"Грейнджер, не убивай".

…Бормашина взвыла, как раненый фестрал. Драко вздрогнул. Даже через анестезию его тело знало, что сейчас будет вторжение — металлическое, высокочастотное, холодное. Он сжал подлокотники до побелевших костяшек. Пальцы замерли, как когти. — Открывай шире, — сказала Гермиона. — Я туда не с экскурсионным фонариком иду. Он подчинился. Он был весь — подчинение. Жертва на алтаре стоматологии. Первый контакт сверла с зубом — щёлк. Вибрация разошлась по челюсти, как удар молотом по полому дереву. Он не чувствовал боли — но мозг, сукин сын, всё равно посылал сигналы ужаса. "Ты умрёшь. Сейчас. Здесь. Под этой дрелью." Звук заполнил череп. Как будто весь мозг — это зуб, и весь мир — вибрация. — У тебя пульпа запущена, — говорила она между делом, — не удивительно, что болело. Что делал? Жевал гвозди? Он что-то пробормотал. Она в ответ включила пылесос — награда за попытку говорить. — Не мешай. Ещё чуть-чуть — и ты свободен. Ну, как свободен… С временной пломбой. Он снова вздрогнул — сверло коснулось нервной камеры. — Не дёргайся. Тут миллиметры. Я волшебница, конечно, но не хиру́рг на велосипеде. Она работала быстро. Точно. Даже грациозно. В каждом движении — резкость дирижёра, но не жестокость. Он, как в полусне, чувствовал, как летит время. Сверло. Пауза. Пылесос. Снова сверло. Вода. Вата. Её дыхание через маску. Где-то на пятнадцатой минуте — он просто сдался. Расслабился. Отключился от тревоги. Это было не мужество, нет. Это было поражение с оттенком облегчения. Он сдался Гермионе. И от этого стало даже… спокойно. Когда она выключила прибор, в кабинете воцарилась тишина, оглушительная и плотная, как после шторма. — Готово, — сказала она. — Не герой, но и не трус. На троечку с плюсом. Он выдохнул. Потом всхлипнул — не от боли, а потому что, чёрт побери, выжил. Она сняла перчатки. Хлоп. Второй хлоп. — Посиди, не вставай резко. У тебя вся кровь в пятках. Он молчал. Глядел в потолок, как на небо после бури. — Малфой, — сказала она мягче. — Я вижу, как тебе было страшно. Это нормально. Он мотнул головой. — Не отрицай. Видно по ушам. Они белые. Она подошла. Достала зеркало. — Посмотри. Всё — сделано. Аккуратно. Чисто. И больше тебя не трону — сегодня. Он посмотрел. Не в зеркало. На неё. — Спасибо. Она усмехнулась, убирая зеркало. — Ну вот. Уже говоришь. А то думала, язык от страха парализовало. Он попытался улыбнуться. Неловко. С перекошенной анестезией. — И всё-таки ты… — Что? Он замялся. — …садистка. Она рассмеялась. Первый раз за день — по-настоящему. Смех был короткий, но живой. — Я просто стоматолог, Малфой. Это ты — ятрофоб. Мы оба при своём. Он кивнул. Медленно. Как человек, получивший второй шанс. — Умница, — снова сказала она, уже снимая маску. — Потому что остался. Потому что не сбежал. Даже если хотел. Это и есть взрослая храбрость. Он не знал, что сказать. И потому просто сел тише. Она выключила лампу. Свет погас. Только мягкое освещение в углу кабинета. — На сегодня — всё. Запишись на осмотр через две недели. Или найди повод снова испугаться — и вернуться. Он поднялся. Медленно. Не потому что боялся — а потому что в этом кресле осталась его трусость. Он ушёл, не оглядываясь. А Гермиона осталась. Убирала инструменты. И думала о том, что у каждого есть нервы. Даже у бывших слизеринцев. И, пожалуй, особенно у них.