелье?       Мама даже не оборачивается, продолжая возиться у плиты и сосредоточенно поправляя конфорку. Сказано это совершенно буднично:       — Я его вылила.       — Что? Почему?       Мама шумно, тяжело выдыхает.       — Потому что так с этим не справляются, Джинни.       — Я не для этого… — начинает спорить Джинни, но мама поворачивается и смотрит ей прямо в глаза.       — Именно для этого, — отрезает она.       — Мне больно, — настаивает Джинни.       В конце концов, это искусственное онемение не вечно. Рано или поздно оно всегда проходит.       Мамино лицо смягчается.       — Никакое зелье тут не поможет, солнышко.       Джинни всматривается в бледное, изборождённое тревогой и скорбью лицо матери, пытаясь разжечь в себе хоть каплю возмущения, вызвать хотя бы искру гнева, но видит лишь битву, которую ей заведомо не выиграть. Так что она даже не пытается. Разворачивается и идёт к лестнице.       — Джинни, — зовёт мама. Голос у неё тихий, до ужаса надрывный и слабый — совсем беспомощный.       Она не останавливается.       — Тебе что, совсем не интересно, что с Тобиасом? — летит ей в спину.       Джинни только быстрее шагает вверх по ступеням.

* * *

      День тянется бесконечно. Мама приносит поднос с едой и оставляет его на комоде, но Джинни лишь лежит на боку с закрытыми глазами, дыша ровно и размеренно, пока мать не уходит.       Перевернувшись на спину, она наблюдает за игрой света на потолке, мысленно перебирая оттенки: маслянисто-жёлтый сменяется янтарным, затем розовым и, наконец, кроваво-красным.       Только когда дом затихает, а голоса растворяются вместе с последними лучами солнца, она наконец поднимается. Она внутренне сжимается, готовясь к боли, но в боку ничего не перехватывает и не тянет. Просто ещё один факт, ещё одна деталь, которую можно принять к сведению и тут же забыть.       Это ничего не меняет.       Она спускается по лестнице, проходит через кухню и возвращается в кладовую. Раздвигает бутылочки в стороны, пробираясь к самому дальнему углу полки. Густая тёмно-красная жидкость всё ещё там.       Она достаёт флакон.       «Настойка мака» — выведено на этикетке аккуратным маминым почерком. В голове сами собой всплывают заученные факты: дозировка, применение, меры предосторожности.       Она прячет флакон в карман халата.       Проходя обратно через кухню, она замедляет шаг. На столе стоит тарелка с едой, заботливо укрытая угасающими согревающими чарами. Джинни давно потеряла счёт тому, кто приходит и уходит, и, честно говоря, даже не знает, для кого оставлен этот ужин.       Она хмурится, но эта мелкая загадка не будит в ней интереса, и она идёт дальше.       Проходя мимо гостиной, Джинни заглядывает внутрь и видит Гарри. Он сидит в кресле, опустив подбородок на грудь, а очки сползли на самый кончик носа.       Джинни застывает.       Он здесь. Живой, настоящий, спит в кресле посреди гостиной. Мир вокруг неё на мгновение словно увязает в неподвижности, а в ушах нарастает гул.       Пальцы в кармане крепче сжимают флакон. Развернувшись, она направляется к лестнице, стремясь укрыться в тишине своей комнаты, но застывает, едва занеся ногу над первой ступенью. Пальцы беспокойно барабанят по перилам.       Тихо выругавшись под нос, Джинни уступает неизбежному и возвращается в гостиную. Она останавливается перед Гарри, внимательно разглядывая его спящего.       Он всё такой же лохматый — его волосы отросли сильнее, чем когда-либо, и теперь закрывают воротник. Гарри одет так, будто только что переступил порог дома и сразу без сил рухнул в кресло. Можно было бы решить, что он просто провалился в сон от усталости, но кресло развёрнуто к окну за диваном, а в руке он до сих пор крепко сжимает волшебную палочку. Должно быть, уснул на дежурстве.       Не должно иметь значения, что он делает и как всё это выглядит. Не её дело.       Она опускается на диван, откидывается на спину и невидящим взором утыкается в потолок.       Она так устала.       Так устала бесконечно строить планы, просчитывать чужие промахи и думать, думать, думать каждую секунду каждого дня. Ей хочется, чтобы всё это наконец прекратилось. Чтобы всё стало легко и просто — так, чтобы больше не нужно было ни анализировать, ни чувствовать, ни планировать.       Джинни достаёт флакон из кармана. В полумраке гостиной жидкость кажется почти чёрной. Она прекрасно понимает, что это такое и к чему приведёт, но это не мешает ей желать забвения.       «Разве тебе не интересно, что с Тобиасом?»       Она крепко зажмуривается, мечтая снова очутиться в своей комнате — в тишине, в этом идеальном, невесомом покое. Но побег наверх не отменит того факта, что за дверью всё ещё существует огромный мир. Ничего не стёрлось. Фред по-прежнему мёртв. Тобиас всё так же лежит в больнице под охраной. Всё, что произошло, уже случилось.       И Гарри, сидящий здесь в темноте, до сих пор свято верит, что обязан их всех защитить.       Она снова смотрит на него, подмечая детали: пыль на рукаве, тёмное пятно на колене. Интересно, где он был? Почему вернулся так поздно, что пропустил ужин? Он часто так делает?       Дни, прошедшие с их последней встречи, нисколько не стёрли с его лица печать глубокого измождения. Будто всё это время он безостановочно двигался вперёд, словно не зная, что произойдёт, если он вдруг остановится.       Джинни же куда больше страшило, что случится, если она сама выйдет из своего оцепенения, если позволит себе ожить и задвигаться.       Она ставит бутылочку с зельем на стол и наклоняется к Гарри, осторожно высвобождая палочку из его пальцев. Его хватка рефлекторно усиливается, пальцы крепче сжимают дерево. Джинни замирает, всматриваясь в его лицо, но глаза Гарри по-прежнему закрыты — это движение было неосознанным.       Она касается тыльной стороны его ладони, чувствуя кожей живое тепло.       — Всё в порядке, Гарри, — тихо шепчет она. — Спи.       Он слегка ворочается, поудобнее устраиваясь в кресле, и его рука наконец расслабляется. Она вытаскивает палочку и кладёт её на журнальный столик так, чтобы он легко мог до неё дотянуться. Затем берет плед с дивана и бережно укрывает Гарри.       Когда-то она умела быть именно такой, какой все хотели её видеть. Может быть, у неё получится стать этим человеком снова.       Вернув флакон с настойкой мака обратно в кладовую, она возвращается в гостиную и встаёт у окна.       Теперь она побудет на страже — вместо него.

* * *

      Незадолго до рассвета Джинни поднимается в свою комнату, чтобы поспать пару часов. Едва проснувшись, она принимает душ и одевается. Спустившись к завтраку, она мельком заглядывает в гостиную проверить, встал ли Гарри, пока она была наверху. Но его там уже нет: скорее всего, вернулся в Хогвартс. Эту мысль она откладывает на потом. Сегодня нужно сосредоточиться на другом деле.       Она как раз заканчивает убирать посуду, когда на кухню заходит Молли. Мама замирает на пороге и удивлённо произносит:       — Джинни?       — Доброе утро, — отзывается та как можно обыденнее. Выдерживать новые расспросы и давление матери прямо сейчас у неё просто нет сил.       — Приготовить тебе что-нибудь?       — Я уже поела.       — Правда? — в мамином голосе сквозит явное недоверие.       — Мам, я поела. Честно.       — Ладно...       — Я собираюсь в Мунго, — сообщает Джинни.       — Вот и чудно, дорогая, — отвечает мама.       Джинни изо всех сил пытается не обращать внимания на чересчур самодовольные нотки в её голосе.       Летучий порох щиплет нос, и пепельное пламя выбрасывает её прямо в главный зал ожидания. Странно снова оказаться здесь. Джинни одновременно кажется, будто прошло всего несколько мгновений с тех пор, как Билл унёс её отсюда на руках, и в то же время — будто миновала целая вечность.       В коридоре она почти сразу сталкивается с Ханной.       — Ханна, — зовёт Джинни.       Та оборачивается, округлив от удивления глаза, стремительно подходит и крепко сгребает Джинни в охапку.       — Джинни! Как ты себя чувствуешь?       Джинни осторожно высвобождается из этих удушающих объятий.       — Ну, рёбра, к счастью, уже срослись.       — Ой, прости! — Ханна в смущении прикрывает рот ладонью.       — Всё в порядке, честно. Ты-то здесь какими судьбами?       Ханна убирает с лица непослушную прядь волос.       — Да вот, присматриваю, чтобы у ребят было всё необходимое. Луна только что забрала отца домой. Невилл тоже недавно заглядывал, ненадолго. Всё ещё пытается разыскать родителей кое-кого из наших.       — Николы? — уточняет Джинни. Её отец, мать и сестра бесследно исчезли почти три месяца назад.       Ханна печально качает головой.       — Нет, пока ничего не удалось разузнать.       Джинни мрачно кивает, мысленно напоминая себе, что нужно как можно скорее проведать Николу. И Асторию, если получится.       — Ты же знаешь, что Бассентвейт здесь, да?       — Что? — выдыхает Джинни. Сердце на мгновение замирает от безумной надежды. — Он...       Ханна качает головой.       — Он всё ещё в коме. Целители говорят, это лишь вопрос времени.       — Ясно, — кивает Джинни, мысленно ругая себя за наивность. — Ну разумеется.       — Но Тилли и Рейко тоже тут. Уверена, они будут рады тебя видеть.       Джинни соглашается.       — Где они?       Ханна ведёт её дальше по коридору и толкает первую же дверь.       — Джинни, — тихо шепчет Тилли, поднимая взгляд.       Она сидит на стуле у изголовья, а позади неё, свернувшись клубком на соседней койке, спит Рейко. Лицо её безмятежно, глаза плотно закрыты.       — Привет.       Джинни подходит ближе и обнимает Тилли. Та на секунду крепко прижимается к ней, а затем отстраняется. Джинни переводит взгляд на спящую девушку.       — Наконец-то удалось уговорить её поспать, — негромко сообщает Тилли.       Джинни пытается угадать, сколько дней Тилли уже не выходила отсюда. Мантия измята, волосы кажутся тусклыми и запущенными, но хуже всего — набрякшие тёмные тени под глазами.       Она смотрит на Бассентвейта.       Для человека, который всегда был самим воплощением жизни — не только физически, но и своим громовым смехом, безудержной, бешеной энергией на квиддичном поле, — видеть его столь неподвижным невыносимо странно. Будто... он медленно угасает. Словно сама его жизнь уходит по капле.       — Это так на него похоже, — охрипшим голосом говорит Тилли. — Упрямиться даже на пороге смерти.       — А где его родители?       У него ведь ещё есть старшая сестра, если Джинни не ошибается.       Тилли горько поджимает губы.       — Они заходили попрощаться. Больше я их здесь не видела.       Значит, пока сама она малодушно отсиживалась в постели, Тилли несла всю эту ношу в одиночку. Она и Рейко. Но теперь Джинни здесь.       Рейко во сне выглядит совершенно умиротворённой, так что Джинни переключает всё внимание на Тилли.       — Может, пройдёмся?       Тилли хмурится. Джинни поворачивается к дверям и бросает на Ханну многозначительный взгляд.       — Ханна ведь посидит с ним, правда?       Ханна понимающе улыбается.       — Конечно.       — Джинни, ну правда...       — Тилли.       В голосе Джинни звучит такая сталь, что сразу становится ясно: спорить бесполезно.       — Ладно, — сдаётся Тилли и тяжело вздыхает.       Они проходят через приёмный покой и выходят на улицу. От непривычно яркого солнечного света Тилли болезненно щурится. День выдался ясным, прохладным, с лёгким освежающим ветерком — и от этого кажется ещё более нелепым, что мир вокруг может оставаться таким прекрасным, когда их привычная жизнь катится в пропасть.       — Пошли, — Джинни уверенно направляется в сторону соседней улочки.       Не успевают они пройти и половины квартала, как Тилли нарушает молчание.       — Мои родители уже пытаются расторгнуть помолвку.       — Что? — Джинни потрясена. Неужели у них не хватит элементарной порядочности просто подождать неизбежного?       Тилли горько фыркает.       — Не хотят, чтобы я остаток жизни была привязана к овощу. — Она стискивает зубы, поднимая лицо к небу. — Будь они все прокляты.       — Тилли... — мягко зовёт Джинни.       Но теперь, сорвавшись на крик души, Тилли уже не может остановиться.       — Я ведь вообще не хотела за него выходить, но он вел себя так чертовски благородно, всё понимал. Потому что ты права: он потрясающе, редкостно порядочный. Вот только я всё равно не хочу за него замуж! Но видит Мерлин, я не таким способом хотела освободиться! — Она резко поворачивается к Джинни, и её лицо кажется искажённым от ярости и глухой боли. — Он этого не заслужил. Кэролайн этого не заслужила. Никто из них не заслужил!       — Знаю, — соглашается Джинни. Она пытается дышать сквозь свинцовую тяжесть в груди, сквозь тугой, раскалённый клубок вины и гнева, который ни в коем случае нельзя выпускать наружу.       Она опускает взгляд на тротуар, разглядывая трещины и выбоины, и привычно заталкивает эти чувства обратно — глубоко за стену, которую выстроила в собственном разуме. Там им самое место.       Дождавшись, когда внутри всё утихнет и она сможет говорить спокойно, Джинни берет Тилли под руку.       Они молча идут дальше.

* * *

      В конце концов Джинни вместе с Тилли возвращается в палату к Бассентвейту. Сначала она разговаривает с Рейко, а затем идет по другим палатам, навещая знакомых. Она сидит, слушает и наблюдает, как Ханна деловито выясняет, кому и что нужно. Добравшись до конца коридора, Джинни едва держится на ногах, но знает: впереди самый важный визит. Оставив Ханну за её заботами, она спускается по сырой лестнице в охраняемое крыло.       За небольшим столом сидит дежурный аврор.       — Я пришла к Тобиасу Бёрку.       Тот смотрит на неё, слегка прищурившись.       — Вы совершеннолетняя?       — Да, — не моргнув глазом лжёт Джинни, хотя прекрасно понимает, что уличить её во лжи — пара пустяков, но магу, похоже, слишком лень выяснять, действует ли еще в отношении неё Надзор.       Он просто кивает.       — Палочку придётся оставить здесь.       Она даже не пытается спорить — ни из-за палочки, ни из-за того, что Тобиаса выставляют опасным. У неё на языке так и вертится, что он никакой не грёбаный Пожиратель смерти, но спорить бесполезно — её всё равно никто не станет слушать.       Она идет за аврором по коридору; тот снимает с двери защитные чары и жестом приглашает её войти. Джинни осторожно толкает дверь. В палате у постели Тобиаса сидит его мать.       — Миссис Бёрк, — тихо зовёт Джинни. — Вы не против, если я войду?       Миссис Бёрк поднимает на неё глаза.       — Мисс Уизли. Конечно, проходите.       Встречают её куда теплее, чем можно было ожидать после их прошлого разговора. Подойдя к кровати, Джинни смотрит на спящего. Тобиас почему-то выглядит даже хуже, чем прежде: лицо осунулось, щеки впали. Джинни хмурится — ведь сейчас он уже должен идти на поправку.       — У него поднялась температура, — тихо поясняет миссис Бёрк.       — Правда? — удивляется Джинни.       — Он никогда не отличался крепким здоровьем.       Джинни вспоминает, как в Хогвартсе Тобиас подхватывал любую ходившую по замку простуду и переносил болезни тяжелее остальных.       — Он спрашивал о вас.       Джинни заставляет себя посмотреть женщине в глаза и тут же замечает залёгшие под ними глубокие тёмные тени.       — Я могу посидеть с ним немного, если хотите отдохнуть.       — Благодарю.       Миссис Бёрк собирает вещи и перед уходом вежливо улыбается. Едва за его матерью закрывается дверь, Тобиас подаёт голос:       — Думал, тебя сюда не пускают.       — Так и есть, — отзывается Джинни, не глядя на него.       Она опускается на стул, где только что сидела миссис Бёрк, и окидывает взглядом палату, замечая на прикроватном столике флакон с зельем. На мгновение её охватывает дикое желание протянуть руку. Это настоящая, удушающая жажда.       Вместо этого она остаётся сидеть совершенно неподвижно.       — Как ты? — наконец выдавливает она.       — Блеск. Здесь тихо и спокойно, — отвечает Тобиас. — Обстановка располагает. Правда, скорее всего, лишь потому, что никому не охота навещать Пожирателя смерти. Кроме моей семьи.       Джинни игнорирует язвительные нотки в его голосе, сосредоточившись на том, что давно не давало ей покоя.       — Ты никогда о ней не рассказывал.       — О Маргрит?       — Ну да.       Тобиас равнодушно пожимает плечами.       — А что тут рассказывать?       — Она твоя сестра. Даже странно: я знаю тебя столько лет и ни разу о ней не слышала.       — Это наша маленькая семейная тайна, — говорит он, уставившись в потолок. — Дочь, которая не оправдала надежд. Оказалась не совсем такой, какой должна была быть.       В его голосе сквозит горечь, и теперь, познакомившись с его родителями, Джинни гораздо лучше понимает, откуда она берется.       — Что ты имеешь в виду?       Он бросает на неё недоумевающий взгляд.       — Ты же видела её.       Джинни кивает.       — Врожденная слабость организма. У нас обоих. Последствия близкородственных браков среди чистокровных, — усмехается он с презрением. — Я, конечно, вовсю этим пользовался. Отлично помогало косить от спорта.       — А я-то всегда думала, что ты просто лентяй, — отзывается Джинни.       На губах Тобиаса появляется мальчишеская ухмылка, но в глазах по-прежнему плещется яд.       — Я мог сидеть без дела и читать книги сколько душе угодно. — Его улыбка угасает. — С Мэгс всё было иначе. На моем третьем курсе она серьёзно заболела. А когда в следующем году ей исполнилось одиннадцать, стало ясно, что она слишком слаба, чтобы колдовать. Магия просто... истощала её.       — Вот почему она так и не приехала в Хогвартс, — догадывается Джинни.       Он безучастно пожимает плечами.       — Ты мог бы мне рассказать.       — Ну, — усмехается Тобиас, — фамильная честь превыше всего и всё в таком духе.       Джинни закатывает глаза, откидываясь на спинку стула.       — Мне этого не понять, я же из семьи предателей крови.       — Вот именно, — кивает он. — У тебя нет никакой фамильной гордости.       — Ни капельки, увы.       Он искоса поглядывает на неё.       — Тебе, наверное, и в голову не приходило прятать кого-то из братьев просто потому, что за них стыдно.       — О, насчет Перси мы временами вполне серьезно подумывали.       Тобиас хмыкает.       — А вместо этого вы, наверное, просто чертовски любите друг друга.       — Ну, у нас всякое бывает, — Джинни опускает глаза на свои руки.       — Мне жаль, — вдруг тихо говорит он. — Насчет Фреда. Он был... как стихийное бедствие.       Джинни кивает и поспешно меняет тему, потому что просто не может… В ней сейчас нет места для этой боли.       — Наверное, из-за моей семейки предателей крови твой отец меня так и ненавидит.       Тобиас презрительно фыркает.       — Он слишком мало о тебе думает, чтобы ещё и ненавидеть. Хотя, уверен, его бесит, что ты вечно подсовываешь мне магловские книжки.       Она резко выпрямляется, возмущённо глядя на него.       — Что?! Это ты вечно мне их навязываешь!       Тобиас беззаботно пожимает плечами.       — Отец об этом не знает.       — Ну ты и придурок!       Он бросает на неё угрюмый взгляд.       — Вот и мне здесь об этом постоянно напоминают.       Для неё он всегда оставался просто Тобиасом, но она прекрасно понимает, какой мрачный шлейф тянется за фамилией Бёрк. Наверное, Кэрроу потому и купились на его притворство: его дядя и кузен воевали в рядах Пожирателей. Должно быть, нелегко нести такое бремя.       — Но они ведь тебя не бросили, — тихо замечает Джинни. — А это чего-то да стоит.       Он снова утыкается взглядом в потолок.       — Я столько лет на них злился, а теперь вот валяюсь здесь со своим немощным телом, восстанавливаюсь целую вечность и думаю: а вдруг они всё знали? — Он смотрит на неё. — Всё это с Мэгс стряслось как раз тогда, когда вернулся Тёмный Лорд. Ну, или когда Поттер начал трубить об этом на каждом углу. И мы взяли и спрятали её. Перестали вообще называть её имя, позволили всем считать, будто она умерла... Ими двигал стыд? Или желание защитить её? Может, они и правда понимали, к чему всё идёт?       — К войне? — уточняет Джинни.       — Да, а ещё к обязательному образованию, — кивает Тобиас. — Попытка учиться в Хогвартсе просто убила бы её. А Тёмный Лорд счёл бы её смерть всего лишь... естественным очищением чистокровного рода.       Теперь Джинни наконец понимает, что заставило его пойти на такой риск и играть роль двойного шпиона. Дело ведь никогда не ограничивалось Смитой и Бербидж. Он боролся за мир, в котором его сестре не пришлось бы прятаться от чужих глаз.       Она осторожно касается его руки.       — Прости, что не навещала тебя.       — Всё в порядке, — отзывается он, но она видит, что это не так.       — Мне прописали строгий постельный режим, — пытается оправдаться она.       Тобиас скептически приподнимает бровь. Джинни лишь пожимает плечами.       — Сломанные рёбра.       Он хмурится, и его взгляд скользит по её фигуре.       — Ты в порядке?       Она знает, что Тобиас заслуживает честного ответа: настоящая причина её долгого отсутствия крылась в том, что ей было проще прятаться в четырёх стенах, глушить себя зельями и ни о чём не думать. И что какая-то часть её самой до сих пор отчаянно хочет вернуться к этому — так сильно, что она едва справляется с собой. Но она не может взваливать это на него. Он потерял ногу, его считают Пожирателем смерти, и мир вообще-то не крутится вокруг неё одной.       Джинни улыбается.       — Со мной всё хорошо.       Если он и понимает, что она лжёт, то не подаёт вида.       — Когда тебя отпустят домой? — спрашивает она.       — Говорят, я ещё слишком слаб. Не то чтобы мне особо хотелось домой, — добавляет он с усмешкой.       Как будто у него есть выбор. Что бы они там ни говорили, за дверью всё ещё дежурят авроры.       Она найдёт способ это исправить. Так или иначе. Пока же Джинни достаёт потрёпанный экземпляр «Моби Дика».       — Я вытащила его из разрушенной галереи. Хочешь, почитаю? — Она оглядывается на дверь. — Или сюда вот-вот ворвётся твой отец и вышвырнет меня?       Тобиас улыбается.       — Хотел бы я посмотреть, как он попробует это сделать.       Она читает уже около получаса, когда возвращается его мать. Джинни бросает на неё быстрый взгляд, но не останавливается. Миссис Бёрк молча садится и слушает, пока Джинни дочитывает главу.       — Хотите, я оставлю её? — спрашивает Джинни, взглянув на неё.       Поколебавшись, та кивает и берёт книгу осторожно, одними пальцами, словно это какая-то опасная вещь.       — Спасибо.       Джинни поворачивается к Тобиасу, касаясь его руки.       — Я вернусь завтра. После...       Первых похорон.       Тобиас мрачно кивает.       — Помяни их там и от меня.       Она наклоняется и целует его в лоб. Его пальцы на мгновение крепко, до боли сжимают её руки.       — Постарайся не доставлять колдомедикам слишком много хлопот, ладно? — просит она.       Тобиас сипло смеётся.       — Ты же меня знаешь.       — Вот именно.

* * *

      Вечером Джинни стоит перед шкафом и осознаёт, что у неё нет ничего подходящего для похорон. Глупо, конечно, не подумать об этом вчера. У неё есть школьные мантии и парадная, с рождественской вечеринки у Слизнорта, но ни то, ни другое не годится. Всё остальное — мешанина из магловской одежды, толстых свитеров и спортивной формы.       Квиддичная мантия стала бы особенно «нарядным» выбором.       Она твердит себе, что совершенно неважно, во что она одета, но почему-то это всё-таки важно.       Перебирая вещи в шкафу, она натыкается на старую бледно-голубую мантию. Она не надевала её целую вечность, и, конечно, стоило только примерить её, как стало ясно, насколько сильно она выросла. Подол висел в нескольких дюймах выше лодыжек. Бюст у неё никогда не был особенно пышным, но ткань все равно туго натянулась на груди и плотно облепила живот и бёдра. Высокий ворот был отделан белым кружевом, под стать слегка обтрёпанным манжетам. Это была мантия маленькой девочки. И даже если сама Джинни сейчас не до конца понимала, кем стала, одно она знала точно: той маленькой девочкой она больше не является.       На мгновение глаза щиплет от слёз бессильной злости, и это так глупо. Всего лишь одежда. Она не должна иметь значения.       — Это пустяковая проблема, Джинни, — говорит она своему отражению. — Просто разберись с ней.       Сбросив мантию, она натягивает халат, выходит на лестничную площадку и через секунду уже стучит в дверь комнаты Билла.       — Антре, — доносится из-за двери голос Флёр.       Джинни открывает дверь.       — Привет.       — Джинни, — Флёр улыбается. — Заходи.       Она сидит за столом у окна, перед ней разложены пергамент и перо. Джинни заходит, закрывая за собой дверь.       — Пишешь Габриэль?       — Да, — отвечает Флёр со слегка натянутой улыбкой. — Она рада, что война закончилась, но всё равно умоляет меня вернуться.       Джинни кивает.       — Ты, наверное, ужасно соскучилась по родным.       — Конечно, — легко отзывается Флёр. — Но сейчас я там, где должна быть.       Джинни вдруг понимает, что больше не может смотреть на неё, и принимается бездумно разглядывать комнату. Может, это была глупая затея.       — Джинни, — зовёт Флёр. — В чём дело?       Со вздохом та протягивает ей одежду.       — У меня толком нет ничего подходящего для... — Она умолкает, почему-то не в силах произнести это слово.       Флёр тут же поднимается со стула.       — Конечно. Давай посмотрим, что у тебя там.       Джинни, отчаянно смущаясь, сбрасывает халат и натягивает мантию.       Флёр сокрушённо цокает языком.       — Да, это никуда не годится. Больше совсем ничего нет?       Джинни качает головой, чувствуя, как горят щёки.       — Я бы одолжила тебе что-нибудь из своего, но…       Она жестом указывает на разницу между ними, и Джинни не нужны лишние объяснения. Флёр на несколько дюймов выше и к тому же обладает такой грудью, о какой Джинни остаётся только мечтать. В остальном же Флёр изящна и тонка как тростинка, чего уж точно не скажешь о самой Джинни. Ни одна вещь с её плеча не подойдёт.       Флёр тепло улыбается.       — Что ж, посмотрим, что тут можно сделать...       Она принимается кружить вокруг Джинни: волшебная палочка заложена за ухо, взгляд цепкий, подмечающий каждую мелочь. Джинни застывает, уставившись прямо перед собой. Со стены на неё игриво подмигивает потрёпанный плакат с Тиа Морено, летящей на метле едва прикрытой одеждой — реликвия времён подросткового увлечения Билла «Гарпиями». Удивительно, что он до сих пор его не снял.       Флёр ловит её взгляд и посылает Тиа воздушный поцелуй, от которого — Джинни готова была поклясться — знаменитая спортсменка густо краснеет.       — Она очаровательна, — признаётся Флёр.       — Правда? — удивляется Джинни.       Флёр лишь пожимает плечами с чисто французским изяществом и больше ничего не добавляет, вновь переведя всё внимание на мантию.       — Да, — наконец произносит она после долгой паузы и достаёт палочку. — Кажется, я знаю, как быть. Ты не против?       Джинни качает головой.       Флёр принимается наносить палочкой метки, то и дело бормоча себе под нос заклинания. Джинни наблюдает, как юбка укорачивается чуть ниже колен, а лишняя ткань сама собой складывается в аккуратный кушак и застегивается сзади, подчеркивая талию. Белые рюши бесследно исчезают.       Несколько долгих секунд Флёр задумчиво разглядывает её грудь.       — Да, тут нужно посвободнее, — замечает она и накладывает чары удлинения ткани.       Джинни сразу чувствует, как спадает напряжение в плечах, а платье больше не натягивается на вдохе. С рукавами всё происходит с точностью до наоборот: они подтягиваются вверх, становясь нормальной длины и оставляя лишь легкую волну у запястий.       — С качеством ткани мы ничего не поделаем, — замечает Флёр, — но простые маскировочные чары помогут исправить цвет.       Она шепчет заклинание на французском, и оттенок мантии меняется, превращаясь из нелепого блекло-голубого в элегантный, глубокий темно-синий. Флёр критически осматривает результат.       — Через несколько дней чары начнут рассеиваться, но мы сможем их обновить.       Обойдя Джинни в последний раз, она удовлетворённо кивает.       — Да. Так гораздо лучше.       И подводит её к зеркалу, стоящему на комоде.       Джинни разглядывает своё отражение. Платье наконец подчеркнуло фигуру, сделав силуэт куда более женственным. Вырез слегка изменился — она даже не смогла бы объяснить, как именно, — но наряд больше не смотрелся детским. Обновленная вещь не была идеальной, но выглядела просто, хорошо сидела и казалась совершенно уместной для того, через что Джинни предстояло пройти.       Стоящая позади неё Флёр слегка наклоняет голову.       — В иные дни хорошее платье может стать лучшей бронёй.       Джинни встречается с ней взглядом в зеркале.       — Как и красивое личико, — замечает она.       Флёр лишь едва заметно приподнимает бровь, а уголок её губ дергается в подобии улыбки.       — Возможно.       Джинни сжимает её пальцы, всё ещё лежащие на плече. В ответ Флёр крепче прижимает ладонь и целует её в макушку.       — А теперь, — говорит она, отступая на шаг и хлопая в ладоши, — какие у тебя туфли? И что мы будем делать с волосами?       Джинни послушно отдаёт себя в надёжные руки сестры.