Живой портрет

Время перестало быть чем-то ощутимым. Дни текли, как густая краска — вязко, медленно, незаметно. Женя почти не спал. Глаза его блестели, как у человека, который давно не знает, где проходит грань между реальностью и бредом. Он убивал. Сначала — из необходимости, ревности и боли. Потом — из любопытства. Он искал способ, чтобы каждая новая душа вплеталась в полотно сильнее, глубже, оживала не только глазами, но и дыханием, чтобы пульс бился. С каждым разом становилось лучше. Он выверял пропорции крови, температуру воздуха, даже цвет ламп. Всё имело значение. Перекись водорода, перчатки, стерильность и даже резиновая одежда — все было под контролем. Он был осторожен. Чист как хирург. Богданов, воспитанный поколениями тех, кто умел убивать красиво, осторожно и жестоко. Он мыл ножи или другие предметы, тщательно протирая перекисью, чтобы следы крови не были, обрабатывал полы, сжигал одежду и уже ненужные тела. Каждый раз, когда очередная новость о пропаже человека мелькала в новостях, он только незаметно улыбался. Его никто не заподозрил. Никто не смог. Внизу, под домом, в потайном подвале, картины жили. Женя тщательно скрывал это место от Тэкджу. Глаза на холстах следили за ним. Дышали. Иногда казалось, будто в тишине он слышит их шёпот. Они просили внимания, ласки, прикосновений. Некоторые шевелились. Женя чувствовал себя богом, который может заставить их жить. Не тела, души.

***

Тэкджу, ничего не подозревая, жил с ним. Он всё чаще просыпался среди ночи, чувствуя тревогу, которой не мог объяснить. Дом будто имел странную ауру, которая заставляла человека сходить с ума. В темноте слышались странные звуки — тихие шаги, скрип пола, будто кто-то ходит под полом или за стенами. Иногда мелькал силуэт — мгновенно, на краю зрения, и исчезал. — Женя… — сказал он однажды утром, — ты не слышишь ночью ничего странного? Я часто просыпаюсь от странных звуков и..иногда в глазах мелькают тени.. Женя обернулся к нему, улыбаясь спокойно, мягко. Он понимал о чем речь. — Это наверное просто галлюцинации. Ты не привык ещё к моей квартире, к моему дому. Он старый, переделанный под новый дом, наверное из за этого тебе немного сложнее, — сказал он и подходя ближе, поцеловал его в висок. — Всё в порядке. Тэкджу хотел верить. Но тревога не уходила. Его друзья и коллеги из агентства исчезали один за другим. Поначалу он думал — просто странное совпадение. Потом — что-то большее. Заявления давно были поданы и расследования начались, но все безуспешно — улик не было, ибо убийца уже давно продумал план на перед. Ему предлагали подключиться к расследованию, но он отказался, под предлогом «я возьму отпуск». Хотел отдохнуть, прийти в себя. Женя казался убежищем, который способен стать якорем в трудных моментах. Тихим, нежным, немного странным в разных ситуациях, но своим. Родным.

***

Женя в последнее время стал особенно ласковым. Он часто садился к Тэкджу на пол, обнимая его за талию, зарываясь в живот. Он склонялся к его ногам, целовал их, будто поклоняясь. Иногда щекотал, смеялся, играя с ним, как ребёнок. Казалось бы — обычная привязанность, мягкая, домашняя и родная. Но внутри Жени росло что-то тяжёлое, навязчивое, горячее. Оно поднималось с каждым днем все сильнее и сильнее, сдавливая грудь. Я должен оживить картину Тэкджу. Я должен, должен, должен…Я ДОЛЖЕН ЗАСТАВИТЬ КАРТИНУ ТЭКДЖУ ЖИТЬ! Женя ночью мог часами глядеть на красивое лицо Тэкджу, гладя его по щеке указательным пальцем. Каждый раз, когда он смотрел на спящего Тэкджу, тело ныло от желания — не только физического. Он хотел навеки запечатлеть его. Чтобы Тэкджу не исчез, не состарился, не ушёл, не был ничьим. Никогда. Он не хотел снова потерять его, как в прошлых жизнях. Ни за что! Безумие Богдановых полностью съело его разум. — Ты знаешь, — говорил он как-то вечером перед сном, проводя пальцем по его щеке, — некоторые картины живут дольше людей. Может, в этом и есть настоящее бессмертие. Тэкджу тихо рассмеялся, не придав значения словам, а Женя смотрел на него с безумной нежностью.

***

Вечером, когда Тэкджу пошёл спать, он услышал слабый звук. Как будто ветер, но не ветер. Что то похожее на шорох, скрип и дыхание. Он спустился, босиком прошёл по коридору. Он заметил, что пол под холодильником имел странную форму. Жени дома не было. Он ушел на выставку. Тэкджу отодвинул холодильник и увидев квадратную форму, чуток приоткрыл дверцу. Дверца открылась с легким скрипом. лестница вела вниз. «Какие еще секреты я не знаю?» — подумал Тэкджу. Он колебался. Сердце стучало слишком громко. Он спустился по узкой лестнице вниз, туда, где пахло сыростью и краской. Стоял странный, гнилой запах. Тэкджу прикрыл нос рукой, повернулся и остановился. На стенах — десятки картин. Букально все из них — портреты. Женщины, мужчины, чьи лица были ему знакомы. Глаза картин выглядели живыми. Кожа — почти настоящая, теплая. Тэкджу сделал шаг ближе и почувствовал, как воздух сгустился. Казалось, что они смотрят на него все сразу. Он не понимал. Нет, скорее не мог осознать зачем он нарисовал всех людей с новостей и его знакомых. Главный вопрос: зачем хранил? Всё это казалось сном, безумной инсталляцией, чем-то нереальным. Вдруг, Тэкджу ощутив присутствие, обернулся, но не успел он разглядеть человека, как сразу же по его голове пришел удар, будто его ударили чем то очень тяжелым по голове. Тэкджу мгновенно потерял сознание.