Живой портрет

Тэкджу видел сон, необычайно яркий, будто реальней самой жизни. Перед ним — улицы старого Петербурга 1905 года. Воздух был прохладным, в нем смешивались запах мокрого камня и лошадиного пота от проезжающих карет. Мужчины в пальто, женщины в шляпках с вуалями, а среди них — он и Женя. Они шли рядом, оба в формальных костюмах: Тэкджу — в сером с высоким воротником, Женя — в черном пальто и перчатках. Их шаги звучали синхронно, как будто время само подстраивалось под ритм их единства. Они смеялись. Тихо, искренне, с той легкостью, которая бывает лишь в безмятежные годы юности. Женя в карете обнимал его за плечи, склонял голову к нему, шептал что-то на ухо — мягкое, едва различимое. Дома всё было тихо и тепло. В камине потрескивал огонь, отражаясь в стекле бокалов. Женя сидел на диване, Тэкджу читал что-то вполголоса — строки из книги, что держал в руках. Его голос был спокойным, мелодичным. Женя слушал его, чуть склонив голову, а потом мягко потянулся, коснулся его лица, щек, губ. Поцелуй был легким, как дыхание, а потом — страстнее, жаднее, будто кто-то боялся, что завтра их мир рухнет. Иногда они могли пропустить дела, встречи, важные собрания ради того, чтобы просто остаться вдвоем. Лежать на ковре у камина, говорить обо всем и ни о чем, прикасаться к друг другу как к произведению искусства. Это было настоящее счастье — чистое, тихое, почти невыносимо светлое. Однажды они пошли в библиотеку. Просторный зал, запах пыли и старых страниц. Женя медленно вел пальцами по корешкам книг, а Тэкджу читал вслух из какого-то тома о мифах древней Греции. В дальнем углу, где никого не было, Женя прижал его к полке, улыбаясь, и тихо поцеловал. Они смеялись, как подростки, тайно, чуть ли не шепотом. В том мире не было ни безумия, ни боли — только любовь и бесконечная привязанность. Но сон продолжился. Картинки сменялись — новые жизни, новые эпохи. Средневековье: Тэкджу — рыцарь в доспехах, Женя — герцог с тяжелым взглядом и тонкими пальцами, державшими его щеку перед боем. Вторая мировая: они в Лондоне, в форме, сидят на полу среди треска радио, смеются и пьют чай из жестяных кружек. Всегда — рядом, всегда — счастливы. И всегда — трагичный конец. Огонь, выстрел, кровь, смерть. Снова и снова, как цикл, из которого невозможно вырваться. Когда Тэкджу открыл глаза, белый свет больничной палаты ослепил его. Мир будто вернулся, но вместе с ним — пустота. Рядом сидел Женя. Он не спал, просто сидел, сжав его руку в своих ладонях. На его лице была усталость, но в глазах — боль и преданная тревога. — Ты… всё это время был здесь? — хрипло спросил Тэкджу. Женя кивнул, слегка улыбнувшись. — Конечно. Куда бы я ушёл? Тэкджу замолчал на мгновение, потом спросил: — Зачем ты хранишь картины у себя в подвале? Женя поднял брови, выражение его лица оставалось спокойным, но в глазах мелькнула тень непонимания. — Подвал? Что за подвал, Тэкджу? — он произнёс это мягко, почти ласково, но с таким реализмом, что Тэкджу сам усомнился в собственных словах. — Я… — он прикрыл глаза, — я видел картины. Странные. И силуэты… Я, что… — он запнулся. Женя, не отпуская его руки, чуть сжал её, наклонился ближе. — Когда я был на выставке, тебя позвали друзья выпить. Потом, кажется, был какой-то глупый челлендж, мне твои друзья сказали, что ты говорил, мол «смотрите и учитесь», затем упал и ударился головой, — он говорил спокойно, с легкой заботой в голосе. — Это в твоем стиле, если честно. Возможно, тебе просто приснилось. Слова звучали настолько убедительно, что Тэкджу замолчал. Он почувствовал, как сомнение просачивается внутрь. Может, и правда… сон?

***

Через несколько дней его выписали. Женя забрал его домой, заботливо помогая нести вещи. В квартире всё было на месте, но когда Тэкджу, оставшись один, решил проверить ту дверцу, ведущую в подвал, он обнаружил лишь гладкую стену. Ни дверцы, ни замка, ни даже намёка на контур. Будто её никогда не было. Женя же всё чаще сидел в своей студии. Он рисовал долго, с каким-то болезненным вниманием к деталям. На холсте был Тэкджу — с того утра, из сна: в сером костюме, со спокойным взглядом, с улыбкой, которая принадлежала другой эпохе. Женя смотрел на него, как на нечто святое, потом отложил кисть и тихо подошёл к Тэкджу. Он коснулся его плеча, опустил взгляд, поцеловал — сначала мягко, почти невесомо, а потом всё глубже, медленнее, так, будто хотел воссоздать каждое движение из прошлых жизней. Мир стал тихим, тёплым, как в их старых снах. Всё было нежно, спокойно. Женя улыбался — слишком спокойно, слишком тихо.